Твой, Уильям/Yours, William

Я так долго ждал,

Моей любовной вибрации,

И я танцую сам с собой.

Billy Idol — Dancing With Myself

Ночь была недоброй, как она и предполагала, только перед рассветом ей удалось поспать несколько часов. Сонно Баффи начала одеваться в тусклом предрассветном свете, возясь со своим викторианским нижним бельем. Это всего лишь нижнее белье, в прямом смысле этого слова, размышляла она. Оно прикрывает твои интимные места, но странным образом. Во-первых, панталоны спускались ниже ее колен. И, чтобы усилить странность, у них была прорезь посередине, между ног - предполагалось, что это поможет справлять нужду, но это придавало определенную пикантность всему этому делу. —Элизабет! — крикнула Дженни, прервав ход мыслей Баффи, относительно дизайна нижнего белья 19 века. Она в спешке накинула на себя платье служанки, объемное нижнее белье все еще было у нее в руках. "Нет времени надевать это сейчас," — подумала она, устремляясь на звук выкриков Дженни. Из комнаты миссис Пратт доносились звуки паники, и Баффи помчалась через холл туда. Она вошла в комнату и обнаружила, что все домочадцы, включая Уильяма, толпятся вокруг кровати миссис Пратт. Выражение их лиц выдавало серьезную озабоченность. Баффи посмотрела и увидела, что миссис Пратт лежит неподвижно, ее дыхание особенно затруднено, глаза закрыты. —У нее была очень трудная ночь, — наклонилась к ней Дженни —Говорят, мистер Уильям пробыл с ней последние несколько часов, я слышала. Собираются отправить ее к доктору Гуллу и потом, возможно, снова в больницу. —Могу ли я что-нибудь сделать? — спросила она. —Не могла бы ты, пожалуйста, упаковать несколько вещей для моей матери, Элизабет, — сказал Уильям монотонным голосом. —Ночная одежда, туалетные принадлежности. Я полагаю, доктор Гулл примет ее снова. Джек прибыл с экипажем, Дженни? Дженни подбежала к окну. —Да, мистер Уильям. Он просто подъехал с торца. Баффи беспокоилась, что ей придется искать подходящий чемодан, но ей повезло, она нашла небольшой саквояж в первом попавшемся месте, в гардеробе. Она быстро наполнила саквояж ночными рубашками, халатом, тапочками и туалетными принадлежностями, которые могли понадобиться миссис Пратт. В конце она положила экземпляр «Разума и чувств» и маленькую миниатюру Уильяма, которая находилась на прикроватной тумбочке миссис Пратт. За бурной деятельностью она не заметила, что все уже покинули комнату. Выглянув в окно, она увидела, как Уильям несет свою мать через сад в направлении ожидающего их экипажа. Застегнув саквояж, Баффи поспешила выйти из комнаты и спуститься по лестнице. Когда она подошла к экипажу, Уильям стоял под моросящим дождем и разговаривал с Джеком, который сидел на месте извозчика. Не желая беспокоить его, она открыла дверцу кареты и положила саквояж внутрь. Миссис Пратт лежала, откинувшись на угол и хрипло дыша. Глаза по-прежнему были закрыты. Мысли Баффи невольно вернулись к тому моменту, когда она наблюдала за собственной матерью в похожем состоянии, её мама вот так же закрыла глаза и ушла из этого мира. И мама Уильяма, может, не сегодня и не завтра, но скоро тоже его покинет. Она почувствовала, как знакомая боль накатывает на нее. А потом его рука мягко опустилась на ее плечо. Даже в отчаянии очень скромный в своих прикосновениях. Уильям взял ее за локоть, чтобы отвести в сторону, а он сам мог подняться в экипаж. Она быстро отошла назад. —Спасибо, Элизабет. Джек цокнул, когда лошадь тронула экипаж, уносивший Уильяма и миссис Пратт вниз по улице и скрывшийся из вида. Остальные домочадцы: Дженни, миссис МакЛафлин и Баффи, стояли в оцепенении под дождём.

***

Остаток дня прошел, как в тумане. Она продолжала заниматься бесконечной рутиной, но серое моросящее небо соответствовало ее душевному состоянию. Выбивание грязи из ковров, натирание маслом деревянных полов, чистка каминных решеток. Физически это было почти облегчением. Это было мучительно и изнурительно, и это полностью отвлекало ее от всего. Они ничего не слышала о состоянии миссис Пратт на протяжении всего дня. Во времена до появления мгновенных сообщений и телефонов домочадцы, похоже, довольствовались тем, что не знали. В разговоре с Дженни Баффи выяснила, что это был не первый подобный инцидент. Миссис Пратт уже болела столь тяжело в прошлом и была помещена в больницу на несколько дней. Хотя ее туберкулез был неизлечим, Уильям был полон решимости обеспечить ей наилучший уход, на который он был способен, в оставшееся время. Было 10 часов вечера, и все остальные уже разошлись по домам. Баффи осталась одна в гулком доме Праттов. Как бы она ни была измотана после целого дня рабского труда и предшествующей бессонной ночи, Баффи со сном была не в ладах. Библиотека, расположенная между комнатами Уильяма и его матери, казалась немного менее тоскливой, и она очутилась там, расхаживая по всей комнате, ее мысли были заняты Уильямом. Притормозив, она замерла у двери в его комнату, которая всегда оставалась закрытой. Она повернула ручку и открыла дверь. Это дало ей странное чувство успокоения - увидеть его комнату. Комната была отражением своего хозяина: двери закрыты, необходимые вещи были аккуратно сложены. На самом деле, это была очень непримечательная комната. Строгая. Кровать, мягкое кресло, пара столов и гардероб. Единственным намеком на того, кто тут обитал, были книги стихов, аккуратно сложенные на краю стола. Расстроенная, Баффи взяла свой тонкий томик поэзии Элизабет Барретт Браунинг и, вернувшись села в кресло, пытаясь отвлечься от своих тревожных мыслей. Но ее размышления возвращались к Уильяму. Что он делает сейчас? Находится возле своей любимой мамы, без сомнений. Ощущает переполняющую его панику, это чувство потерянности, которое Баффи так хорошо знала. Это отчаянное желание удержать женщину, которая дала тебе жизнь, и видеть, как стремительно приближается финал. Когда она потеряла маму, у нее были Скуби, ее сестра, Джайлз. Она была окружена любящей поддержкой. Он был одинок и обеспокоен, и кто у Уильяма есть сейчас? С кем он мог быть самим собой? Его круг общения состоял из кучки претенциозных придурков, а его дом был заполнен наемным персоналом. Кроме мамы, у него никого не было. Никто не знал его по-настоящему, если не считать Баффи. Вопрос в том, рассчитывает ли он на Баффи? Откинувшись на спинку кресла, она вздохнула. На это нет ответов. Нет способа успокоить его. Нет способа облегчить его боль. Она сидела в тишине, при тусклом газовом освещении, и пребывала в некоем подобии дремоты.

***

Она медленно просыпалась от тихого звука шагов. Шаги и шорох доносились со стороны комнаты миссис Пратт. Она была достаточно хорошо знакома с домочадцами, чтобы быстро определить по шагам Уильяма. Газовые лампы на стене потухли, пока она спала, но луна освещала достаточно ярко темную комнату, чтобы разглядеть часы в углу. Было уже за полночь. Несмотря на облегчение от того, что он вернулся домой, она не знала, что ей делать. Должна ли она попытаться утешить его? Может, ей не стоит ничего говорить и позволить ему заснуть после этого утомительного дня? Баффи встала и тихо пошла через комнату к двери, не зная, какой вариант она выберет, даже когда шла. Шаги теперь доносились из холла, поскольку Уильям шел в свою комнату. Баффи замерла и посмотрела в сторону двери, которую она открыла ранее. На дверь, которая должна быть закрыта. Уже поздно что-либо предпринимать сейчас. Поскольку дверь открывалась в библиотеку, была большая вероятность, что он не заметит этого в темноте. Она нервно закусила губу и сделала шаг назад, в тень комнаты. Возможно, если бы она смогла увидеть его, понаблюдать за ним, хотя бы мгновение, она смогла бы лучше оценить его настроение. Решить, стоит ли попытаться с ним поговорить или просто оставить его в покое. По правде говоря, она волновалась за него весь день и страстно желала просто взглянуть на него, чтобы успокоить себя. Она услышала щелчок двери его спальни и ждала, когда он попадет в поле ее зрения через щель в двери. Как и в библиотеке, единственным источником света в его комнате был лунный свет, льющийся из окна. Обзор комнаты был невелик, но позволял ей видеть большую часть кровати и мягкое кресло, стоявшее у окна. Баффи ждала и дышала очень тихо. Постепенно идея затаиться возле открытой двери в полночь, стала казаться не такой блестящей и все более похожей на преследование. Тем не менее, с этим уже ничего нельзя было сейчас поделать. Прошло совсем немного времени, прежде чем Уильям бросил пиджак на кровать. Не похоже на аккуратного Уильяма. В тех редких случаях, когда она заходила в его комнату для уборки, она всегда находила его вещи тщательно сложенными. И тут - маленький дар от Власть Предержащих - он подошел к креслу у окна, где она могла рассмотреть его профиль - его взгляд бы устремлен на залитый лунным светом сад. Даже в тусклом свете она видела, что он измучен: морщинки беспокойства появились на его лбу всего за один день. Его волосы были взъерошены из-за привычки дергать их, когда он нервничает. Без всякой команды со стороны мозга ее ноги направились к нему в темноте. Но затем мозг восстановил управление и остановил их. Дурацкие ноги. Это было бы крайней глупостью с ее стороны. Мысль он том, что она скрывается в темноте, была бы слишком тревожной для правильного викторианского мужчины, у которого и так был очень напряженный день. Сейчас нужно было дождаться, пока он уснет, и выскользнуть из библиотеки. Она отступали назад в темноту, ожидая. И смотрела, потому что, ну, она уже была там. Не навредит же наблюдение, не так ли? В одной руке он держал стакан, наполненный жидкостью янтарного цвета. Его любимый виски, без сомнения. В другой - какую-то белую одежду, которую она не могла распознать в тусклом свете. Он пристроил виски и одежду на край стола и аккуратно положил свои очки рядом. Затем она начал расстегивать застежки своего жилета. Она никогда не видела «наглухо застегнутого» мужчину без жилета и тайно улыбнулась себе в темноте. Он стянул с себя жилет и бросил его поверх пиджака, который снял ранее. Его руки двигались, расстегивая пуговицы на белой льняной сорочке, которая быстро присоединилась к груде одежды на кровати. Затем последовала его исподняя рубаха. Его профиль был обращён к ней, но когда он развернулся, она увидела такую знакомую грудь с крепкими мускулами под бледной кожей, которая мягко светилась в лунном свете. Занятия боксом сформировали тело человека, который не был особо похож на застенчивого английского поэта. Затем, вместо того чтобы сделать то, что она ожидала, и забраться в постель, он опустился в кресло, его рука потянулась к предметам, которые он ранее положил на стол. Однако он проигнорировал виски и взял белый кусок материи. Она видела, как его пальцы перебирают складки ткани, почти лаская ее. Рядом с окном свет был ярче, и Баффи сделала тихий шаг ближе, чтобы посмотреть, что именно Уильям держит в руках. Постепенно пришло осознание. Это было что-то, что он просто взял в руки, находясь в комнате матери. Что-то, что она забыла в своей утренней панике. То, что она забыла надеть в начале дня: ее панталоны. О, Боже мой. Униженная, она не смогла выносить этого зрелища. Но и отвести взгляд она тоже не могла. Знал ли он, что они принадлежат ей? Она была достаточно знакома со стиркой, чтобы быть в курсе, что даже в нижнем белье классы строго разделены. Ее было из простого белого муслина, в то время как принадлежащее его матери было другого уровня. Ах, но то, что она знала, что это ее то-что-она-называла-трусиками, не означало, что Уильям был в курсе этого. —Элизабет, — вздохнул он из другой комнаты. Она в панике подняла голову, но увидела, как он все еще сидит, все еще в профиль, и рассматривает ее нижнее белье в лунном свете. Очевидно, он знал. Что же, не таким она ожидала окончания своего дня. Не в силах сделать что-либо еще, Баффи смотрела в темноту. Он приблизил муслиновое одеяние к лицу почти благоговейно. Откинувшись и прикоснувшись тканью к щеке, он закрыл глаза и вдохнул. —Твой запах, Элизабет. Его голос был низким и, тем не менее, прекрасно разливался в тишине дома. Баффи тихо сглотнула. —Это неправильно. Я знаю это, — вздохнул он. Пальцы его правой руки продолжали играть с ее полотняным нижним бельем, в то время, как его левая рука начала медленно скользить по обнаженной груди, пока не добралась до пояса брюк. Почти лениво он начал расстегивать ширинку. Милостивый Зевс. Все идет к тому, о чем она подумала? Ни разу, за все время их долгих и развратных отношений она не видела, чтобы он мастурбировал. Даже в профиль она могла видеть выпуклость в его брюках, когда его пальцы расстегивали пуговицы. Он дернул в сторону пояс брюк, пробрался через ширинку к собственному комплекту викторианского нижнего белья, чтобы просунуть свой член через отверстие в материале. Его член был полностью возбужден, и, боже правый, неужели он всегда был таким огромным? Правда, Баффи не видела его уже целую вечность, но она думала, что у нее лучшая память, когда дело касалось размеров. Неохотно она отвела взгляд от его паха, чтобы оценить выражение его лица. Его глаза была закрыты, губы слегка приоткрыты, лицо было залито лунным светом. Он даже не прикасался к своему члену. Он просто освободил его, а потом просто сидел, откинувшись на спинку мягкого кресла, играя с ее панталонами при свете луны. Он снова приблизил прозрачную ткань к своему лицу, и она увидела, как шевелятся его губы. Он что-то бормотал, но так тихо, что даже в безмолвном доме она не могла разобрать, что именно. Он держал правую руку на своей обнаженной груди, прямо там, где находится сердце: удивительно милый поступок. Непроизвольно она подошла на несколько шагов ближе к двери. На этот раз мозг ее не останавливал. На этот раз она не остановилась. Медленно Уильям отодвинул нижнее белье от своего лица и поднес его к паху. Держа "трусики" на несколько дюймов выше паха, он осторожно провел мягким материалом по всей длине своего члена. Негромко он издал звук «хссс», когда делал это. Он открыл глаза и посмотрел вниз на нижнее белье, которое дразнило его набухший член, легкая улыбка играла в уголках его губ. —Я плохой, плохой человек, — тихо сказал он, но улыбка не покинула его лица. Одной рукой он проводил бельем по всей длине своего ствола, другой перебирал складки ткани. Затем, ловкие пальцы нашли прорезь, открывающую ту часть панталон, где была бы ластовица, не будь они сделаны в этой странной викторианской манере. Его палец провел по краю разреза, он закрыл глаза и откинулся обратно на спинку кресла. Со вздохом он просунул свой член через часть нижнего белья без ластовицы, поглаживая мягким материалом по кончику. Объемное одеяние облегало его пах, его набухший член выступал из центра. Левой рукой он начал выполнять дразнящие движения по всей длине своего члена. Спокойные движения вскоре сменились более энергичными и амплитудными ласками. Лунный свет отбрасывал глубокие тени под его скулами, и с его закрытыми глазами и выражением необузданной сексуальности, написанной на его лице, она больше не видела во всем этом Уильяма. Она смотрела на Спайка. Тонкие пальцы поглаживали его ствол, слегка дергая его, бедра немного приподнимались при движении руки вниз. Его правая рука переместилась, чтобы заняться кончиком члена, сжимая и дразня головку пальцами, в то время, как левая рука продолжала скользить по стволу все более быстрыми движениями. Его дыхание становилось все глубже и быстрее. Глаза по-прежнему закрыты. Выражение лица - восторженное. Она шагнула чуть ближе. Ее ноги выводят ее из темноты и четко ставят ее на дорожку лунного света. Его кульминация должна была вот-вот наступить. Она, может, не знала своего места в этом викторианском мире или что делать, чтобы спасти Уильяма. Возможно, она даже не знала, кто такой Уильям. Но она знает одно. Она знает этого мужчину. Этого великолепного сексуального мужчину. Боже мой, как она скучала по нему. Он издавал тихие, стонущие звуки «ах», когда его рука короткими, почти бешеными движениями проводила по члену. —Ах, ах, Ахлизабет, — воскликнул он почти с отчаянием, когда струйка спермы вырвалась из кончика его члена, жемчужные бусинки повисли в лунном свете, а затем упали обратно вниз и попали на тыльную сторону его влажной руки. Изнуренный. Совершенно изнуренный, он оставался неподвижным в лунном свете. Откинувшись в кресле, он держал рукой свой член; ее нижнее белье все еще лежало вокруг его паха, подобно одеялу. Она не могла пошевелиться. Она могла только удивленно смотреть на этот необычный образ руки, члена и нижнего белья. Только когда она услышала его резкий вдох, она поняла, что больше не скрыта в темноте. Что она зашла в поле его зрения и… Она быстро подняла взгляд на его лицо, но было уже поздно. Проклятье, слишком поздно. Его глаза больше не были закрыты, он больше не был в профиль, он смотрел прямо на нее широко открытыми глазами. Взгляд, полный ужаса. Не просто ужаса. Ужаса, стыда, вины и всех плохих эмоций, о которых она только могла подумать. Он тут же разорвал зрительный контакт и вскочил на ноги, натягивая брюки быстрее, чем она считала возможным. Подбежав к дверному проему, он захлопнул дверь. А потом наступила тишина. О, святые угодники. И что теперь?