РусГер, который мы заслужили

      — Гилберт!       Возмущенный возглас Людвига раздался по квартире.       — Да что ты хотел от меня? — Байльшмидт развёл руками, не понимая возмущения брата — Что ещё я должен был сделать, когда этот двухметровый подсолнух сказал, что ты ему нравишься? Это была естественная реакция, попытка тебя защитить, я старший брат, я должен был!       — Ты не должен был пытаться скинуть его с крыши!       Буквально час назад Гилберт с ужасно серьёзным лицом позвал Людвига на ужасно серьёзный разговор, который закончился в итоге откровениями Гилберта, что он, впервые услышав о чувствах Брагинского, настолько растерялся и перепугался, что не придумал ничего лучше, чем столкнуть его с крыши, на которой они сидели. Иван, благо, выжил, он и не такое проходил, но после этого весь день обиженно утверждал, что к Гилберту ближе, чем на километр, не подойдёт, и чтоб на крыши его больше не звали.       Впрочем, это не помешало ему уже на следующий день самому тащить Гилберта на эти самые крыши.       Гилберт развёл руками, мол, ничего не знаю, так надо было, Людвиг устало вздохнул. Его брат неисправим.       — Но мы вернёмся к тому, ради чего я всё это и устраивал, — вдруг посерьёзнел Гилберт и посмотрел Людвигу в глаза — Ты любишь его?       И Людвиг задумался. Гилберт задал очень хороший вопрос.       Всё прошло как-то...слишком быстро. То есть в воскресенье он убегал от гопника с трубой, а в пятницу пошёл с этим гопником на свидание? Не этого ты от себя ожидал, Людвиг, точно не этого.       Плохо ли это? Людвиг не знал.       Но с Брагинским было как-то по-своему хорошо, тепло, что-ли?       Нужное слово пришло на ум быстро. Комфортно.       С этим бандитским авторитетом, выращивающим подсолнухи и, возможно, коноплю на подоконнике, укравшим как-то раз голубя, используя его теперь как почтового, вырывающим шутки ради водопроводные трубы было комфортно.       Но вот можно ли назвать это любовью? Не симпатией, а именно любовью?       И этого тоже Людвиг не знал.       — Я.. — он открыл рот, но его прервал резкий и громкий звук какой-то музыки. С улицы, кажется.       — Кто ж там горланит... — Гилберт возмущённо засопел и подошёл к окну.       Уже через секунду он оттуда убежал, заливаясь диким хохотом и крича что-то про то, что это к Людвигу пришли.       Младший Байльшмидт, догадываясь, кто это может быть, вздохнул и с лёгким волнением выглянул в окно.       И его чисто немецкая воспитанность куда-то пропала.       Он ахуел.       Потому что прямо посреди их двора, с бумбоксом и раскиданными вокруг розами, стоял на одном колене Иван Брагинский собственной персоной, на весь Санкт-Петербург вещающий о том, что, где Людвиг проходил — там упала звезда, светила луна и играла волна. И красовавшаяся на дороге надпись "Людвиг, Ich liebe dich!", очевидно, была его, Ивана, авторства.       Пока бесстыдно ржущий Гилберт снимал этот перфоманс потомкам на показ, Людвиг медленно, но верно понимал, что нет, не просто симпатия. А очень даже Liebe.