Твой, Уильям/Yours, William

Дыхание - это благословение, переменная, которую мы принимаем как должное.

Одно короткое мгновение, оно улетучивается, все твое счастье.

Это проще увидеть; все оно неизбежно исчезнет.

The Lonely Forest — Mt Constitution

Она проснулась в его объятиях, как раз в тот момент, когда первые лучи утреннего солнца начали заливать их постель. Осторожно потянувшись, чтобы не разбудить его, она старалась прояснить свой разум от ночных сновидений. Это были не совсем сны, а скорее образы, преследуемые маленькой черной птичкой по ослепительно белому туннелю. Какими бы простыми ни были образы, они вызвали сильную тревогу, и она прижалась поближе к своему теплому Уильяму, чтобы отгородиться от темных остатков своих видений. Она смотрела, как он лежит, растворившись во сне. Его глаза двигались под закрытыми веками; его пальцы судорожно сжимали ее руку. Хотя его волосы были спутаны, выражение лица было спокойным, почти невинным, а нижняя губа чуть-чуть выпячивалась - выглядело это очень мило. От ее беспокойного сна одеяла сбились, и они едва прикрывали его бедра. Его утренняя эрекция была прекрасно видна, скрытая под покрывалом. По расположению солнца она поняла, что у нее есть совсем немного времени, прежде чем другие начнут вторгаться в их Эдем. Миссис МакЛафлин прибудет примерно через полчаса, а остальные домочадцы - вскоре после этого. Она знала, что такие возможности будут редки. С осторожностью она отстранилась и устроилась на его бедрах - ее колени аккуратно обхватили их, избегая соприкосновения. Одним плавным движением она сбросила одеяло с его члена, осторожно заменив покрывало рукой, чтобы не разбудить и ввела головку в свой вход как раз в тот момент, когда его веки распахнулись. Она поприветствовала его улыбкой, опускаясь вниз, глубоко погружая его длину в свои ножны. В этом положении он чувствовал себя таким полноценным в ней, просто касаясь болезненно-приятной грани глубоко внутри нее. —Элизабет, — вздохнул он, его голубые глаза затуманились смесью вожделения и благоговения. Приподнявшись, она слегка повернула бедра, а затем снова опустилась на него. Она наклонилась, чтобы поцеловать его в шею, ее волосы и грудь дразняще скользили по его груди. Он притянул ее за подбородок к себе, чтобы подарить очень глубокий утренний поцелуй. У него даже не было утреннего дыхания. Как ему это удалось? У него был просто вкус персиков и Уильяма. Его руки поднялись вверх и слегка коснулись ее груди сквозь завесу волос. Он дразнил ее, играя с волосами, перебирая их и касаясь ими ее чувствительных сосков. Когда его бедра присоединились к танцу, она ускорила темп до скачки галопом, доставляя им обоим наслаждение, пока не почувствовала, как ее кульминация начинает пульсировать на его члене. Когда она начала падать через грань блаженства, он упал с обрыва вместе с ней, выкрикивая ее имя, когда кончал. Она рухнула на него, все еще насаженная на его член, голова оказалась под его подбородком. Он обвил руками ее талию. —Доброе утро, — прошептала она ему в шею. Он рассмеялся. —У тебя восхитительный способ желать доброго утра, любовь моя. Я предпочитаю это кладовкам. —Я постараюсь помнить об этом. Кончики его пальцев чертили дразнящие узоры на ее спине, и он тихо прошептал ей в волосы, как будто не хотел, чтобы она его расслышала, —Я должен кое в чем признаться. —В чем? — прошептала она ему на ухо. —Я ужасно спал. Я провел ночь в страхе, что утром тебя не будет здесь по какой-то странной причине. Либо это, либо я проснусь и пойму, что весь этот чудесный вечер был лишь сном. Она достаточно агрессивно укусила его за ухо, вызвав у него «ой». —Видишь, Уильям? Не сон. Он крепко прижал ее к себе. —Страх иррациональный, я знаю. Просто когда случается что-то хорошее, часто кажется, что жизнь преподнесет нам что-то плохое. Наверно, после вчерашнего чуда я опасаюсь - мне интересно, какой долг будет взыскан, чтобы уравновесить весы. —Может быть, это будут солнечный свет и розы? — предложила она. —Может быть, на этот раз… — но не успела она закончить эту фразу, как снизу послышался шум от прихода миссис МакЛафлин, разрушив идиллию. Она неохотно отстранилась от него, наблюдая, как он соскользнул с кровати и начал искать свою одежду. —Я переговорю с ней, чтобы дать тебе немного времени, дорогая. — Он поспешно влез в брюки, лежащие на полу. —Уильям, ты пойдешь без нижнего белья? —Очередное твое дурное влияние, — усмехнулся он, натягивая рубашку. Перед тем, как выйти из комнаты, он обернулся к ней, чтобы нежно поцеловать в лоб. Она накинула халат, затем, схватив в одну руку свое нижнее белье, выскользнула из его комнаты и пошла по коридору, собираясь переодеться на день.

***

Через час Баффи была на кухне, помогая миссис МакЛафлин вносить последние штрихи в приготовлении завтрака для прислуги. Дженни только что ушла с подносом завтрака для Уильяма и его матери, поэтому Баффи удивилась, что девушка вернулась так быстро и выглядела - вид у нее был потрясенный. —Элизабет, мистер Пратт попросил, чтобы ты поднялась в комнату его матери с порошком Довера. А я скажу Джеку, чтобы он послал экипаж за доктором Гуллом. Слова Дженни были достаточно тревожными, но именно выражение ее лица - каменное, безэмоциональное - заставило Баффи похолодеть. Пока Баффи в оцепенении готовила порошок Довера, она заставляла руки не трястись, а желудок - не сжиматься. Дрожащими руками она понесла приготовленное лекарство вверх по лестнице и по коридору в комнату миссис Пратт. Анна Пратт лежала в постели вся бледная и болезненная. Она дышала короткими, прерывистыми вдохами, хотя, к счастью, в данный момент не кашляла. Уильям стоял рядом с ней, выражение его лица было напряженным и испуганным, как у солдата перед битвой. —Элизабет, — его голос звучал фальшиво-бодро. —Спасибо, что принесла порошок. Маме сегодня утром немного нездоровится. Баффи поприветствовала пожилую женщину голосом, который был таким же фальшиво-бодрым, как и у Уильяма. —Доброе утро, миссис Пратт. Я принесла немного вашего порошка. Возможно, это поможет вам почувствовать себя лучше? Миссис Пратт кивнула и слабо улыбнулась, пока Баффи давала порошок и необходимый чай. Дыхание пожилой женщины по-прежнему было коротким и прерывистым. Оно напомнило Баффи испуганного кролика - слабое дыхание раненого или умирающего животного. Этот звук вызывал в ней нарастающий ужас. —Хотите, я почитаю вам, миссис Пратт? — любой звук был бы желанным. Что угодно, лишь бы заглушить этот испуганно-животный звук, исходящий от миссис Пратт. Больная лишь отрицательно покачала головой и сказала просто: «Дорогая». Но тихо. Очень тихо. Как за одну ночь ей могло стать настолько хуже? Вчера она была простужена, но это было несравнимо с этим. Как бы ни было страшно Баффи и Уильяму, это должно было быть ужасно для миссис Пратт. Уильям наклонился, чтобы взять свою мать за руку. Анна лишь снова произнесла очень слабое «Дорогой» и закрыла глаза. Через несколько очень долгих и мучительных минут ее дыхание выровнялось - был ли это настоящий сон или действие морфия, содержащегося в лекарстве, узнать было невозможно. Баффи беспомощно посмотрела на Уильяма, и он вернул ей взгляд, явно такой же потерянный, как и у нее. —Уильям, когда мне было трудно дышать, мы использовали паровой аппарат. У вас есть что-то отдаленно похожее? Он коротко тряхнул головой, как бы проясняя свои мысли. —У нас есть нечто подобное, им иногда пользуется мама. Спасибо. Если ты думаешь, что это поможет…? —Я займусь этим так быстро, как только смогу, — и она полетела по коридору в сторону кухни, миновав по пути доктора Гулла. Миссис МакЛафлин и Дженни маячили возле двери, напоминая Баффи пехотинцев, ожидающих приказа. После того, как она рассказала о необходимости аппарата для создания пара, две женщины приступили к сборке хитроумного устройства. Оно было очень компактным и предназначалось для использования на открытом огне. Как только они все собрали, Баффи наполнила емкость водой и начала подниматься по лестнице, однако ее остановил звук голосов, говоривших тихим настойчивым тоном на самом верху лестницы. —…другие средства, кроме кровопускания? — тщательно контролируемый голос Уильяма. —Вы можете накладывать пластыри, и, конечно, обработка паром облегчит ее дыхание, но я не хочу давать вам ложную надежду, — в голосе доктора Гулла звучало странное сострадание. Если бы она не была уверена, что это говорит он, она бы не узнала этот незнакомый тон. —Ложную надежду? — оцепенело повторил Уильям. —Мистер Пратт, как вы знаете, это чудо, что она продержалась так долго. Когда ей впервые поставили диагноз, я прогнозировал, что ей осталось не более трех лет. В настоящее время она продержалась почти пять. Ее чахотка весьма прогрессирует, и теперь, когда к ней добавилась пневмония, такой исход наиболее вероятен. Последовала долгая пауза, прежде чем Уильям заговорил снова. Его голос звучал болезненно хрипло. —Сколько осталось? —Вашей матери остались считанные дни, — голос доктора был твердым, но не лишенным доброты. Наступила еще одна пауза, прежде чем он продолжил. —Облегчите ее страдания с помощью лауданума. Это позволит замедлить ее дыхание и поможет ей заснуть. Больше для этого просто ничего нельзя сделать. Поскольку Уильям продолжал молчать, доктор Гулл завершил свою речь словами: «Сочувствую вам, мистер Пратт». Затем она услышала его шаги, спускающиеся по лестнице, поэтому быстро скрылась на кухне, пока не услышала звук закрывающейся входной двери. Она прислонилась к кухонной стойке и ошеломленно уставилась в пол, а миссис МакЛафлин и Дженни, в свою очередь уставились на нее. Как у жизни хватило наглости так на тебя ополчиться? От блаженства к страданиям в одно мгновение. И она не могла не вспомнить жуткое предсказание Уильяма о катастрофе как раз в это утро, когда они выскользнули из Эдема. Однако сейчас было не время философствовать. Он нуждался в ней. Его мама нуждалась в ней. Собравшись с силами, она сделала лицо «знающая Баффи» и заставила свои ноги нести ее обратно вверх по лестнице. Но ее голова и сердце могли только склониться и содрогнуться под тяжестью того, что должно было произойти, и быть раздавленными мыслями о потере собственной матери и о той дыре, которая осталась в ее жизни после смерти Джойс.

***

Остаток этого долгого злосчастного дня она бесполезно слонялась туда-сюда. Казалось, что она что-то делает, например, носит нетронутую еду в спальню и обратно или обновляет воду в приспособлении для подачи пара, но она знала, что ее действия, по сути, бесполезны. Все ее усилия были напрасны именно теперь, когда это действительно имело значение. И в течение всего дня Уильям оставался рядом с матерью - держал ее руку, охлаждал ее лоб влажной салфеткой, давал лекарства с удивительной своевременностью. Но каждый раз, когда она смотрела на него, действительно смотрела на него, это вырывало маленькую частичку ее сердца - его рот, сжатый в линию, его глаза, наполненные слезами. Он просто выглядел таким… потерянным. Остальные домочадцы быстро поняли всю серьезность ситуации. Обычный грубый тон миссис МакЛафлин смягчился, и она провела много времени, «разбирая вещи» в кладовой, возвращаясь с красными глазами. Джек, на удивление, стал более активным, путаясь у всех под ногами и спрашивая, не может ли он чем-нибудь помочь. А Дженни… Постоянно болтающая Дженни стала почти немой, она больше не пробиралась тайком в каретный сарай, чтобы украдкой пообщаться с Джеком. Вместо этого она сосредоточилась на напряженной работе, с бешеной энергией чистила серебро и мыла полы. К вечеру, по настоянию Уильяма, остальная прислуга неохотно разошлась по своим домам, а Баффи вернулась в маленькую комнатку для обслуживающего персонала, которую Дженни занимала в начале той недели. Свернув тонкий матрас, она взяла из шкафа свежее постельное белье и направилась в комнату миссис Пратт. Как только она вошла в комнату, Уильям встал и направился ей навстречу. Он выглядел ужасно. Его глаза были опухшими, красными и наполненными печалью. Это был первый раз, когда они смогли побыть наедине с тех пор, как его мать начала испытывать такие страдания. Она уронила матрас на пол, когда он заключил ее в объятия и прижал к себе. Его руки дрожали, прижимая ее к себе; его лицо уткнулось в ее шею. Они простояли так очень долго. Его дыхание было неровным, ее шея была мокрой от его слез. Она могла только крепко прижиматься к нему, шепча: «Все хорошо. Все будет хорошо». Хотя они оба знали, что она лжет. Но иногда любовь заставляет нас лгать из лучших побуждений. Спустя некоторое время он, наконец, разорвал объятия, оглянувшись через плечо и бросил усталый взгляд на спящую мать, а затем посмотрел вниз на сверток, который Баффи уронила на пол. —Я знала, что мне не удастся уговорить тебя пойти в свою спальню, Уильям. Я подумала, что мы можем постелить тебе на полу. —Это очень предусмотрительно с твоей стороны. Спасибо, — и он положил матрас на пол между кроватью своей матери и окном. К тому времени, как он положил простыни на матрас, Баффи вернулась с одеялом и подушкой, и они вместе закончили заправлять его постель. —Возможно, теперь ты сможешь немного поспать, Уильям. Ты выглядишь измученным. Я присмотрю за твоей мамой несколько часов. —Я только что дал ей дозу лауданума. У нее был сильный… очень сильный… приступ кашля примерно полчаса назад. Я надеюсь, что она будет крепко спать в течение нескольких часов. —Тем более, тебе нужно отдохнуть сейчас, пока есть возможность. Я знаю, что в ближайшие дни сон будет даваться все труднее и труднее, а тебе понадобятся все силы, чтобы быть рядом с ней. Уильям изумленно посмотрел на нее. —Ты говоришь так, как будто уже прошла через это. Твоя мама…? —Моя мама умерла, Уильям. —О, любимая. Мне так жаль, — он снова заключил ее в объятия, его руки ласково поглаживали ее плечи. —В каком-то смысле это было очень похоже. Она была больна некоторое время, а потом, внезапно, ее просто… не стало, — даже спустя столько времени зияющая пустота в ее сердце открылась. Шрам на том месте, которое раньше занимала ее мать, начал болеть с новой силой. Она не сдерживала слез и не извинялась за них. Даже несмотря на то, что происходило с его собственной матерью, он пытался успокоить ее. —Все в порядке, Уильям, — она поспешила успокоить его. —Она умерла давно. Просто ты никогда не сможешь забыть об этом. Не до конца. —Мне так жаль, дорогая. Ты, должно быть, ужасно скучаешь по ней. Я бы хотел… Я бы хотел, чтобы у меня была возможность узнать ее. —Ты ее знал. —Твоя мама знала меня? — в его голосе звучали нотки благоговейного трепета от этого открытия. Баффи с удивление заметила, что слегка улыбнулась, вспомнив, как ее мама впервые встретила его с топором в своих руках. Но поскольку между Спайком и Джойс было гораздо больше, чем первая встреча, было важно, чтобы он знал остальное, то, что имело наибольшее значение. —Я могу честно сказать, что ты нравился моей маме больше, чем любой другой парень, с которым я когда-либо встречалась. У вас были разговоры на самые разные темы. Она рассказывала тебе о работе, а ты жаловался ей на проблемы с подружкой. Вы даже смотрели одни и те же телешоу. Казалось, он не знал, что на это ответить, поэтому она продолжила. —Мало того, я доверила тебе свою мать, как не доверяла никому другому. Много раз я обращалась к тебе, чтобы защитить ее. —Я защищал твою маму? —Да, Уильям. Ты много раз был героем. Моя мама любила тебя, как и моя младшая сестра Дон. —Была еще и младшая сестра? —Да, и ты защищал ее снова и снова. Однажды ты был избит до полусмерти, защищая мою сестру. На самом деле, именно после того, как ты это сделал, я поцеловала тебя в первый раз. Уильям выглядел совершенно потрясенным. —Наш первый поцелуй - это ты меня поцеловала? Как Спайк, я, должно быть, был ужасно застенчив… —О, Боже, нет! — не смогла удержаться она. Последовала долгая пауза, прежде чем он заговорил снова. —Я просто благодарен, что не всегда был чудовищем для тебя… и для твоей мамы. Мне приятно осознавать, что у нас была своего рода дружба, — он наклонился, чтобы запечатлеть поцелуй у нее на лбу. —Ты знаешь, что мама очень любит и тебя, Элизабет. Баффи кивнула, а затем указала на кровать, которую они расстелили для него на полу. Просто спросила: «Прошу?» Уильям устало потер глаза. —Наверное, ты знаешь лучше, дорогая. Пожалуй, будет большим облегчением прилечь на время, даже если сон ускользнет от меня. Спасибо. Скинув ботинки, он забрался в постель; его веки почти сразу же сомкнулись. Баффи некоторое время наблюдала за ним, прежде чем сесть в кресло у кровати Анны Пратт и приготовиться к предстоящей долгой ночи.

***

В течение последующих нескольких дней ночное и дневное время слились воедино, сменяя друг друга, как ветерок, гуляющий по комнате. Уильям оставался рядом с матерью, а Баффи приходила и уходила тогда, когда это было необходимо. Миссис Пратт, напротив, присутствовала в основном только лишь формально. У нее были моменты просветления, но она была слишком слаба, в эти короткие промежутки времени. В редких случаях, когда она пыталась заговорить, женщина быстро срывалась на очередной душераздирающий приступ кашля и одышки, что немедленно отправляло Уильяма за очередной дозой лауданума и опиумным облаком облегчения, которое он ей приносил. К полудню третьего дня болезни, миссис Пратт погрузилась в более глубокий сон, от которого она не пробуждалась от приступов кашля. Это было странно - не соблюдать график приема лауданума, но Уильям был настолько измотан, что вскоре заснул в своем привычном кресле у кровати матери. Когда наступили сумерки, он все еще спал, и остальная прислуга с неохотой разошлась по своим домам на ночь, в то время как Баффи принесла ужин в комнату больной. Она тихо поставила его еду на боковой столик и наклонилась, чтобы проверить температуру у миссис Пратт. Ее кожа была холодная на ощупь, неестественно холодной. Она все еще ровно дышала, но странное понижение температуры в сочетании глубоким сном вызывало в сознании Баффи всевозможные тревожные звоночки. Прежде чем разбудить Уильяма, она быстро спустилась вниз, чтобы закончить несколько дел и набрать еще одну ёмкость воды для парообразователя. Хотя девушка отсутствовала не более десяти минут, когда она вернулась в комнату к больной с емкостью свежей воды, дыхание миссис Пратт приобрело жуткий дребезжащий звук, от которого у Баффи зашевелились волосы на затылке. Прошло лишь мгновение, прежде чем этот звук вывел Уильяма из дремоты и он мгновенно оказался рядом с матерью. Странное дребезжание, видимо, встревожило и его. Он сжимал челюсти, как от боли, каждый раз, как его мать вдыхала. Он наклонился, чтобы разбудить мать, узнать, может ли он ей предложить какую-нибудь помощь, но она уже столько часов пребывала в глубоком сне, что было ясно, что на данный момент нет никакой надежды привести ее в чувства. Уже нет. По щекам Уильяма, никогда не отличавшегося излишней храбростью, беспрепятственно текли слезы. Неважно, был ли он воплощением Спайка или Уильяма, у него было достаточно подлинной смелости, чтобы не нуждаться в фальшивой. —Элизабет, что мне делать? Что ты делала в свое время? —Говори с ней. Она понимает больше, чем ты думаешь. И вот он прислонил свою голову к голове матери, приблизил свои губы к ее уху и начал говорить ей о своей любви. О том, что она была самой доброй матерью, о которой только мог мечтать любой мальчик. О том, как однажды он расскажет своим детям о ее грации и храбрости. Как он будет носить ее в своем сердце до тех пор, пока его ноги ступают по земле. И он плакал, открыто, без стыда, когда Баффи стояла рядом с ним, положив руку ему на спину. Я здесь ради тебя. Мы как-нибудь справимся с этим. Только когда он начал петь «Early One Morning» она совсем потеряла самообладание. Она чувствовала, как в ее горле нарастают сильные рыдания. Ради Уильяма, ради его мамы, она не могла допустить, чтобы плотина прорвалась у них на глазах. И вот она выбежала из комнаты и спряталась в библиотеке, забившись в угловое кресло и рыдая, обхватив руками живот, чтобы удержать рваные края себя вместе, пока будет выплескивать свою печаль. Она должна была выпустить ее наружу, чтобы быть рядом и быть сильной для него. Тревожное дребезжащее дыхание миссис Пратт проникало сквозь стены, разрывая сердце и заглушая рыдания. Когда дребезжащий звук резко прекратился, она застыла на середине рыдания. Не совсем понимая, что это значит, и в то же время прекрасно все понимая. И тогда она побежала к ним, к нему. Он оставался почти таким же, каким она оставила его, голова была прислонена к уху матери, но его рука теперь лежала на ее плече, а тело сотрясалось от беззвучных рыданий. Она быстро подошла к нему сзади и положила руку ему на плечо. Прошло много времени, прежде чем его рыдания стали стихать, и тогда она сказала, —Думаю, она уже ушла, Уильям. Когда он не ответил, она осторожно потянула его за плечо. —Больше нам здесь делать нечего. Прошу тебя, пойдем со мной. Она боялась, что он будет сопротивляться, хотя ничего хорошего это не принесет - и, возможно, он тоже знал это, потому что поднялся по ее настоянию, наклонился, чтобы нежно поцеловать лоб своей матери, а затем мягко сказал, —Спокойной ночи. Затем он наклонился к тумбочке матери и остановил маятник маленьких настольных часов, после чего вышел вслед за Баффи в коридор. —Уильям, мы должны кого-нибудь позвать? Доктора или…? Я не знаю, как все делается в это время. —Утром я пошлю за гробовщиком. И прибудут родные. Не только дядя Томас, нет. Тетушки и другие родственники, которых гораздо больше, чем может вместить наш дом. Сегодня нам надо задернуть шторы и остановить часы во всем доме. О, и зеркала. Необходимо так же занавесить зеркала. В дальнем бельевом шкафу должны быть траурные ткани. После недолгих поисков среди белья Баффи нашла аккуратную стопку ткани из тусклого черного материала. Она передала половину стопки Уильяму и спустилась вниз по лестнице, занавесила немногочисленные зеркала, задернула шторы и остановила большие дедушкины часы в гостиной. Когда она вернулась наверх, то обнаружила, что Уильям сделал то же самое на втором этаже. Он как раз задергивал шторы в спальне, когда она вошла. Уильям бросил на нее затравленный взгляд. —Я должен вернуться к матери. Не подобает оставлять мертвых без присмотра. Вспомнив те долгие, полные ужаса моменты, когда она оставалась рядом с телом собственной матери, она потянулась, чтобы взять его за руку. —Тебе обязательно это делать? —Это то, что полагается делать. —Но Уильям, сидеть с ее телом всю ночь тебе будет не очень комфортно. Это будет просто… ужасно. Разве мы не можем сделать «то, что полагается» завтра? Он задумался на мгновение, прежде чем покачать головой «нет». —Сегодня разве мы не можем сделать то, что лучше для тебя? Ты знаешь, что твоя мама настояла бы на том, чтобы ты сделал то, что причинит тебе наименьшую боль. И он, похоже, действительно задумался над ее словами. Она шагнула к нему и начала расстегивать пуговицы на его рубашке. —Ты можешь просто поспать в своей кровати. Ты не спал в своей постели с тех пор, как… Он позволил ей продолжать раздевать его, судя по всему, глубоко задумавшись. Наконец, он заговорил, его голос приобрел оттенки раскаяния. —Я не могу отделаться от мысли, что если бы она не простудилась в тот день, когда уезжал дядя Томас, ничего бы этого не случилось. Почему я позволил ей так долго стоять под дождем? —Ты думаешь, она бы тебя послушалась? Ты всегда считаешь себя виноватым. Уильям, у нее была неизлечимая болезнь. Вопрос был не в том, умрет ли она, а в том, когда. Ты знаешь это. Расстегнув его брюки, она спустила их на пол, затем достала из шкафа его ночную рубаху и надела ее ему через голову. —Элизабет, когда ты знала меня как Спайка, я рассказывал тебе, как умерла моя мать? Если бы я предотвратил эту простуду, у нее было бы больше времени? —Нет. Ты рассказал мне совсем немного о том, как она умерла, и это был далеко не лучший конец. Воспоминание об этом преследовало тебя. Когда ты был Спайком, ее смерть была жестокой. Ее конец был твоей главной слабостью, и твои враги безжалостно пользовались этим. Я не знаю, что ждет нас в будущем, но я знаю, что этого никогда не случится теперь. Она покинула этот мир в своей постели, рядом с ней был ее любящий сын. —Когда твоя мама… как ты справлялась, Элизабет? Как ты держалась? —Я оплакивала ее и продолжала жить день за днем. Я позволила своим друзьям поддержать меня. —Я надеюсь, что в то время я помог тебе как Спайк, — когда она ничего не ответила на это, он стал допытываться дальше. —Я был с тобой, когда умерла твоя мама? Мы были вместе? Она предложила наилучший, единственно верный ответ. —Ты любил меня. —Итак, что мне теперь делать, Элизабет? —Ты позволишь мне помочь тебе? Спи, пока есть возможность. Завтра будет долгий день. Она откинула одеяло, и он забрался в свою постель, как будто на автопилоте. —Ты хочешь, чтобы я осталась? — спросила она. —Больше, чем ты можешь себе представить. Она задула газовую лампу, позволила своему платью соскользнуть на пол и забралась в его кровать, к нему в объятия. Он положил голову ей под подбородок и обхватил ее руками и ногами, пока она успокаивающе гладила его взъерошенные волосы, словно ее любящие прикосновения могли проникнуть в его разум и облегчить его страдания и печаль. И как только она переступила грань сознания и погрузилась в сон, так маленькая черная птичка, которая каждую ночь неустанно преследовала ее во сне, снова спустилась вниз и позвала ее голосом Джонатана. —Может, сейчас, Баффи? Ты знаешь, что не можешь вечно избегать меня.