Твой, Уильям/Yours, William

Прикован к постели, ноги налиты свинцом,

Ты постучишь в мою дверь,

И мы вместе устремимся к свету дня.

Я так не думаю. Но что дано мне знать?

Keane — Bedshaped

—Элизабет! — он постучал в ее дверь третий раз. Его голос стал чуть громче, в нем появилось немного больше паники. В течение последнего часа его мысли были заняты только ей, в то время, как он был вынужден заниматься своими повседневными обязанностями: договориться о том, чтобы Джек развез слуг по домам, устроить мать на ночь. Обязанности, которые снова уводили его он нее, и каждая минута их разлуки подпитывала звериную панику внутри него. Она выглядела такой неестественно бледной в конце вечера, дезориентированной, ее щеки ярко пылали. —Элизабет… пожалуйста, — он постучал еще раз, борясь с приливом страха, нарастающим в его груди. Было необходимо принять решение. Уильям был вынужден сделать то, что ни один истинный джентльмен и не помыслил бы сделать: проникнуть в спальню молодой женщины. Дверь приоткрылась лишь на дюйм или два, прежде чем наткнулась на препятствие. Как будто что-то упиралось в нее, блокируя вход. —Элизабет? Он толкнул дверь чуть сильнее, и она сдвинулась, совсем немного, но достаточно, чтобы сквозь щель можно было заглянуть, и маленький зверек страха, который копошился в глубине его сознания, взвыл с удвоенной силой. Он увидел изящную руку Элизабет, неподвижно лежащую на полу. Сильно надавив плечом на дверь, он сдвинул неподвижное тело, ее рука безжизненно скользнула по полу. Она все еще была в своем зеленом платье, промокшая до нитки; под ее застывшей фигурой собралась небольшая лужица воды. Тут же упав на колени, он схватил ее за плечи. —Элизабет?! Ее веки затрепетали, и она наклонила голову в сторону. Она была еще жива, но очевидно, тяжело больна. —Спайк? Это Подсознание снова играет со мной? — пробормотала она несвойственным ей тоном, усталым и ровным. —Прошу, Элизабет, ты должна избавиться от этой промокшей одежды. Ты ужасно больна. —Нет, не сейчас. Слишком устала. Больно. Больно дышать. Как будто Мастер снова топит меня. Моей груди так тяжело, словно земля давит на нее, и я снова в могиле. Я не хочу снова умирать. Я так устала умирать. —Ш-ш-ш, любовь моя, не говори о смерти. Дрожащими руками он заключил ее в свои объятия. Она не сопротивлялась, но и не тянулась к нему, чтобы обнять… Она просто лежала там, обмякшей и влажной куклой. Он усадил ее на кровать, и она тут же со вздохом рухнула на нее. —Мы должны вытащить тебя из этих мокрых вещей. Не можешь ли ты помочь мне с этим, Элизабет? Пожалуйста. Она смотрела на него, зеленые глаза блестели от лихорадки. —Это не столько смерть, сколько возвращение к жизни. Может быть, на этот раз я останусь мертвой. Третий раз приносит удачу. Он знал, что это бред, но эти тревожные слова о смерти, сказанные его Элизабет, заставили что-то болезненно перевернуться в его груди. Не задумываясь о скандальном характере того, что он делает, он начал расстегивать пуговицы ее ледяного платья. —Мы должны избавить тебя от этих вещей, любимая. Прости меня, но я не знаю, как еще помочь тебе в этом. Его дрожащие руки работали так быстро, как только он мог их заставить, расстегивая застежки, ее горячая кожа обжигала везде, где кончики его пальцев соприкасались с ней. —Ты Уильям? — спросила она невнятным голосом. —Да, дорогая, я Уильям. Я здесь, чтобы позаботиться о тебе. Все будет хорошо. —Кто же я тогда? Она, казалось, была обескуражена. —Ты - Элизабет. Пожалуйста, дорогая, ты можешь встать со мной? Мы снимем с тебя это платье. Она стояла, слегка покачиваясь, и он обнял ее за талию, чтобы поддержать. Ее голова прижалась к его шее, и горячее дыхание согревало его горло короткими выдохами. Он спустил платье с плеч, и оно плюхнулось в лужу у ее ног, оставив девушку в мокром нижнем белье. Накрыв ее дрожащее тело одеялом, он осторожно опустил ее обратно на кровать, после чего разжег огонь в камине. Страх захлестнул его, пока он заставлял свои дрожащие руки заняться привычным делом - развести огонь. Когда он был еще ребенком, родители взяли его с собой в поездку по железной дороге, и он умудрился заблудиться на станции. Огромные толпы, возвышающиеся над ним, заполонили все вокруг. Тогда он чувствовал себя галькой на пляже во время прилива. Маленький камушек, утопающий в воде. Сейчас он чувствовал себя таким же маленьким и беспомощным. Когда огонь был зажжен, холод начал покидать комнату, и он смог обратить свое внимание на нее, сидящую на кровати и дрожащую от холода. —Элизабет, у нас получилось хорошее начало, но нам нужно переодеть тебя в сухие вещи. Ты можешь мне помочь, пожалуйста? Она кивнула и серьезно посмотрела на него. И вот Уильям Пратт, 27-летний девственник и прежде джентльмен, начал раздевать эту податливую и совершенно беспомощную молодую женщину. Он осторожно убрал одеяло с ее дрожащего тела. —Вот, дорогая. Подними руки. Она подчинилась, и он стянул с нее сорочку, быстро обернув толстым одеялом ее туловище. —Встань со мной, любимая. Давай же, ты можешь это сделать. Он поставил ее на ноги, крепко обхватив правой рукой, а левой стянул вниз остатки ее нижнего белья, чтобы оно присоединилось к промокшему зеленому платью на полу. Обнаженная и дрожащая, она прижалась к нему, когда он опустил ее обратно на кровать и поправил одеяло вокруг нее. —Я сейчас принесу твою ночную рубашку, Элизабет. Она в твоем гардеробе? Она слабо кивнула в ответ. Он легко нашел одежду, хотя она была слишком тонкой, чтобы защитить ее от ледяного холода комнаты. —Ты Уильям, — продолжала она говорить тем странным отстраненным голосом. —Ты - Уильям, а я - Элизабет, и все это реально. Она ошеломленно смотрела на него. —Да, любимая. Пожалуйста, мне нужно надеть на тебя ночную рубашку. Он пытался отвести взгляд от ее тела. Неделю за неделей, каждую ночь, засыпая, он фантазировал о ней. Представлял, как она лежит раздетая перед ним, но не так. Не так, как сейчас. Ослабевшая и держащаяся за него, как за надежду. Как будто какое-то мистическое существо увидело его самые тайные желания, а затем бесчеловечно перевернуло их и бросило обратно ему в лицо. —Почему обои тают? — бесстрастно спросила она, протягивая к нему дрожащие руки. —Все это стекает в лужи вокруг плинтусов, а в моей голове пламя, Уильям. —Дорогая, у тебя жар. Ты бредишь. Я держу тебя, но ты должна позволить мне помочь тебе. Он оправил ночную рубашку на ее дрожащем теле и опустил ее на кровать, на которую она упала с облеченным вздохом. —У меня уже было такое раньше, Спайк. Она стала снова называть его этим странным именем, этого бредового человека, которым он ей казался. —У тебя это уже было раньше? — эхом повторил он. —Я и раньше так болела. Тогда я тоже видела, как обои стекали на пол. И я видела очень странные вещи на стене моей спальни. Танцующих слонов ярко-розового цвета. Я тогда была такой маленькой. Мне было семь или восемь. Прибежала в комнату к маме и папе. Испугавшись, папа подхватил меня на руки. Он положил меня в ванну с ледяной водой, чтобы сбить жар. —Ш-ш-ш, любовь моя. Не нужно говорить. —У меня пневмония, не так ли? Как и тогда, когда папа посадил меня в ванну со льдом? —Я думаю, что это так, Элизабет. —Это происходит до или после создания пенициллина? Он мог только непонимающе смотреть на нее. —Антибиотики? — почти рассердившись в своем лихорадочном состоянии, спросила она. —Я не понимаю слов, которые ты говоришь, любимая. —Прекрасно, значит, я так понимаю, мой последний шанс - лизать заплесневелый хлеб и надеяться, что образуется пенициллин и надерет этой заразе задницу? —Дорогая, прошу? — ее слова не имели для него никакого смысла, поэтому он сделал единственное что мог, потянулся дрожащими руками в ней, чтобы успокоить. —Я хочу спасти тебя, Спайк, даже больше, чем ты хочешь спасти меня сейчас. Почему мы так сильно хотим спасти друг друга, но не можем с этим справиться? Ты пытался спасти меня от смерти, но ничего не вышло. Я выбрала тебя своим Чемпионом, чтобы спасти, а не убить. Не оставляй меня снова. Ее голос оборвался рыданием. —Пожалуйста, любимая, мы живы, и ты не должна больше говорить о смерти. Он говорил себе, что эти ее слова - результат бреда, и все же почувствовал, как по позвоночнику поползли ледяные мурашки, не имеющие ничего общего с температурой в комнате. —Нет, если я не смогу спасти тебя. Все пойдет не так, как всегда не так идет с нами. Мы продолжим танцевать этот проклятый танец. Я горю сейчас? Неужели я горю в пламени, как ты, Спайк? Ее слова звучали как никогда невразумительно. —Я не Спайк. Я Уильям. —Уильям Кровавый, — сказала она печальным тоном. —И я ни черта не могу с этим поделать, как бы ни старалась. Власть Предержащие просто снова мучают нас. —Дорогая, у тебя путаются мысли. Прошу, просто отдохни. Он наклонился, чтобы поцеловать ее лоб, и тепло ее кожи проникло внутрь, оставив тонкие трещинки на его сердце. Он подошел к шкафу, чтобы достать еще одно одеяло, но она запротестовала. Ее голос был высокий и плаксивый, как у ребенка. —Временами мне очень холодно, но потом я чувствую, что начинаю гореть. Почему так? Не надо одеял. Сейчас слишком жарко. —Любимая, ты должна пропотеть от лихорадки. По мнению медицинских авторитетов в этом вопросе, это то, что тебе сейчас нужно. —Значит, они просто решили дать моему воспалённому мозгу просто свариться? Черт, настолько они отсталые? Не могу больше гореть. Не так, как ты горел. Пожалуйста, не заставляй меня гореть, Спайк. Он бы совершенно беспомощен перед этим. Каждый раз, когда она упоминала о смерти или сожжении, это разрывало что-то внутри него. Та искра надежды, которую она зажгла своей жизненной силой, теперь так болезненно жгла его. Странное имя, которым она продолжала называть его: «Спайк». Каждый раз, когда она использовала его, становилось больно, но не обжигающе. Эта боль рвала его когтями и зубами. —Я не… причиню тебе боль. Я не хочу, чтобы ты сгорела, любимая. Только прошу, Элизабет, скажи, что мне сделать… —Полежи со мной, Спайк. Сними пожар. Будь моим прохладным успокоением. Полежать с ней. Это было исполнение его самых тайных желаний, но жестоко реализованное в другой версии его мечты. Она была в бреду, тяжело больна и называла его именем другого мужчины, а он должен был выполнить ее просьбу и лечь с ней. Не имея возможности сделать что-либо еще. Двигаясь медленно, чувствуя немую отрешенность, он снял с себя всю одежду, кроме брюк, и осторожно лег рядом с ней на кровать, накрыв их тела толстым одеялом. Она тут же положила свою горячую голову ему под подбородок, прижимаясь щекой к его груди, которая была действительно прохладной по сравнению с ее телом, охваченным лихорадкой. —Лучше, лучше… — часто и коротко дышала она. Он скользил ладонями по ее шее и спине, попеременно используя то переднюю, то заднюю часть рук, когда ее горячая кожа слишком сильно согревала их. Ее маленькие ручки, сжатые в кулачки, лежали на его груди и были подложены под подбородок; медленно они начали расслабляться. Ее тело, тугое, как скрученная пружина, начало расслабляться. Элизабет перестала бороться со сном, бороться с лихорадкой, и дремота наконец-то овладела ею. Боясь потревожить ее и услышать новые разговоры о смерти и сожжении, он пролежал с ней всю долгую ночь, крепко прижимая к себе свою девочку и цепляясь за какую-то тусклую искру надежды. Было еще далеко до рассвета, когда начался кашель: глубокий, хриплый, влажный и изнуряющий, заставляющий девушку хватать воздух ртом. Она делала только поверхностные вдохи, утверждая, что ее грудь слишком сильно болит, чтобы дышать как-то иначе. Как солдат посреди поля, вокруг которого взрываются снаряды, он продолжал действовать в режиме паники. У него не было времени переварить эти изменения в ней, ее странную манеру говорить, ее одержимость смертью и разговоры о «Спайке». Сейчас ему требовалось все, чтобы пережить этот момент, потом следующий, и следующий за ним. Между приступами кашля он проскользнул вниз, чтобы приготовить для нее чай и взять немного порошка Довера. Он надеялся, что это облегчит кашель и избавить от галлюцинаций. По крайней мере, это поможет ей немного отдохнуть. Пока он был на кухне, он приготовил несколько тостов и чай для своей матери, отнес их в ее комнату с поспешными объяснениями, а затем вернулся к Элизабет. Однако она не решилась принять принесенный им порошок, и ему пришлось вернуться вниз за бутылкой, чтобы она могла прочитать список содержимого. Баффи возражала против опиума в качестве ингредиента, но когда он сказал, что дает ей ту же дозу, которую принимала его мать во время приступов кашля, она неохотно согласилась и вскоре погрузилась в измученный сон. Большую часть времени она была в здравом уме; она осознавала свое окружение и понимала достаточно, чтобы расспрашивать о своей болезни и своем лечении. Но были и другие периоды, ужасные моменты, когда она была абсолютно иной. Эти периоды, видимо, сопровождали ее лихорадку, и она безудержно говорила о смерти и сожжении. Он оставался рядом с ней, сидя на неудобном деревянном стуле и наблюдая за тем, как ранний утренний солнечный свет ползет по половицам. Когда она шевелилась, он наклонялся к ней, бормотал успокаивающее слова, гладил ее волосы. Похоже, это немного успокаивало ее, и он мало что еще мог сделать. В девять часов наконец-то приехала Дженни. Она прошла через холл, но остановилась на пороге комнаты, когда увидела мистера Пратта сидящим у кровати Элизабет, и рот Дженни сложился в шокирующую букву «о» от удивления. —Дженни, какое облегчение, что ты здесь. Элизабет тяжело больна. Я подозреваю пневмонию и должен отправиться за доктором Гуллом. Пожалуйста, присмотри за мамой и Элизабет, пока меня не будет. Шокированное выражение лица Дженни сменилось озабоченным, и, сделав реверанс, она убежала в комнату его матери. Уильям сбежал по лестнице и направился в сторону конюшни, чтобы оседлать лошадь для поездки к врачу. Впрочем, поездка оказалась безрезультатной, так как доктор Гулл уехал на свадьбу за город на целый день. Уильям оставил сообщение для доктора, чтобы тот приехал к ним домой, как только вернется, но это было очень слабым утешением, и Уильям возвратился в дом, чувствуя себя еще более беспомощным, чем когда покидал его. Во всяком случае, он быстро справился со своими делами, и Элизабет по-прежнему спала, хотя, судя по ее горящим щекам, жар снова начал подниматься. Он коротко пообщался со своей матерью, посвятив ее в ситуацию. Убедившись, что мама находится в надежных руках Дженни, он быстро вернулся к Элизабет. К тому времени, как он устроился, она снова зашевелилась. Приступы кашля усиливались вместе с ее температурой, но было еще слишком рано давать порошок Довера, поэтому он снова оказался в ситуации, в которой чувствовал себя совершенно бесполезным. Он предложил ей глоток воды, но от этого она только поперхнулась и закашлялась. Прикладывание влажной ткани ко лбу также было бесполезным. Она снова разволновалась, бормоча что-то о сгорании и «Спайке», что только раздражало ее горло, вызывая душераздирающие приступы кашля. —Прошу, любимая. Постарайся отдохнуть. Не разговаривай сейчас, — наклонился он, приблизив свои губы к ее уху, пытаясь успокоить ее. И снова, казалось, это подействовало, и она прекратила свои панические движения. Как и прошедшей ночью, когда она успокоилась только после того, как он лег рядом с ней, его присутствие было словно бальзам на ее разгоряченный разум. Он сел на пол возле ее кровати, положив голову рядом с ее головой. Ее короткие вздохи слабо пахли медью - запах болезни и окровавленных легких он знал слишком хорошо. Он приблизил свое лицо к ее уху, поскольку был слишком слаб, чтобы выносить металлический запах ее болезни. Продолжая бормотать успокаивающие слова, он наблюдал, как она постепенно расслабляется, и ее неглубокое дыхание становится более ровным. Каждый раз, когда он замолкал, она снова начинала проявлять беспокойство. Не зная, что еще сделать, он вспомнил, что делала его мать, когда он болел в детстве. Она утешала его песней. Это удивительно успокаивало его, и хотя он никогда не пел вне церковной службы, ему отчаянно захотелось попробовать - вдруг это поможет Элизабет так же. Приблизив губы на расстояние не более дюйма от ее нежного ушка, он начал тихонько напевать. Вода широка, но я должен идти. О, если бы у меня были крылья, чтобы летать. Есть ли лодка, способная нести двоих? Тогда мы оба, я и моя любовь, сможем уплыть. Он почувствовал ее руку на своей щеке. Вздрогнув, он отстранился от своего убежища в изгибе ее шеи. Она смотрела на него с нежностью, ее губы изогнулись в мягкой улыбке. —Спасибо. Ты так давно не пел мне. Не смог бы ты… не мог бы ты спеть другую песню, пожалуйста? —Мне так жаль, дорогая. Я не знаю, что ты имеешь в виду. Я не совсем… пою. —Ту, которую поет тебе твоя мама. Ты знаешь, какую. «Однажды ранним утром». При этих словах по его позвоночнику пробежали мурашки. Верно, его мама пела ему это в трудные времена, но… но это было уже давно. За годы до того, как Элизабет приехала к ним. Откуда она могла это знать? Ее глаза снова стали блестящими и остекленевшими, и ему было невыносимо смотреть на нее. Он был всего лишь слабым человеком, а его сердце еще слабее, разбитое совсем недавно . Опустив голову рядом с ней, он начал тихонько напевать ей на ухо. Однажды ранним утром, когда солнце только взошло, Я услышал, как в долине внизу поет молодая дева… Услышав это, она глубоко вздохнула, довольная и безмятежная. Она прошептала, очень тихо, почти неслышно: —Может быть, теперь ты мне поверишь. Может быть в этот раз. —Поверю во что, любовь моя, — прошептал он ей. —Я люблю тебя, Спайк. Что-то в нем на мгновение дрогнуло, как крылья бьющиеся о клетку, а затем умерло. Его тело оставалось рядом с ней, его губы продолжали двигаться, а горло продолжало петь, но остальная его часть не могла этого вынести. На сколько осколков может разбиться сердце? Их было слишком много, чтобы можно было сосчитать. Слова, которые он так хотел услышать. Слова, на которые он не смел надеяться, что она чувствует, были жестоко прерваны одним роковым словом в конце. «Я люблю тебя, Спайк».

***

Остаток дня прошел, как в тумане. Он делал то, что должен был делать. Любой, кто наблюдал за ним, не знал, что внутри он мертв. Он умел прекрасно играть роль живого. Он успокаивал её жар, давал лекарства и поддерживал огонь. Когда наступил вечер, он решился еще раз зайти к доктору Гуллу, но уважаемого доктора еще не было. Уильям оставил Дженни указания наложить горчичный пластырь на грудь Элизабет - процедура, которую ему было бы неуместно проводить. Вернувшись, он с разочарованием обнаружил, что больная не захотела выполнять указания и сорвала пластырь, как только Дженни его наложила. Было уже почти восемь часов, когда, наконец, прибыл доктор Гулл. Он провел врача в комнату Элизабет, и тот быстро подтвердил, что девушка действительно страдает от острого случая пневмонии. Поскольку Уильям не спал с пятницы, а сейчас уже был вечер воскресенья, он начал пошатываться на ногах. Доктор Гулл настоял на том, что он может поухаживать за Элизабет, пока Уильям будет отдыхать. Уильям в оцепенении добрался до своей кровати и уже опустился на нее, когда его потревожил грохот и крики, доносившиеся из комнаты Элизабет. Проклиная усталость, он бросился по коридору к ее комнате. —О, мистер Пратт. Слава Богу! — Дженни встретила его у двери. —Элизабет только что разбила чайную чашку о голову доктора Гулла. —Этот монстр только что пытался взять кровь из моей шеи. Голос Элизабет был слабым, но решительным. Доктор Гулл жестом указал на аппарат для кровопускания в корпусе из красного дерева на маленьком столике. —У меня самое современное механическое оборудование для кровопускания. Я заверил ее, что во время процесса она не почувствует особого дискомфорта. —Элизабет, ты понимаешь, что пытается сделать доктор? — спросил Уильям. —Да, и это варварство. Я не подпущу его к себе с этой штукой. Доктор Гулл авторитетно обратился к Уильяму. —В случае пневмонии рекомендуется удалить у пациента четыре фунта крови в течении первых двух дней после начала заболевания, и еще шесть фунтов в последующие дни. Уверяю Вас, это стандартная практика. Я должен попросить Вас помочь мне усмирить ее, чтобы я мог продолжить. —Уильям, прошу, — она жалобно посмотрела на него. —Не подпуская ко мне этого вампира. —Она явно страдает от бреда, — высказал свое мнение уважаемый доктор. Уильям опустился рядом с ней на колени и осторожно сжал ее руку. —Ты знаешь, кто ты? У нее осталось достаточно остроты, чтобы закатить глаза на это. —Я - Элизабет. —И кто я? —Уильям. В этом случае не «Спайк»? Он был Уильямом для нее и должен был верить, что она в здравом уме, чтобы принять правильное решение в этом вопросе. —Мы не будем пускать ей кровь, доктор Гулл. Не будете ли Вы так добры применить какие-нибудь другие средства… — начал говорить он. Элизабет прервала его. —Если хотите, я позволю вам положить горчичную гадость на мою грудь. Доктор Гулл посмотрел на него, приподняв бровь. —Вы слушаете сумасшедшую горничную вместо моего здравого медицинского совета? —Она намеревалась сказать «горчичный пластырь». Элизабет просто… не умеет обращаться со словами, но она не сумасшедшая, — защитил ее Уильям. —Как бы то ни было, — начал читать лекцию доктор Гулл. —Даже при самом лучшем медицинском обслуживании около трети пациентов с пневмонией умирают от этой болезни. Если вы решили позволить ей покончить с собой в безумном состоянии, я умываю руки. —Вы больше не будете говорить о смерти в этой комнате. Мы больше не нуждаемся в ваших услугах, доктор Гулл. А теперь позвольте проводить вас до двери… Для человека, который был мертв внутри, в его тоне было шокирующее количество ярости. Рот доктора Гулла открылся, как будто что-то выкрутил винты из креплений. Он уставился в пустоту, когда Уильям взял его за руку и вывел из комнаты. Когда он вел доктора вниз по лестнице, Уильям через плечо позвал Дженни. —Пожалуйста, приложи лед к задней части ее шеи. Ей это нравится.