Твой, Уильям/Yours, William

Я сыграю с тобой шутку, и ты должна посмеяться,

Я разобью тебе сердце, и ты должна спросить,

Тот ли это путь, что вернет нас назад?

Я не знаю, честно.

Zwan — Honestly

В девять часов следующего вечера Баффи вышагивала по коврам библиотеки. Она крепко держала ключ в руке, но не представляла, как вернуть проклятую вещь Уильяму. Тусклый свет фонаря, льющейся из-под двери в его комнату, дразнил ее. Слабые звуки его движения по ту сторону деревянной двери оставляли его в нескольких сантиметрах от нее, но дотронуться до него было невозможно. Однако большая боязливая кошка Баффи не могла заставить себя приблизиться к двери в течение последнего часа. Чем больше она думала о том, какой путь выбрать, тем больше запутывалась. Пути превратились в путаницу в ее голове, все они, казалось, соединялись и множились, чем больше она о них думала. Какой бы путь она ни выбрала, казалось, что она еще больше запутает их отношения и ещё больше подорвет его уверенность в себе. Из комнаты Уильяма послышался громкий стук, затем обрывки бормотания. Для тихони Уильяма он вел себя очень бурно в эту ночь. Маленький серебряный ключик сверкал в полумесячном свете, неподвижно и безмятежно лежа на ее ладони. Она держала ключик от его члена, одновременно теряя ключ от мужчины. Спайка, она знала. Спайка она понимала так же хорошо, как и себя. Не этого мужчину. Ключ к Уильяму был до безумия неуловим. Неужели этот мужчина был так не похож на Спайка? Она наблюдала за ним, когда он был пьян, когда он ослабил бдительность в тот вечер, когда они говорили о боксе - в тот вечер он позволил маске немного сползти. Показал ей человека под ней, того, кто был не совсем тем, кем его заставляло быть общество. Это парень сейчас был очень далеко, он был надежно спрятан ото всех. Она услышала громкий стук из его комнаты, затем - звук скольжения. Ключ подмигнул ей в тусклом свете комнаты, напоминая: «Он ищет меня, ты знаешь». —Заткнись, я знаю, — прошипела Баффи в ответ. «Если у тебя было бы все время мира, ты не сможешь найти правильный способ сделать это. На самом деле нет правильного способа сказать: "Хотите, я от вашего пениса ключ верну?" Ты просто должна взять себя в руки и сделать это, мисси.» — фыркнул на нее ключ в темной комнате. Для неодушевленного предмета он говорил чертовски много. Она услышала звук передвигаемой тяжелой мебели: приглушенный треск, а затем резкий взрыв ругательств. У нее не было времени, чтобы найти правильные слова, правильного способа сказать это. Вернее, у его пениса не было на это времени. Великий поиск ключа разразился с новой силой, и ей надо было попасть туда и положить этому конец. Она вышла в коридор и встала перед дверью. Это было разумнее - подойти к его спальне со стороны холла. Зачем лишний раз напоминать о той ночи? О той невероятно жаркой и интимной ночи? Она должна просто сделать это. Она должна была вернуть ему ключ и как-то начать разговор о сексе. Где-то внутри этого мужчины было то самое чувственное создание, которое научило ее девяносто девяти процентам того, что она знала о человеческой сексуальности. «Сделай это уже,» — сказал сварливый маленький ключик, тогда она сжала руку в кулак, поднесла его к двери и заставила постучать. Легкие шорохи, доносившиеся из-за двери, тут же прекратились. «Тук-тук» — повторила ее рука. —Да? — поинтересовался он из-за двери. —Это Элизабет. Мне нужно поговорить с вами минутку. —Сейчас неподходящее время. —Это займет всего минуту, Уильям. Она сохранила легкий и дружелюбный тон. Видишь? Здесь нечего бояться! Выходи, выходи, где бы ты ни был. —К сожалению, я не могу. Баффи ударила ногой в дверь и вскрикнула от боли. Черт, как же ей не хватало силы истребительницы. Этот раздражающий, разочаровывающий мужчина все еще способен нажимать на ее слабые места? Даже сто с лишним лет назад, даже будучи человеком, он мог найти эти скрытые внутри нее струны и хорошенько дернуть за них. Хуже всего то, что он, похоже, даже не осознавал, что делает это. Все же в игру с нажатием на слабые места, играть могли двое. —Уильям, я хочу поговорить с вами. Мы можем поговорить, крича через дверь, если хотите, но это потревожит вашу мать. Или вы можете открыть эту чертову дверь. Это ваш выбор. Щелкнула задвижка, и дверь медленно открылась, а Уильям скрывался позади. Его комната выглядела слегка потрепанной, не в духе Уильяма. Книги разбросаны на полу, одежда валялась беспорядочными грудами. Вкрадчивый, слишком разговорчивый ключ, который она крепко сжимала к руке, казалось, спрашивал: «Разве тебе не стыдно, Баффи?» И ей было. Ей действительно было. Она с улыбкой повернулась лицом к Уильяму. Он неловко стоял у двери, его волосы были эффектно взъерошены, а обычно аккуратный жилет выглядел хуже некуда. Его взгляд был решительно устремлен в пол. Лучше сразу перейти к делу, верно? Это было в стиле Баффи. Не валяй дурака, просто приступай к делу. И все же она продолжала молчать. Господи, это было так неловко. Зачем она вообще взяла эту проклятую штуку? Она как раз собиралась что-то придумать, действительно собиралась, что-то элегантное, изящное и очень тактичное, когда вместо нее заговорил он. Он по-прежнему смотрел в пол, но все равно начал говорить. —Я понимаю, почему ты злишься, Элизабет. Видит Бог, понимаю. Уверяю тебя, твое отвращение в равной степени совпадает с отвращением, которое я испытываю к самому себе. —О, нет! Нет-нет, Уильям. Вы правда не поняли. Это не то, почему я злюсь… —Это был мерзкий поступок. Стыдно и отвратительно, и… — он замолчал, не отрывая взгляда от земли. Неужели она сделала это с ним? Он сотворил это с собой сам? Почему? Почему это всегда так происходило с ним? Это тупик? Это постоянно расхераченная проводка отношений, которые то и дело возвращаются назад на очередном обрыве? Она так ясно видела его своим внутренним сознанием, весь тот момент их отношений, когда он стоял перед ней окровавленный и в синяках, опустив глаза. С разницей более века, будучи человеком, но он, тем не менее, совершает те же самые знакомые чертовы шаги. Ничего не выйдет, если только один из них, тот, кто должен знать лучше, не научится пробовать новые шаги и не сломает проклятый шаблон. Не уверенная в шагах этого нового танца, и удивляясь себе, она направилась к нему. —Уильям, — сказала она, ее голос был спокойный сейчас, даже терпеливый. — Это я должна извиниться перед вами. Он удивленно посмотрел на нее. Боже, как же она скучала по этому прекрасному лицу. До этого момента она не понимала, насколько сильно. Он смотрел на нее, не отрываясь, раздвинув губы, учащенно дыша, но встречая ее взгляд. Он тоже не знал шагов этого танца. —У меня есть кое-что, что принадлежит вам. Она вложила ему в руку маленький серебряный ключик. Как поразительно, что этот новый танец, казалось, предполагал полную честность. Баффи было совершенно не по себе от этого; у нее было ощущение, что Уильяму тоже. К черту торпеды, полный вперед. —Я нашла это вчера. Нет. Не совсем, — дурацкий новый танец с этой дурацкой честностью. —Я взяла этот ключ у тебя вчера, Уильям. —Зачем ты взяла имущество, которое тебе не принадлежит? — он был сильным, прямым и честным. Быстро учился, когда дело касалось новых танцев. Какой сюрприз. —Потому что я пыталась найти способ поговорить с тобой о приборе, который ты купил для твоего… ну, ты понимаешь… Она покраснела и перевела взгляд на его пах, внутренне поморщившись. Хотя она хорошо справилась с честной частью программы этого вечера, тактичная часть мероприятия оставляла желать лучшего. —Давай вернемся к этому, — весело сказала она. —Хорошо, итак, эммм… событие, которое произошло, когда я хммм… наблюдала за тобой в лунном свете с моим ээээ… СОС! СОС! Она не знала этих шагов. Что это был за танец? Макарена из ада? —Как я уже говорил, мои действия были непростительны, и я предпринимаю шаги, чтобы гарантировать, что это не повторится. —Уильям, то, что ты делал, не является неправильным и ужасным. Ты 28-летний девственник. Ты или будешь мастурбировать или взорвёшься от накопившегося напряжения. Это очень распространённое явление. Примерно девяносто восемь процентов всех мужчин делают это. —Как ты можешь знать о таком… Подавленная душная часть Уильяма мужественно пыталась появиться вновь. Так трудно выучить новый танец, когда старые танцевальные па были знакомы и надежны. —Женщины делают это тоже. Я делаю это, Уильям. Он смотрел на нее, мерцая в газовом свете, его рот сложился в маленькую букву «о» от удивления. —О, я знаю. В этом веке женщины воспринимаются, как пустые сосуды. Никаких мыслей. Никакой страсти. Но это неправильно. Мужчины думают, что мы не задумываемся о сексуальности? Что когда мужчина «оскверняет» наше тело, мы должны «лежать на спине и думать об Англии». Но это не то, что делают настоящие женщины. Она видела, как он сглотнул. Его кадык слегка дернулся, а затем он посмотрел на нее, слегка склонив голову набок. —Уильям, я точно не лежу на спине и не думаю об Англии. Я думаю о тебе. Как ты выглядел в лунном свете. При этих словах он удивил ее и, похоже, самого себя, сделав один шаг к ней (Могу я пригласить на этот танец?). И она посмотрела в его лицо, светлое от возможностей, и улыбнулась (Я бы с удовольствием). —Ты думаешь обо мне? Она потянулась, чтобы взять его за руку. Простой жест, элементарный. Я здесь. Друг-Наперсница-Возлюбленная. Я с тобой. И он улыбнулся в ответ. —Я не знаю, что делать, Элизабет. Я не знаю, как… быть, когда я рядом с тобой. Ты меня просто ошеломляешь. Должен признаться. Она подняла его руку, все еще сцепленную со своей, почти как для начала вальса, и поднесла ее к губам, чтобы поцеловать тыльную сторону. Странный жест, она знала. Но не совсем зная, как действовать, она импровизировала, как могла. Она услышала его резкий вдох, а затем его руки обхватили ее талию, притягивая ее еще ближе. Она прижалась к его груди, касаясь кончиками пальцев его затылка и перебирая завитки его волос. (Ты прекрасно танцуешь.) Положив голову ему на грудь, она могла слышать тихое ту-туд, ту-туд - стук его сердца, и это доставляло ей какую-то ошеломительную радость. Приподняв голову, она прижалась носом к его челюсти, прокладывая дорожку эскимосских поцелуев к его подбородку, что опять же было очень странным и несексуальным поступком. Так почему же она чувствовала, как его тело содрогнулось от ее прикосновений? —Элизабет, я не знаю… я не знаю, что делать. Что… что ты хочешь от меня? —Как насчет того, чтобы хоть раз подумать о том, чего хочешь ты? Она отстранилась, чтобы заглянуть ему в глаза. Широкий голубой и моргающий взгляд на нее, за стеклами очков, которые уже начали слегка запотевать. Она аккуратно сняла их и положила в карман его жилета. Приложив ладонь к гладкой плоскости его щеки, она посмотрела в его глаза и спросила: —Чего ты хочешь, Уильям? —Я не знаю. Я не знаю, что делать, что делать в этой… ситуации? —Речь идет не о том, что ты должен делать. Речь идет о том, что ты хочешь делать. Что ты хочешь сделать прямо сейчас, Уильям? Он рассмеялся. Это было незатейливо и просто, и взгляд его глаз был не совсем Уильяма, но и не Спайка. Он был новым творением внутри, свежим и только что родившимся. —Что я хочу сделать, иными словами, я бы очень хотел… потрогать твои волосы. (Ты божественно танцуешь.) Осторожно она взяла его руки и положила их себе на голову. Она видела их образы, отражающиеся в окне его спальни: она, обнимающая его за талию, и он, держащий обе руки на ее голове. Они были самыми необычными партнерами по танцу. —Я должен… продолжать? — его голос был одновременно полон надежды и страха. —Конечно, — ответила она с улыбкой. Очень осторожно, точными движениями Уильям начал вынимать шпильки из ее волос. Когда каждая прядь волос освобождалась из ограничивающего пучка, он укладывал ее почти благоговейно. Как только волосы были полностью распущены, он начал осторожно проводить пальцами по ним. Его взгляд был таким пристальным; он выглядел почти как ученый, открывающий новый вид. —Должен признаться, я очень долго мечтал прикоснуться к твоим волосам. Она провела кончиком пальца по его нижней губе. —Я знаю. Ты сказал мне, когда был пьян. —Боже милостивый. Когда я рядом с тобой, я совершенно не могу соблюдать приличия, а это… —Замечательно. Ты должен продолжать в том же духе. Затем он сделал глубокий вдох, как человек вдыхает перед прыжком с очень высокого трамплина. Одна рука продолжила играть с ее волосами, а другая переместилась чуть ниже ее подбородка. Он наклонился, заставляя встретиться с ним взглядом. Его робкие губы коснулись ее в нежном поцелуе, его рот был таким теплым и живым. Она широко улыбнулась ему: стены рухнули, а возможности широко открыты. —Это было чудесно, Уильям. Она приподнялась, касаясь своими губами его губ, сначала нежно, а затем углубляя поцелуй. Побуждая его открыть рот чуть шире, она коснулась кончиком своего языка его и почувствовала, как он слегка подпрыгнул, но он приоткрыл рот еще немного и начал скользить языком по ее языку, пробуя ее на вкус, наслаждаясь ее ароматом. Он прервал поцелуй и посмотрел ей в глаза, взгляд был каким-то изумленным и радостным одновременно. —Почему я до сих пор не знаю, что сказать? — спросил он. —Я совершаю это тоже спонтанно, Уильям. Она снова уткнулась головой ему в подбородок, не в силах сопротивляться уюту его рук и непреодолимому стуку его прекрасного бьющегося сердца. Все еще играя с локонами на его затылке, она начала целовать его шею, затем переместилась к его уху. Кончиком пальца она провела по раковине его уха, после чего проложила дорожку из поцелуев к его мочке и начала покусывать и пробовать на вкус чувствительную кожу. —Ах, — произнес он, начиная немного извиваться от этой ласки. —В последнее время ты часто это говоришь, — она улыбнулась, продолжая целовать его ухо и спускаясь вниз по шее, целуя его горло, ощущая пульс под губами с каким-то невероятным благоговением. Она была так увлечена своими ласками, поэтому лишь через мгновение заметила, что он тоже что-то тихо бормочет, и прервала поцелуи, чтобы лучше его слышать. —Лидс, Шеффилд, Китли… — бормотал он. —Уильям, кто такая Кетли? Ты же не… ты же не говоришь о другой женщине, пока я целую тебя, не так ли? —Ах, нет, Элизабет. Я называл города в Йоркшире. —Очевидный вопрос - почему? —Ты упоминала ранее, что человек может лежать на спине и думать об Англии. Хотя эти физические ощущения во многих отношениях чрезвычайно приятны, я стараюсь расслабиться и думать об Англии, из-за растущего дискомфорта, который я испытываю в своей личной области. Иными словами, устройство все еще на мне, Элизабет. О, как она могла забыть? Его член был заперт в устройстве для блокировки пениса. Эрекция при нахождении в этом маленьком пыточном устройстве причиняла ему сильную боль. —О, Уильям, я сожалею. Ты, должно быть, испытываешь сильный дискомфорт. Я должна пойти в свою комнату, а ты должен разобраться с этим ужасным устройством. У тебя есть ключ, и ты знаешь, что делать. Он встретил ее взгляд улыбкой и кивком. —Мы начали что-то новое сегодня. Нам нечего стыдиться, нам обоим, и завтра, когда ты увидишь меня, больше не надо прятаться. Больше никаких стен и никакого… притворства, что у тебя нет пениса. Это плохо. —Я понял только часть того, что ты там сказала, но я совершенно уверен, что согласен с этим. —Спокойной ночи, Уильям, приятных снов. Закрывая за собой дверь, она вспомнила кое-что очень важное и остановилась, чтобы снять нижнее белье. Приоткрыв дверь всего на несколько сантиметров, она без лишних слов бросила его в комнату Уильяма. Прошло мгновение, всего лишь мгновение, затем раздался успокаивающий звук его смеха. —Спасибо, Элизабет. Улыбаясь про себя, пока шла через холл, она удивлялась тому, что даже сейчас ему удается собирать коллекцию ее нижнего белья.