Твой, Уильям/Yours, William

Сердца изношены в эти темные века.

Ты не одинок на страницах этой истории.

Свет угасает среди живых и умирающих.

И я пытаюсь удержать его, Да, я пытаюсь удержать его.

Sarah McLachlan — WorldOnFire

Уильям проснулся задолго до рассвета и обнаружил, что Элизабет уютно устроилась в его объятиях, положив голову на плечо. Он издал довольный вздох, все лишь один удар сердца блаженного мгновения, прежде чем реальность накрыла его, и они вспомнил, что его мать лежит холодная и неподвижная, всего в нескольких комнатах от него. Мгновение забытья было кратким, и на смену ему пришла пустота, которая зияла внутри его груди и толкалась в ее стенки. Он тихо, виновато выскользнул из объятий Элизабет. Он накинул халат, наблюдая за своей Элизабет, погруженной в сон. Она выглядела такой невинной, таким ребенком, когда спала. Соблазн просто поддаться и раствориться в ее объятиях был так велик. Позволить грядущим событиям просто разворачиваться без него. Но кто защитит ее в этом случае? Если он ничего не будет делать? Смерть его матери должна была вызвать цунами перемен, и у Элизабет не было никаких перспектив в этих неизведанных водах. Она будет надеяться на него в ближайшие дни - они все будут надеяться. За всю свою жизнь он никогда не чувствовал себя менее подготовленным к поставленной задаче. Тихо отперев дверь библиотеки, он зажег маленькую газовую лампу и устроился за своим столом. Он потянулся к ящику стола и достал канцелярский набор и перо, готовый приступить к первому из бесконечного списка дел, которые требовала от него смерть. Но его рука не подчинялась. Он рассеянно наблюдал, как отблески газового пламени мелькают тенями на пустых страницах, сбиваясь в узоры. Грядущие дни разворачивались перед его мысленным взором - почти как в пьесе. Первым прибудет гробовщик со своим столом для бальзамирования, мышьяком и ртутью - накачает его мать ядами. Затем прислуга начнет кипучую деятельность, размещая иногородних родственников по спальням, а оставшихся - у добрых соседей. И поток добрых соседей неуклонно будет стекаться в комнату его матери - женщины-вдовы, которые будут сидеть и бдеть до похорон. В неистовом потоке скорбящих родственников и друзей у него не будет ни минуты для его Элизабет. Именно тогда, когда он нуждался в ней больше всего. Он знал, что был слабым человеком, раз так нуждался в ней, жаждал ее сострадания - но это не уменьшало боли, которую он испытывал при мысли о том, что останется без нее. И еще - это будет только началом их разлуки. Для одинокого мужчины жить в доме с одинокой горничной будет совершенно неслыханно. Элизабет была простодушна в вопросах общественного уклада и не подозревала о грядущей буре перемен. Его захлестнула еще одна волна вины. Она надеялась на него, доверила ему свое сердце, свое будущее, и все же, он оказался таким же дрейфующим, как и она, когда дело дошло до навигации по этим незнакомым водам. Он был настолько погружен в свои мысли, что только когда она позвала его по имени, Уильям понял, что Элизабет вошла в комнату. Его Элизабет, застегнутая на все пуговицы, в серой форме горничной, стояла возле него. Он с благодарностью посмотрел на девушку, прошептал ее имя, поворачивая стул так, чтобы прислониться лбом к ее животу - мальчик, нашедший утешение в юбках своей матери. Она ласково обняла мужчину, кончиками пальцев перебирая пряди волос, успокаивая его. Они простояли так несколько мгновений, прежде чем он отстранился, чтобы встретиться с ней взглядом, надеясь, что он не выглядит настолько потерянным, насколько он себя чувствовал. —Чем я могу помочь, Уильям? —Большинство из этих дел я должен выполнить сам, любовь моя. Я должен разослать извещения родственникам с первой же почтой, чтобы они смогли приехать на… на ее… похороны. Просто я не знаю, как это сформулировать. Я знаю все адреса, но слова ускользают от меня. Она встала позади него, ее руки успокаивающе легли ему на плечи. —Что ж, давай посмотрим, что у тебя есть на данный момент. И поскольку то, что у него было до сих пор, состояло только из стопки чистых листов бумаги, она погладила тыльную сторону его пишущей руки и предложила им вместе начать самое сложное. —Давай начнем с «Дорогой дядя Томас» и посмотрим, что получится потом. Преодолев этот первоначальный барьер, рука Уильяма начала двигаться по бумаге - слова складывалась в предложения, пока стопка чистых листов постепенно не уменьшилась. Хлопок двери, донесшийся снизу, заставил их обоих подпрыгнуть. —Итак, все начинается, — пробормотал он. Они слышали знакомые звуки миссис МакЛафлин, суетившейся на кухне. Ее шаги направлялись в столовую и внезапно остановились. В этот момент она, скорее всего, увидела остановленные часы или занавешенное зеркало. Уильям услышал чей-то тихий стон и только через мгновение понял, что звук исходит от него. —Что? — наивно спросила Элизабет. —Следующие несколько дней будут трудными, Элизабет. Прошу, несмотря ни на что, не забывай, что я люблю тебя. Она бросила на него озадаченный взгляд. —И я люблю тебя, Уильям. Сейчас может казаться, что это не так, но со временем все наладится. Мы справимся. Он поднялся, и на мгновение крепко обнял ее. Затем он надел на свое лицо маску «хозяин дома» и приступил к первому из бесконечного списка дел, за которое теперь отвечал упомянутый хозяин. Дойдя до двери, он ненадолго остановился, чтобы оглянуться на нее, чтобы запечатлеть ее в своем сознании, как на ферротипии. Надеясь, что это не последний раз, когда он остается с ней наедине, - но все же понимая, что так будет надежнее. Она улыбнулась ему, ее зеленые глаза были полны милосердия и понимания. —Мы справимся, — повторила она. И он отчаянно хотелось ей верить. Он действительно хотел.

***

Три дня спустя… По привычке он взглянул на часы в углу библиотеки, забыв на мгновение, что стрелки все еще остановлены на семнадцати минутах восьмого - времени смерти его матери. Они будут оставаться такими еще долгое, долгое время. Вздохнув, он провел пальцами по волосам и потянулся за стаканом виски. Это не поможет. Недостаточно. Он скучал по ним. Все было просто. Он скучал по своей матери, и он скучал по своей Элизабет до физической боли. Казалось, будто какое-то вторгшееся существо вырвало сердце и поселилось в его груди. Но мамы больше нет. То, что от нее осталось, находилось в соседней комнате, ожидая, когда на следующий день ее предадут земле. А Элизабет? Всего в нескольких комнатах от него, но она могла бы с таким же успехом находиться в Йоркшире или Калифорнии - если бы он только мог быть с ней. Дом трещал по швам от наплыва родственником. Хотя он мог пройти мимо Элизабет в коридоре и на мгновение поймать ее взгляд, та часть их отношений, которая была «ими», находилась далеко за пределами его досягаемости, и он был беспомощен найти к ней путь. Он не мог вынести, как сильно он по ней скучал. Он жаждал хотя бы мельком взглянуть на нее. И хотя он знал, что лучше избавить себя от боли, но не мог сопротивляться притяжению к своей спальне. Смотреть на свою кровать, на их кровать, где они лежали, окутанные любовью друг друга. Открыв дверь библиотеки, ведущую в его комнату, он увидел, как газовая лампа тускло мерцает над его аккуратно заправленной кроватью. Задержал ли он дыхание? Надеялся ли он увидеть ее под одеялом, ее тело, свернувшееся в форме буквы U, которое так идеально прилегало к его телу. Дурак. Опрятно застеленное покрывало, две подушки. Без Элизабет, как он и знал. И… и маленький черный мешочек, по крайней мере, он был похож на мешочек, размером не больше его ладони и перетянутый бечевкой, аккуратно лежащий на «ее» подушке. Он протер глаза, а потом снова посмотрел. Нет, он не был настолько пьян. Это все еще было там. Он осторожно поднял мешочек и отнес в хорошо освещенную библиотеку, плотно закрыв за собой дверь в свою спальню. Он развязал шнурок, его взгляд сначала упал на сияющий фрагмент золотого цвета. Когда он перевернул мешочек, содержимое выскользнуло в его раскрытую ладонь: длинная прядь волос Элизабет, скрепленная розовой лентой. Он поднес ее к лицу, чтобы вдохнуть; слабый аромат розы наполнил его сознание. Она перевязала локон ленточкой от духов, которые он ей купил. Уильям улыбнулся. Он впервые за несколько дней улыбнулся. О, Боже, как же он нуждался в этом - в самом легком прикосновении к ней. Откуда она узнала, как сильно ему сейчас это нужно? И чем же он заслужил такую чудесную женщину? Элизабет сочла бы такой жест… как бы она его назвала? Банальным. Пошлым. Безнадежно романтичным. Но это был ее способ связаться с ним во время всего этого, и она воспользовалась им. А его путь к ней? Каким он был? Сжимая в кулаке ее послание, он слегка покачивался, возвращаясь к беспорядку, который образовался на его столе после смерти матери. Сев обратно, он сделал еще один большой глоток виски, опустошив стакан. Если бы только он мог просто… наплевать на все правила и пойти к ней. Она находилась в самом конце коридора, ради всего святого, теснясь в той маленькой комнате вместе с Дженни. Он был готов рушить стены, к черту их обеспокоенные взгляды, их приличия и свое будущее. Он послал бы все к черту и просто заключил бы свою Элизабет в объятия. Нуждалась ли она в нем сейчас хоть наполовину так же сильно, как он в ней? А что если он не сможет? Что если он не сможет найти к ней дорогу теперь, когда его матери больше нет? Что станет с ней в этом мире, который находится за пределами ее понимания? Он снял свой пиджак, пьяно сложил его в подобие подушки, а затем положил его на стол и опустил на него голову. Поскольку без нее не мог найти утешение в своей постели, он снова решил спать в библиотеке. Удобно, конечно, не было, но это было предпочтительнее водоворота боли, в который превратилась его постель без нее. В конце концов виски взяло верх, и он погрузился в беспокойный почти сон, а ее прядь волос была крепко зажата в его кулаке.

***

Он брел на похоронах, как в тумане. Дядя Томас Уоринг много говорил во время службы, каким-то образом превратив жизнь Анны в очередной повод для своего особого осуждения мира в целом. В своем воображении Уильям ясно видел мать, которая сидела рядом с ним, как и много раз до этого, слушая проповеди своего брата. Она всегда смотрела на своего старшего брата, видя в нем только хорошее - возможно, вспоминая того маленького-маленького мальчика, которым он когда-то был. Затем она поворачивалась к Уильяму и улыбалась своей терпеливой улыбкой, как будто он все еще был ее любимым маленьким мальчиком. При мысли об этом в том месте, где раньше находилось его сердце, снова вспыхнула боль. Когда служба закончилась, Уильям глубоко вздохнул, мысленно готовясь к следующим нескольким часам. Одетый в свой костюм из черного крепа и с надежно натянутой маской на лице, он был полностью готов выдержать натиск, как того требовал долг. Он знал свою роль и исполнял ее безупречно. Он много кивал, пожимал всем руки и произносил свои реплики. В какой-то момент толпа начала рассаживаться по своим экипажем. Как главного скорбящего, Уильяма посадили в первый экипаж вместе с дядей Томасом, он заполнял тишину монологом, который Уильям не имели ни интереса, ни желания слушать. Вместо этого он смотрел на проплывающие мимо деревья, пока похоронная процессия добиралась до нового кладбища в Хемпстеде. Во время одной из редких послеобеденных прогулок с матерью, состоявшейся более года назад, она сказала ему, что ей нравится проект нового местного кладбища. Она считала, что это будет прекрасное мирное место для упокоения, и выразительно посмотрела на него, прежде чем изящно сменить тему. Даже планируя свою смерть, она старалась заботиться о своем мальчике. Дядя Томас утверждал, что это слишком современно для его сестры, но Уильям продолжал настаивать. Как оказалось, это была единственная стычка, которую он выиграл у своего дяди после смерти матери. После того, как на залитой дождем могиле было произнесено несколько лаконичных слов, промокшие, одетые в черное скорбящие снова сели в свои экипажи и вернулись в дом Праттов. Работники приготовили еду, и уютные камины освещали комнаты внизу, которые были уставлены цветочными композициями по этому случаю. Уильям обнаружил, что отступил в угол, отчаянно пытаясь стать настолько незаметным, чтобы толпа решила просто пройти мимо него. Толпа, конечно, не оставила его в покое. Доброжелатели редко это делают. Все они снова наседали на него с советами, говоря ему то, что меньше всего его утешало. Говорили, что так будет «лучше». Говорили, что она в «лучшем мире», что бы это, черт возьми, ни значило. И его маска была надежно натянутой, пока он бормотал соответствующие ответы. Единственная женщина во всем мире, которая когда-либо была способна избавить от этого, его Элизабет, находилась где-то за этой толщей черноты, однако во всех отношениях она могла бы быть и на расстоянии целой жизни. Поэтому он покрепче сжал черный мешочек, кивал в нужных местах и продолжал говорить то, что должен, а не то, что хотел. Кто-то наклонился и осторожно положил руку в перчатке на его предплечье, пробормотав с заботой. —Ты всегда был таким заботливым сыном, Уильям. —Да, — прошептал он, рассеяно глядя в лицо… Сесиль? Сесиль Андервуд. Она вежливо и чинно кивнула, ее ладонь едва лежала на его руке, след улыбки правильно расположился на ее губах. Он мог только удивленно смотреть на нее. Это была женщина, которая когда-то привлекла его внимание. Она? Как это могло произойти? Она знала все о том, как вести себя в обществе, но ничего не знала о вещах, которые действительно имели значение: как петь в подсвечник, как кормить кого-то персиками пальцами, как защитить близких, вооружившись только рисовым пудингом. Он осторожно убрал пальцы Сесиль со своей руки, поблагодарил ее и попятился прочь из комнаты. Поскольку толпа не проявляла признаков убывания, он сделал то, что казалось наиболее разумным в данной ситуации - он сократил толпу, убрав себя из нее. Еще одна минута рядом с этими людьми - и он точно сорвет маску. Он жаждал Элизабет, но если он не мог получить ее, то мог хотя бы обрести немного одиночества. Когда он начал подниматься по лестнице, то услышал, что кто-то идет за ним, и почувствовал, как мясистая рука с силой схватила его за предплечье. Повернувшись, он увидел, что дядя Томас стоял там и выглядел взволнованным. —Как основной скорбящий, ты обязан… В этот момент Уильям понял, что последний кусочек клея, удерживающий его маску, треснул, и она слетела. С ней было покончено. Все. Хватит быть джентльменом, хватит быть тем, кем он обязан быть в глазах всех этих людей, которые не знали его мать, на самом деле. Их не было рядом в течение долгих ночей ее страданий. Они не держали ее за руку, не успокаивали ее страхи, не угощали ее супом в эти долгие зимние вечера. Кто они такие, чтобы диктовать ему, что чувствовать? Как скучать по ней? Как лучше всего почтить ее память? Но когда он посмотрел на дядю Томаса, действительно посмотрел на него, то с удивлением обнаружил свою неуверенность. Сейчас, когда его собственная маска исчезла, он смог увидеть своего дядю более ясно. Томас по-прежнему был самодовольной, властной жабой, но под этой оболочкой Уильям увидел красноглазого старшего брата, который оплакивал потерю сестры, любившей его беззаветно. До конца своей жизни Томас никогда больше не узнает такого обожания. Эта способность смотреть на другого глазами любви была последним подарком, который Анна оставила своему сыну. И вот, одарив Томаса добротой и милостью, которая была гораздо больше, чем он на самом деле заслуживал, Уильям ответил любезно, как хотела бы его мать. —Мне жаль, дядя. Я знаю, что ты тоже скучаешь по ней. —Ну, мальчик, это не касается твоей слабости. Это касается того, что мы должны сделать, понимаешь… — и как раз в этот момент, когда началась дополнительная проповедь номер двадцать пять, их прервал звук ужасающего грохота, раздавшегося прямо за углом. Это напугало дядю Томаса настолько, что он ослабил хватку, и Уильям ускользнул вверх по лестнице, все время сжимая свой маленький черный мешочек - единственное утешение в конце этого бесконечного дня.

***

Элизабет осмотрела нанесенный ущерб. У ее ног лежали разбитая ваза и сломанные лилии. Когда она услышала небольшую перепалку, в которую дядя Томас втянул Уильяма, обращаясь с ним, как с двенадцатилетним ребенком, она поспешно выбрала самую уродливую из цветочных композиций и разбила ее об пол. Дядя Томас завернул на угол, его лицо пошло красными пятнами. —Ты, снова. —Я, снова, — радостно согласилась Элизабет. —Еще один из твоих несчастных случаев, — это был не вопрос, но она на него ответила, как будто он был задан. —Это было сделано специально. Ну, честно говоря, вся эта история с пудингом тоже была моей проделкой. —Ты считаешь себя неприкосновенной? Твое положение в этой семье может быть не таким надежным, как ты думаешь. Баффи ответила звонким смехом. —Может быть, и нет. Но пока что я бы посоветовала вам прекратить придираться к семье Пратт, — посмотрев на ошеломленное выражение его лица, она вспомнила о своем «месте» и быстро добавила «сэр» для убедительности. Дядя Томас двигал челюстью, очень достоверно изображая карпа. Прежде чем он успел придумать что-то более весомое, она воспользовалась его состоянием и проскользнула на кухню, чтобы начать атаку на груду грязной посуды, которая ожидала ее. Через несколько часов после ухода последних скорбящих, Баффи, наконец, убрала небольшую гору посуды, оставшуюся после поминок. Устало поднимаясь по лестнице, она растирала затекшие мышцы шеи. Поскольку миссис МакЛафлин заняла самую большую из комнат для прислуги, Баффи направилась в маленькую, которую теперь делила с Дженни. Когда она вошла в маленькую комнату, то не удивилась, обнаружив, что Дженни уже спит поверх одеяла, видимо, настолько уставшая, что даже не удосужилась переодеться в ночную рубашку. Возможно, ее жизнь в 2011 году была скучной и одинокой, но, по крайней мере, там знали о важности восьмичасового рабочего дня и центрального водопровода. Что бы она только ни отдала за горячую ванну с гидромассажем. Баффи позволила своему платью соскользнуть на пол, даже не потрудившись повесить его, и натянула ночную сорочку через голову. Выключив газовую лампу, она осторожно забралась под одеяло, чтобы не потревожить Дженни, но безрезультатно. —Он не уедет, ты знаешь, — вздохнула Дженни. Баффи собиралась спросить «кто», но она знала. Да, она знала. Дженни продолжила: —Я слышала, как мистер Уоринг говорил… ну, всем, кто слушал, что он намерен остаться надолго. Собирается «наводить порядок», как он говорит. Думает, что он нужен мистеру Пратту. Будто кто-то хочет, чтобы он был здесь. Баффи наивно полагала, что как только похороны закончатся, все родственники разлетятся по своим курятникам, и жизнь вернется в нормальное русло. Что ж, викторианская нормальность. —Сколько еще это будет продолжаться? Я имею в виду… как долго длится этот траур? — спросила Баффи. —Работники должны носить абсолютно черную одежду в течение года. Мистер Пратт, естественно, тоже. И мы должны прекратить все светские мероприятия и вообще все на этот период времени. —И… — Баффи заставила себя продолжить, хоть и боялась услышать ответ, —как ты думаешь, как долго дядя Дерьмос будет с нами? Это заставило Дженни хихикнуть. Хвала аду. Баффи не слышала этого звука от Дженни уже больше недели. —Я думаю, не более двух месяцев. Возможно, нам повезет, и он останется только на один, — Дженни сделала паузу, прежде чем неловко продолжить, —но знаешь, Элизабет, теперь, когда миссис Пратт ушла от нас, все изменится. Миссис МакЛафлин придется переехать сюда на постоянное место жительства, даже если мистер Уоринг вернется на север. Негоже, чтобы одинокая женщина находилась в доме наедине с мистером Праттом. А ему не нужна будет вся эта прислуга только для себя. Некоторых из нас придется отпустить. Сердце Баффи заныло, когда она представила свою будущую жизнь, в которой она никогда не сможет находиться рядом со своим Уильямом без помех. Под пристальным вниманием дяди Томаса даже шкафы перестают быть безопасными. Должен был быть способ обойти это, но… не сегодня. Многочисленные заботы этого дня истощили ее, и эта, казалось бы, неразрешимая головоломка должна была подождать. Она закрыла глаза и почти мгновенно погрузилась в милосердный сон.

***

Следующие несколько дней в доме Праттов были очень напряженными. Многочисленные родственники отбыли на вокзал Виктория, комнаты для гостей были убраны, и работники начали возвращаться к своему обычному графику. Баффи удалось еще несколько раз мельком увидеть Уильяма. Даже возможность обменяться парой слов, в краткие украденные мгновения, казалась теперь подарком. И каждый раз, когда она видела его, он держал маленький черный мешочек, который она ему подарила. Он смотрел на него, а потом ловил ее взгляд и дарил ей свою тайную улыбку. Он начал понемногу возвращаться к тому человеку, которым был до смерти матери. Он уже не выглядел таким изможденным, измученным, таким, ну… таким похожим на того человека, которого она впервые встретила, когда попала сюда несколько месяцев назад. Она почти не видела Уильяма, так как большую часть дня он проводил в библиотеке. Он успешно избегал своего дядюшку, встречаясь с постоянным потоком посетителей: бухгалтеров, адвокатов и других разномастных джентльменов. В какой-то момент Баффи столкнулась с человеком-моржом, которого она встречала на «Пиратах Пензанса». Джефри Вуллам-Смайт был слишком хорошо воспитан, чтобы встречаться взглядом с прислугой, даже если он чуть не сбил ее с ног у дверей ее же спальни, поэтому она была избавлена от неловкого разговора, который могла бы вызвать эта встреча. Спустя четыре дня после похорон у Баффи впервые появилась возможность покинуть пределы дома Праттов. Она отправилась на рынок с миссис МакЛафлин, потому что Дженни отпросилась из-за «головной боли» (по имени Джек, как подозревала Баффи). На обратном пути с рынка миссис МакЛафлин остановилась, чтобы поговорить с соседкой, и отстала на несколько сотен футов. Когда Баффи завернула за угол дома Праттов, она с удивлением обнаружила Дженни, сидящую на крыльце, с широко раскрытыми глазами и странно покачивающуюся на месте. Дженни вскочила, как черт из табакерки, и поприветствовала Баффи возгласом: «Ооооох!» —Дженни? —Ты только что пропустила такое, Элизабет. Всего пять минут назад. Уильям? Его дядя? О, это был ужасный скандал. Ужасный, — Дженни возбуждено посмотрела на кровавый след, который вел вниз по ступеням крыльца и дальше на улицу. —Чья это кровь? — воскликнула Элизабет. —Это кровь мистера Уоринга, — ответила Дженни, с ноткой гордости. —О, Господи, — Элизабет сунула пакеты с покупками в руки ничего не подозревающей Дженни и быстро взбежала по ступенькам, следуя по тонкому кровавому следу до самой библиотеки. Она ворвалась в дверь библиотеки и обнаружила там Уильяма, который спокойно сидел за своим столом и выглядел целым и невредимым. Выглядел… даже безмятежным. Ее взгляд возвратился к полу, к маленьким капелькам крови, которые прочертили узор на ковре. Когда маленький белый предмет привлек ее внимание, она наклонилась, чтобы поднять его и рассмотреть поближе. Это был слегка окровавленный зуб. —Уильям? —О, это не мое, любовь моя. Это, должно быть, зуб дяди Томаса. Он встал и подошёл к ней, а затем протянул руку, чтобы забрать зуб из ее руки и положить его в небольшую корзину для мусора рядом со своим столом. —Я не думаю, что он вернется за этим. Баффи глубоко вздохнула, но прежде чем она смогла начать, Уильям прервал ее. Тон его был настойчивым. —Элизабет, нам нужно поговорить, но… это действительно должно быть последнее, что я… то есть… это не то, что я хотел… Она услышала, как Дженни и миссис МакЛафлин спешат к ним по коридору, и Уильям на мгновение замешкался, прежде чем нашел выход. Он посмотрел через ее плечо на двух женщин, только что вошедших в комнату. —Мне нужно поговорить с тобой, Дженни. Миссис МакЛафлин, будьте добры, подождите минутку в коридоре, мне нужно поговорить и с вами. Элизабет? Не могла бы ты подождать меня в саду на заднем дворе? Обещаю не заставлять тебя долго ждать. И вот она вышла из комнаты, следуя по тонкому кровавому следу вниз по лестнице, свернув с него, когда оказалась в вестибюле нижнего этажа. Когда она вышла в сад, чувство тревоги окутало ее, словно плащ. Она прождала в саду всего несколько волнительных мгновений, прежде чем к ней присоединилась радостная Дженни, прыгающая по лужайке, как маленький резиновый мячик. —О, он святой, этот мистер Пратт. Чертовски святой! — Дженни обхватила руками более компактную Баффи и сжала ее достаточно крепко, что могло нанести реальный ущерб. Дженни покраснела. —Он нашел место для нас с Джеком, совсем рядом! Ты помнишь миссис Микер с соседней улицы? Добрую вдову? Нас должны устроить к ней и повысить зарплату! Сейчас он беседует с миссис МакЛафлин. Несомненно, нашел что-то и для нее. Она так похож на свою мать, проявляя заботу обо всех нас. Всегда готов пожертвовать собственным счастьем во имя благородного дела. Дженни завизжала. Когда она закончила изображать из себя резиновый мячик, то помчалась в сторону каретного двора, несомненно, чтобы сообщить Джеку хорошие новости. Пока Баффи ждала Уильяма, ее подозрения росли. Покров страха, бывший на ней, стал намного тяжелее, как это обычно бывает с такими «одеяниями», и ноги ее ослабли. Она присела на маленькую каменную скамейку, вспоминая, как впервые увидела этот сад. В первое утро, когда она проснулась в этом странном мире, она увидела его на этой самой скамейке; его волосы развевались на ветру, пока он с трудом пытался удержать на коленях несколько листов бумаги. Теперь он был абсолютно новым мужчиной - совершенно другим человеком. И она с изумлением поняла, что и она тоже. Перемены, произошедшие с ней, создали совсем другую женщину, по сравнению с той, что появилась в ту ночь. Услышав звук открывающейся задней двери, она не подняла глаз. Шаги приближались. Она знала, что они принадлежали ему, но все равно не могла заставить себя поднять взгляд. —Элизабет, — его голос был полон любви и чего-то похожего на благодарность. Она сразу перешла к делу. —Ссора, в которую ты вступил со своим дядей? Уильям, я надеюсь, что это не имеет ко мне никакого отношения. —Это имеет к тебе самое непосредственное отношение, — простодушно сказал он. Она посмотрела на него, стоящего рядом, серьезные голубые глаза сияли сквозь копну спутанных волос. Он застенчиво улыбнулся, а затем опустился перед ней на одно колено. О, Господи. Она знала, что будет дальше. —Уильям, пожалуйста,—она подняла руку, чтобы остановить его. Он остановился. Выражение его лица было душераздирающе искренним. Его растерянные голубые глаза вглядывались в ее, ища объяснения. Вот из-за чего произошла стычка с его дядей. Не из-за ее увольнения. Речь шла о женитьбе на ней. И чтобы быть с ней, ему придется отказаться от всего этого - абсолютно от всего. Она мало что знала об этом мире, но это она понимала. У Томаса была власть забрать все это, и Уильям был готов принести эту жертву. Это было совсем, как в Саннидейле, все снова повторялось. Сжигает себя в пламени огня, чтобы спасти ее. Перестанет ли история когда-нибудь, сука, повторятся? Возможно, на этот раз она сможет остановить это. О чем она думала раньше? «Что-то произойдет и по-королевски все изгадит. Так всегда бывает». Что, если этим чем-то была она? Что, если это все еще она? Хватит ли у нее сил остановить его самопожертвование на этот раз? —Уильям, нет. Он озадаченно посмотрел на нее. —Уильям, я не могу… Я не хочу чтобы ты поступал так «благородно» сейчас. Я не та девушка. Я люблю тебя, люблю, — она потянулась, чтобы коснуться рукой его щеки, но вдруг спохватилась и быстро убрала ее обратно на колени. —Но я не могу… мы не можем. Ты поступаешь так из чувства долга. Из некоего чувства чести. Я знаю, что ты охотно для меня сыграешь роль героя, снова. Ради тебя, я не могу позволит тебе это сделать. Но спасибо за то, что ты этого хочешь. —Элизабет, пожалуйста. Ты не… — его голос дрогнул, а затем оборвался. Она не знала, как он выглядел, когда произносил эти слова. Не могла смотреть. —Уильям, нет. Просто… нет. И она, большая трусиха, встала и побежала через лужайку позади дома, в безопасное пространство своей комнаты. Слезы лились так сильно, что девушка едва могла видеть и ориентироваться на лестнице, поэтому она на ощупь добиралась до второго этажа, пока рыдания сотрясали ее тело. Ослепленная слезами, она нащупала дверную ручку и толкнула дверь. Она не заметила пару «доков», стоявших прямо у двери ее спальни - как будто специально помещенных туда для того, чтобы подставить ей подножку. Ноги Баффи наткнулись на них. В результате столкновения она на скорости влетела прямо в столбик кровати, где ее голова с размаху впечаталась в массивное дерево. Чувствуя, что начинает терять сознание, она сморгнула слезы с глаз и попыталась сфокусировать свой затуманенный взгляд. На мгновение ей показалось, что у нее галлюцинации, когда она разглядела стоящую перед ней фигуру: черная футболка, плащ, зажатая во рту сигарета. Спайк. —Вот ты где, — пророкотал он, а его рот изогнулся в ухмылке вокруг сигареты. —Власть Предержащие продолжали пытаться отправить Джонатана, жирные ублюдки. Но моя девочка не собиралась его впускать, не так ли? Все время говорил им, чтобы они прислали меня. Знал, что ты не сможешь меня прогнать. Баффи смотрела на него абсолютно безмолвно. —Нам давно пора поговорить - тебе, мне и Власть Предержащим. Похоже на чертов девчачий фильм, не так ли? Что ж, плохие отсылки к фильмам - в сторону, пришло время принимать какие-то решения, luv.