Твой, Уильям/Yours, William

Снимает все тщеславие; показывает твою внутреннюю суть.

Каковы твои ценности? Ради чего ты живешь?

Музыкальный проект «Firefly»

Было уже далеко за полночь, но Уильям все еще сидел за своим столом в библиотеке, слабый свет газовых ламп подсвечивал груду скомканных бумаг, загромождавших поверхность. Он склонился над очередным листом, перо летало в вдохновении. Искры страсти рождают наслаждение Лучезарной богине, Элизабет, посвящение. Он скомкал его и бросил в постоянно растущую кучу. Что-то произошло, он не знал почему, но она разрушила барьеры, которые он выстроил вокруг своего сердца. Она преследовала его, но эти мысли и чувства были фантазией, а не реальностью. В жизни были вещи, которые он мог хотеть и мог иметь, и вещи, которые не должны были принадлежать ему. Опустив глаза, он неторопливо написал еще несколько строк. Она, с зелеными глазами и золотыми волосами. Если б ты звал ее «Бесси», она б убила тебя на месте. Он скомкал бумагу и бросил ее к остальным, заменив чистым листом. Эта скомканная куча, эти беспомощные чувства внутри него - глупая свалка, которой не суждено было увидеть мир. У него была душа поэта, но не перо. И тогда он начал писать записку, которую собирался написать изначально, вместо всей этой поэтической чепухи. Он написал записку, которая была принята в обществе. Элизабет, Пожалуйста, будьте так добры, встретьтесь со мной в библиотеке после того, как проведете время с мамой. Я буду ждать Вас в 3 часа. Я остаюсь, Ваш, Уильям Пратт. Это было формально, но не слишком; это был просто правильный жест. Это было корректно, во всяком случае, и были предприняты необходимые шаги, чтобы поставить их отношения в более правильный ракурс. Удовлетворенный, он прошел через холл, чтобы подсунуть записку под ее дверь.

***

В половине четвертого того же дня он расхаживал по коридору у дверей своей матери. Через дверь он слышал смех Элизабет. Что они могли там делать такого, что вызывало бы смех? Она намеренно избегала его? Он провел пальцами по своим и без того растрепанным волосам и вздохнул, открывая дверь к матери, решив настоять на разговоре с Элизабет. Однако сцена в комнате его матери была чем-то неожиданным. Мама встала с постели и сидела в кресле у окна, улыбаясь Элизабет, которая сидела на полу, раскинув руки и размахивая ими, взволнованно заканчивала свою фразу. Над ним пронесся почти забытый звук смеха его матери. Он мог только удивленно смотреть на них обеих. —О, Уильям, — воскликнула его мать, голос которой все еще был полон радости. —У меня был самый великолепный день! Она была очень оживлена. —Бесс пока отложила мисс Остин на полку и рассказывает мне самые фантастические истории. —Правда, мама? Это должно быть просто чудо. Ты - само воплощение здоровья. Я давно не видел, чтобы ты так хорошо выглядела. —Это не те истории, к которым я привыкла, но я нахожу их… странно захватывающими. Это история о далекой стране, где за прекрасной принцессой Леей ухаживает Питер Паркер, который из-за неудачного укуса амазонского паука обрел удивительные способности. Днем он работает в газете, а ночью помогает Скотланд-Ярду. Она сложила руки на коленях и улыбнулась Элизабет. —Спасибо, Бесс. Это был самый приятный день, который я могу вспомнить за последнее время. —Мне было очень приятно, миссис Пратт. Возможно, завтра рассказ можно будет продолжить. Я полагаю, что принцесса Лея сможет встретить нового поклонника в виде любопытного Эдварда Руки-Ножницы, который заставит юного Питера Паркера проявить себя. —Это звучит восхитительно, Бесси. Как только Элизабет прошла мимо него, он протянул руку, чтобы преградить ей путь. —Прежде чем ты спустишься вниз, встреться со мной в библиотеке, как я просил тебя в своей записке. Она подняла глаза, чтобы встретиться с ним взглядом, молча кивнув в знак согласия. Он коротко улыбнулся своей матери и последовал за Элизабет в соседнюю комнату. Войдя, он сразу отступил за стол и сел. Это было безопасно, даже успокаивающе, - большой массивный блок из дерева и металла как своего рода буфер между ними. Она смело подошла к тому месту, где он сидел, и поприветствовала его широкой бесстыдной улыбкой. Ее щеки были все еще румяными от смеха с его матерью, а зеленые глаза светились радостью. У нее не было никакого чертова права выглядеть так прекрасно, и он обнаружил, что полез в ящик стола, чтобы вытащить лист бумаги, на котором можно было рисовать. —В чем дело, Уильям? — ее голос был почти, как музыка. Как она это делает? —А, ну да. На самом деле, я хотел поговорить с тобой о вчерашнем вечере. Она тяжело вздохнула. —Мы ведь не собираемся снова танцевать вокруг этого тутового куста, правда? Ты согласился прошлой ночью «больше не прятаться». Ты ведь помнишь, что говорил это, да? —Ну да, безусловно. Я помню очень многое о прошлой ночи. —Я тоже, — восторженно просияла она и придвинулась ближе к нему, обойдя стол сбоку. Она делала безумные вещи, которые всегда делала после того происшествия. Это ее уникальное качество, которое кружило ему голову, пока он полностью не терял представление о том, что он намеревался сделать и кем он должен быть. Держи себя в руках, друг мой. Главное - самоконтроль. —Элизабет, выслушай меня, пожалуйста. Я выслушал тебя вчера вечером и считаю, что должен получить такое же внимание. При этих словах ее брови приподнялись, а улыбка исчезла. Она прислонилась бедром к столу и посмотрела на него совершенно серьезно. —Прости, Уильям. Что ты хотел сказать? И вот настало время его речи. Той, которую он прокручивал дюжину раз в голове, спотыкаясь в течение дня. Она уже должна быть заученной. Он сложил руки на столе и смотрел прямо на свои костяшки пальцев, поскольку взгляд на девушку мог заставить его сбиться. —Элизабет, я не знаю, откуда ты прибыла, и не настаиваю, чтобы знать, но ясно одно. Ты не знаешь наших обычаев. Путей развития общества и путей взаимодействия полов и классов. Определенные действия и взаимодействия уместны, а другие - нет. Это особенно важно, когда речь идет о ком-то, кто не принадлежит к определенному классу общества. Ее молчание было удивительным и нервирующим, и он не мог не взглянуть на нее. Выражение лица Элизабет было трудно прочесть. Она просто наблюдала за ним, серьезная и внимательная. Он вернул взгляд на свои неподвижные руки на столе, чувствуя себя трусом, но, тем не менее, зная, чего от него ожидают. —Вчера вечером ты сказала, что я должен быть честен с тобой, и я буду честен. Я в долгу перед тобой. Как бы мне ни было трудно признать, прошлая ночь была замечательной. Наше… время вместе было очень… великолепным и много значило для меня. Но это никогда не должно повториться. —Почему нет? — ее тон не был сердитым или обиженным, но был твердым. —Потому что люди будут болтать, Элизабет. Потому что так не принято. —Потому что я ниже тебя? —Господи, нет. Дело не в том, что ты ниже. Это вопрос того, что скажут люди, как они воспримут тебя. Моя позиция заключается в том, чтобы охранять твою репутацию, а не порочить ее. Джентльмен не может использовать в своих интересах тех, кто у него работает. Она протянула руку, положив свою маленькую ладошку на его сцепленные пальцы. Ее прикосновение было легким, потрясающе теплым и успокаивающим. —Ты «воспользовался» мной прошлой ночью, Уильям? —Нет! —Значит, тогда я « воспользовалась» тобой? —Нет. Но дело не в этом, Элизабет. Ты должна понять… —Или, возможно, ты должен понять, Уильям. Меня никто не использует, и тебя тоже. Он перестал созерцать свои руки и поднял глаза, чтобы встретить ее взгляд. По меньшей мере, он был должен ей хотя бы это. Она склонилась над столом, совершенно сияя какой-то страстью и эмоциями, от которых у него перехватило дыхание. Казалось, она время от времени вспыхивала этим. Иногда, когда он проходит мимо нее в коридоре, или только сейчас, когда она ухаживала за его матерью. С той ночи, как на нее напали, что-то зажгло в ней какую-то искру и распалило в ней ревущий огонь. От нее исходило такое сияние, такая энергия, которая затмевала все вокруг. —Уильям, ты снова надеваешь маску. Однако я видела тебя без маски, и я знаю, что ты можешь ее снять. Тебе просто трудно это сделать. И я знаю, что это трудно. Поверь мне, я знаю все о том, как заставить себя быть тем, кем ты должна быть, а не тем, кем хочешь. Я написала книгу и преподавала по ней курс для аспирантов. Он мог только безучастно смотреть на нее. Это было странно волнующе и пугающе, когда она говорила в такой иностранной манере. Иногда она была такой потусторонней, что он терял дар речи. —Как ты себя чувствовал сегодня, Уильям? Если то, что мы сделали, было неправильно, почему ты чувствовал себя так прекрасно? Так уверенно? Почему небо было таким голубым? Почему ты шел по улице и каждый раз, проходя мимо кого-то, задавался вопросом, чувствовал ли он когда-нибудь себя таким же абсолютно живым, как ты сегодня? Почему до сегодняшнего дня тебе казалось, что ты живешь жизнью, в которой ты не совсем живой? Он мог только изумленно смотреть. —Откуда ты можешь знать? Она лучезарно улыбнулась. —Потому что именно так я чувствовала себя сегодня. Если быть друг с другом - неправильно, то почему это доставляет нам такую радость? Почему мне кажется, что я сейчас взорвусь, когда думаю о том, как твои губы касались моих? —Ты думала об этом? —Весь день. Уильям, посмотри, как счастлива твоя мама сейчас. Это было переполнено тем, что ты заставил меня почувствовать. Как ты все еще заставляешь меня себя чувствовать. И Уильям ничего не мог сказать, потому что, в конце концов, что он мог на это ответить? Она переместись за его стол и устроилась на нем напротив Уильяма. Ее маленькие ручки легли на его плечи. Затем она наклонилась и нежно поцеловала его в щеку. Только шепот, и она отстранилась. —Уильям, ты только и делал, что «был джентльменом» со мной, несмотря на то, что ты можешь думать. Я прошу тебя о простом одолжении, и я действительно верю, что это то, что сделал бы джентльмен. Я прошу тебя оставаться честным. Ты дашь мне это? —Элизабет, даю тебе мое слово. У меня никогда не будет нечестных отношений с тобой. —Тогда скажи мне просто. Ты сожалеешь о прошлой ночи? Ты хочешь, чтобы мы вернулись к отношениям между слугой и работодателем? Какое-то время он не мог найти нужных слов. Тик-так, тик-так шестеренки часов заполняли комнату напоминанием о том, что он должен что-то сказать, и все же… Ее руки нежно играли с его кудряшками. На самом деле это была нечестная игра. Как он мог найти слова, когда она делала такие восхитительные вещи своими руками? Когда она так на него смотрела? —Бог свидетель, я не верю, что мы могли бы вернуться к тому, чтобы вернуться к ролям прислуга - работодатель, независимо от того, насколько решительным был бы каждый из нас. Прошлая ночь была самой прекрасной в моей жизни. Это было откровение. Он протянул руку, чтобы погладить ее по щеке тыльной стороной пальцев. —Ты - все, о чем я думаю, Элизабет. Ты в моей крови, в моих мыслях, и прошлая ночь была больше, чем я… —Элизабет! — голос Дженни прогремел прямо за дверью библиотеки. Синхронно Элизабет и Уильям подскочили, как будто их подтолкнул небольшой взрыв. Элизабет упала с дальнего края стола с громким стуком и еще более громким «Твою мать!», как раз в тот момент, когда Дженни открыла дверь. —О, Боже, Элизабет! Что случилось? Элизабет осталась на полу и начала смеяться. —Элизабет! — Дженни наклонилась, чтобы крикнуть ей в лицо. —Ты хорошо себя чувствуешь? Дженни бросила обеспокоенный взгляд на Уильяма. —Она ведь больше не говорит о коровах, мистер Пратт? Я думала, у нее закончились эти приступы. —Я в порядке, Дженни, — Элизабет встала и отряхнула юбки. —Что ж, это радует, — крикнула Дженни. —Миссис МакЛафлин послала меня найти тебя. Уже почти четыре часа, и ты должна была помочь с ужином… —Тогда я должна идти. Возможно, мы сможем продолжить эту дискуссию позже... сегодня вечером, мистер Пратт? Он кивнул Элизабет, которая широко улыбнулась ему через плечо, следуя за Дженни из комнаты.

***

В этот вечер он ужинал в комнате своей матери. Их обычно мрачная вечерняя трапеза оказалась на удивление оживленной. Мама была разговорчива, комментируя проблемы домашнего хозяйства между ложками огуречного супа. Когда он начал кормить ее рыбным блюдом, то не удержался и высказался о том ярком пламени, которое зажгло их обоих в этот день. —Мне показалось, что ты сегодня очень приятно провела время с Элизабет. —Элизабет? О, ты имеешь в виду нашу Бесси? Да, это было очень приятно. Он был занят тем, что накалывал ей побольше палтуса, но почувствовал на себе ее любопытный взгляд. —Уильям, почему ты называешь нашу Бесси «Элизабет»? —Она предпочитает, чтобы ее так называли, мама. —Любопытно. Странно, что меня не поставили в известность об этом. Когда произошла эта перемена? —Совсем недавно. С того злополучного случая, когда на нее напал негодяй. —О, в самом деле? Ну, в этом есть определенный смысл. После нападения она вела себя очень необычно. Она начала читать и рассказывать очень захватывающие истории. Она поет очень странные мелодии, когда думает, что я еще сплю. Как будто она совсем другой человек. Уильям ничего не сказал, не желая выдать даже намека на свои настоящие чувства к Элизабет. Конечно, мама была слишком больна, чтобы быть в курсе ситуации, сложившейся между ним и Элизабет. Пока он ничего не выдал, он должен достойно выдержать этот разговор. Он предложил своей матери немного моркови «Виши». —Ты тоже видишь отличия от нашей Бесси, не так ли, Уильям? —Ну, да. —В ней есть что-то сияющее. Осмелюсь предположить, что ее присутствие рядом очень воодушевляет. Он уклончиво кивнул и вернулся к прежнему занятию, чтобы накормить ее кусочками палтуса, стараясь, чтобы щеки не покраснели. —Такая девушка, как эта, не может не привлечь внимание любого молодого человека. Даже мужчины не из ее класса. Было бы вполне понятно, если бы даже разумного, вдумчивого джентльмена, тянуло бы к такому человеку. Уильям мог только встретиться взглядом со своей матерью. Да, теперь было совершенно ясно, о чем они на самом деле говорят. Он надеялся, что его мать была слепа к его неподобающему влечению к Элизабет, но это было не так. Мама не была недовольной, но она была обеспокоена. Если бы она только знала, как далеко он уже зашел. —Она чудесная девушка, Уильям. Это замечательно, что у нее есть такой работодатель, как ты, который охраняет ее добродетель, защищает ее доброе имя. На это он ничего не мог ответить, он просто кивнул в знак согласия. —Думаю, я уже закончила с ужином, сынок. Спасибо за приятный вечер и за твою помощь. —Конечно, мама. Хочешь, я почитаю тебе сегодня вечером? —Нет, я хочу побыть в одиночестве. Дневная деятельность изрядно вымотала меня. Полагаю, я должна пожелать тебе спокойной ночи, Уильям. Он поцеловал ее в лоб, затем собрал их посуду и открыл дверь, чтобы выйти из комнаты. —Я горжусь тобой, Уильям. Ты был идеальным сыном. Я действительно люблю тебя. Я… Я думаю, ты должен это знать. Возможно, я это говорю недостаточно часто. —Мама, ты говоришь это достаточно часто. И я тоже люблю тебя. Я буду и впредь стараться быть достойным твоего доверия, твоей гордости за меня. Спокойной ночи.

***

Было почти десять вечера, когда он увидел, что дверная ручки библиотеки наконец повернулась, чтобы впустить ее. Он старался не смотреть на это одержимо, тщетно пытался не надеяться. Он отложил книгу и встал, чтобы поприветствовать ее. На ней была тонкая белая ночная рубашка; у нее даже не хватило милосердия завернуться в халат. Ее волосы были распущены и рассыпались по плечам. Он знал, что с ней, выглядевшей такой неземной, ему совсем конец, поэтому он снова взял в руки свою книгу и попытался сосредоточиться на ней. —Элизабет, ты не можешь уснуть? —Не совсем, Уильям. Сегодня днем нас прервали. Я подумала, что мы могли бы закончить наш разговор сейчас. Он почувствовал, как у него горят щеки. Он ненавидел, когда они так делали, и отвернулся, чтобы скрыть от нее свой румянец. —Ах, да. Ну, на самом деле ничего особенного. —Ну, тогда я просто вернусь в постель. Вот проклятье. Он не ожидал, что она на самом деле уйдет. Она должна была остаться и вытянуть из него это. Дразнить его и делать восхитительные вещи своими руками. Это были шаги танца, не так ли? Он повернулся к ней лицом, чувствуя себя немного отчаявшимся, и увидел, что она стоит там, улыбаясь ему, положив руку на бедро; она, конечно, не собиралась уходить, но и не собиралась выманивать это у него. —Ну, вообще-то, кое-что было. Однако это не относится к вопросу, который мы обсуждали ранее. Возникла ситуация, и я подумал, что ты будешь идеальным человеком, с которым можно обсудить этот вопрос. Она терпеливо наблюдала за ним. Рука, которую она положила на бедро, туго натянула ночную рубашку на груди, создавая самое откровенное и приятное зрелище. Она напомнила ему одну из статуй Афродиты эпохи Возрождения. Он почувствовал, что его румянец становится еще сильнее, и заставил себя отвести взгляд. —Прости меня, Элизабет. Возможно, мне не стоит обсуждать с тобой эту тему. Это не та тема, которую обычно обсуждают с женщиной. И мне крайне неудобно не знать, с чего начать. —О, Господи, Уильям. Ты ведь не запер своего Навуходоносора снова, не так ли? Его румянец стал еще сильнее. —Нет! Элизабет, ты говоришь очень удивительные вещи. Но нет, я, конечно, этого не делал. На самом деле, я хотел получить твой совет по финансовому вопросу. —О? Ну, это совершенно неожиданно,— она рассмеялась. —В первую очередь это касается моего дяди. Видишь ли, мы с ним делим контроль над семейным доходом, в той мере, в какой это касается мамы и меня, а он делает траты, которые меня тревожат. Я не знаю, что с этим делать. Он должен приехать к нам домой через две недели, и я думаю, что будут неприятности. —Он тратит впустую твои деньги? Что, с азартными играми и распутными женщинами? —О, Боже, нет. На самом деле, совсем наоборот. Он жертвовал по сто пятьдесят фунтов в год "Обществу по борьбе с пороком". —И что в этом плохого? —Я чувствую, что это деньги, которые мама не может позволить себе потратить, учитывая ее нынешнее состояние здоровья. —Как это? —Боюсь, некоторые их решения несколько суровы. Наиболее эффективно они работали над тем, чтобы запретить распространение информации о биологии человека среди рабочих классов. Мне кажется глубоко неправильным контролировать такого рода информацию, особенно когда это основано на классовой принадлежности. Они так же добивались того, чтобы публикация других видов информации стала уголовным преступлением. Кроме того, они активно закрывают публичные дома, вынуждая этих несчастных женщин выходить на улицу. Не то, чтобы я пропагандировал подобные заведения, Элизабет! Но я бы отдал предпочтение политике мистера Гладстона, направленную на то, чтобы реформировать женщин, обучать их службе, а не выбрасывать их на улицу. О, прости меня. Я… Я уже начал лекцию, не так ли? Элизабет лишь улыбнулась ему. —Я не думаю, что когда-либо слышала, чтобы ты говорил так много за один раз, Уильям. Похоже, ты очень увлечен этой темой. —Это то, к чему я испытываю сильные чувства. Поощрение невежества и жестокости не может сделать человечество лучше. —Ну, думаю, я с тобой. Эти парни похожи на больших шовинистов. Итак, как же получилось, что твой дядя может отдать твои деньги им? —Наследство оформлено таким образом, что мой дядя делит контроль со мной поровну. Что касается финансов, то я владею нашим домом и ничем больше. Мы должны договариваться обо всех остальных инвестициях. —И, позволь мне угадать… до сих пор тебе приходилось соглашаться на все, что он требует? —Мама ненавидит ссоры. Когда я не согласен, он делает это очень неприятным для нее и настаивает на ее участии в наших дискуссиях, потому что знает, что у меня не будет другого выбора, кроме как согласиться с его требованиями. —Боже, какой же он придурок. Использует твою мать в качестве эмоционального заложника, чтобы добиться своего? Не мирись с этим, Уильям. Просто не делай этого. —Проблема в том, что я не совсем уверен в том, как мне следует делать. —Смотри на это, как на битву. Дуэль или… бокс! Что ты делаешь, когда противник пользуется твоей слабостью? —Ты защищаешь слабое место более эффективно или пробуешь новую тактику, я полагаю. Меня бесконечно восхищает, что женщина, кажется, мыслит как боец, Элизабет. —Если твоя слабость - это мать, ты тогда…? —Уберу ее из шаблона. Найду способ провести дискуссию, но так, чтобы обойти его возможность вовлечь ее. Почему это не стало очевидным для меня сразу? Это чертовски блестяще! — он, конечно, был в ужасе от того, что использовал такую вульгарность в ее присутствии. —Пожалуйста, прости меня, Элизабет. —Как всегда, прощать нечего, Уильям, — она улыбнулась. —Ты можешь справиться с этим довольно легко. Это так же, как в боксе или в чем угодно, на самом деле. Ты определяешь, чего ты хочешь; ты работаешь, чтобы получить то, что ты хочешь. Иногда, кажется, очень страшно заниматься этим. Иногда для этого требуется больше мужества, чем ты думаешь, у тебя есть. Но когда ты хочешь чего-то или кого-то, иногда приходится предпринимать смелые шаги, чтобы получить это, потому что этот кто-то не всегда делает первый шаг. Когда она посмотрела на него, держа руку на бедре, у него возникло ощущение, что они больше не говорят ни о дяде, ни о боксе, ни о жизни в целом. —И теперь, Уильям, если это все, я думаю, мне следует вернуться в свою постель. Завтра будет долгий день. О, нет. Все было не так, как должно было получиться. Она должна была знать, как это тяжело для него. —Итак, это все, Уильям? У нее хватило наглости приглашающе улыбнуться. —Да, Элизабет, я думаю, что это так. Должен ли я… должен ли я проводить тебя до твоей… то есть я хотел бы попытаться проводить тебя в твою комнату. —Проводишь или нет? Не надо пытаться, — при этих словах она разразилась беззаботным смехом. Он привык реагировать на ее смех, прячась, но вместо этого обнаружил, что его тянет к ней. Она смеялась не над ним. Это была еще одна часть ее тайны. Уильям двинулся к ней, ведя за собой в этом танце, слегка испуганный, но взявший инициативу на себя. Когда он поднял руку, чтобы коснуться ее волос, его пальцы дрожали, но он все равно погладил их. Он наклонился, чтобы нежно поцеловать ее в губы. Она с готовность ответила на поцелуй, проведя кончиками пальцев по его шее, и вернула ему еще один нежный поцелуй, пока он успел отстраниться. Он углубил поцелуй, совсем чуть-чуть, просто пробуя ее губы своим языком. Последний раз, когда она его так целовала, он втягивал воздух, создавая неприятное сосущее ощущение, похожее на ветер в пещере. На этот раз он помнил, что нельзя дышать ртом. Она хорошо отреагировала на такой стиль поцелуя и издала легкий воркующий звук. Как она могла ворковать? Этот звук окончательно сразил его. У него не было никакой защиты от этого. Наклонившись ниже, он осыпал нижнюю линию ее скулы очень смелыми поцелуями, пробуя на вкус и покусывая, перемещаясь к мочке уха. Было так приятно, когда она делала это с ним предыдущим вечером. Действительно, она, казалось, тоже наслаждалась этим, издавая легкие вздохи и со страстью поглаживая его шею. Затем он попробовал на вкус ее нежное ушко. Только небольшие покусывания по краю и дерзкое покусывание мочки уха. Она прижалась к нему еще крепче. Он чувствовал, как ее груди прижимаются к его груди, а ее дыхание участилось. Его собственная реакция так же стала очевидной, так как брюки стали тесными в паху. Вместо того, чтобы отстраниться, он продолжал оставаться рядом с ее телом, чтобы она могла чувствовать его - знала, какое воздействие оказывает на него. Она выглядела, как видение. Ее волосы все разметались вокруг ее лица, губы слегка припухли от поцелуев, его поцелуев. Он склонился, чтобы снова завладеть ее ртом в еще более голодном поцелуе, пробуя ее глубины, языки танцевали и скользили друг по другу в страстном сплетении. Ее бедра двинулись навстречу его эрекции. Осознавая это. Притягиваясь к этому, к нему. Нежно терлась об него в самом прекрасном танце. Он почти не мог стоять на ногах. Такое фантастическое блаженство. Его рука робко прошлась по ее боку, прочертив путь по бедрам, талии и вверх к груди, так плотно прижатой к нему. Боже милостивый, она была такой мягкой. Он и понятия не имел. Сначала он провел по ней дразнящую дорожку тыльной стороной пальцев, а затем более смело начал нежно поглаживать ее грудь рукой. При этом она выгнулась ему навстречу. —Ах, Уильям. Его тело вибрировало от желания, в то время как голову захлестнул страх. Этот танец был одним из тех, перед которым он не мог устоять, однако казалось, что он обречен с самого начала. Вспомнив обеспокоенный взгляд своей матери, он отстранился и разорвал их объятия. Она смотрела на него, затаив дыхание и сияя. Она полностью доверяла ему. Она отдалась ему так, как никто никогда не отдавался. До неё он и представить не мог, что такой подарок вообще возможен; теперь эта прекрасная искрящаяся женщина отдавала ему себя так, и это было выше его сил. —Элизабет, это было прекрасно, захватывающе, — он глубоко вдохнул столь необходимый ему воздух. —Как бы это ни было приятно, я считаю, что мы должны пожелать друг другу спокойной ночи. Ему было неприятно признавать это, но это было правдой. —Я согласна. Мы должны удалиться в свои комнаты и… «не думать об Англии». Когда-нибудь будет прекрасно не думать об Англии вместе с тобой, — она с тоской посмотрела на него. —Спокойной ночи, Уильям. —Спокойной ночи, любовь моя. О, Боже мой, неужели он только что сказал это вслух? Заметила ли она? Ее ответом было еще одно из ее сводящих с ума нечитаемых выражений. На мгновение она выглядела почти печальной. Баффи улыбнулась в последний раз и вышла из библиотеки.