уязвимость

Мир буквально плыл перед глазами — куда-то падал, потом возвращался; взмывал резко ввысь и падал глухо, гулко обратно. Звоном в ушах и отбойной трелью тянущей боли во всем теле целиком — минное поле, покрытое кровью и пропитано металлом — то тоже кровь, но уже в другом агрегатном состоянии. Кадзуха разбираться в принципе не хочет. Что там кровь — бурая, текучая, скользкая и изредка свернувшаяся в нечто, что вот-вот и оживёт — дай волю фантазии или позволь галлюцинациям после бессонных ночей играть в салочки или в прятки; что тут кровь — неосязаемая, но липнет к телу, вживается в одежду и в кожу, становится вторым одеколоном и третьим запахом человеческого тела. Из рук зеркало без рамы выскальзывает легко, с деловитым звоном. Осколки впиваются больно, неприятно, насыщают организм колюще-режущими ощущениями — телу уже плохо от них, не выдерживает и трещит по швам, расходится зигзагами и на ходу собирает все новые и новые заплатки, чтобы спрятаться, скрыться в густом дыме от дешёвых сигарет. Хэйдзо ничего не сказал по этому поводу. И не промолчал тоже. Это было что-то между красноречивым криком и откровенным шепотом: губ не размыкал, руками в привычном сумасшедшем жесте не мельтешил и в лице не изменился. Кадзуха книгой потрепанной, поношенной и смятой протягивает себя на раскрытой ладони — трофеем и наградой, мятой и не блестящей золотом или серебром. Но всего и целиком — от самой макушки с блеклой и отросшей красной прядью, сожжённой у кончиков и цвета свернувшейся крови, которая впиталась уже в пробелы между кафельной плитки в ванной; до кончиком пальцев на ногах, что дрожат и разъезжаются от грызущего страха. Уязвимый. Быть уязвимым — страшно. А ночь искривляет людей, меняет их и выворачивает на ту самую изнанку, наружность теряется и меркнет, смешивается и становится в лунном свете нелицеприятной. Они становятся уязвимыми, честными, настоящими. Кадзуха не стесняется более плоти обнаженной — хотя в голове верещит сигнал, что слишком открыто; ежится от холода, хотя в квартире все двадцать три градуса. И сердце ощущается обнаженным, когда Хэйдзо увидел воочию порезы — свежими и рваными, кровоточащими и синевой покрытые — без прилепленных остервенело пластырей. Увидел все то, что ему не следовало. Попросил глазами показаться ему, обнажить ребра и снять кожу — стать уязвимым. Кадзуха боится быть уязвимым — согласился отчего-то; сердце сказало, наверное, когда заныло и затрещало. А оно у него — пара точек и болевая — минное поле. Кадзуха не прячет под рукавами порезы, рубашка с тихим шелестом соскульзнула на пол — привлекла внимание монстров под кроватью, они зашипели, заскрипели прутьями железными; разбудила живность, обитающую по темным углам, та наоборот притаилась и лишь воет, заходится плачем словно дождь рвёт электрические провода и играет с незаклеинной рамой, отсюда и холод сочится. И теперь не открыто, а страшно — ч е р е с ч у р. Трет ладонями озябшие плечи, шмыгает носом и с грохотом садится на кровать — клонит в бок, на подушку, но сидит смирно и слушает, как скребутся монстры. Поверх его ладоней кладут другие — Кадзуха сначала не понимает, откуда у него вторая пару рук, притом таких теплых и мягких, словно перемазанных детским кремом для самых маленьких и самых нежных. Потом понимает и всхлипывает громче — держится из последних сил. Хэйдзо его уязвимость чувствует — эту изнанку не отбросит прочь, делая вид, что ничего не знает и ничего не понимает. Его — Хэйдзо с душой нараспашку и с задорным прищуром глаз, который филантроп до одурения, с теплым ветром в списке контактов в стареньком самсунге, что ни в службу, а в дружбу проникает под цветастые свитеры и ласкает трепетно кожу — сила в этом исполинском сочувствии и колоссальной любви. Его — Кадзухи со ста пятьюдесятью трями шрамами по всему телу, особенно им нравятся руки, некоторые уже затянулись коричневой пленкой, а некоторые кровоточат и капают редкими каплями на простынь; у него в телефонной книжке в папке «избранное» поломанная психика и ложь «во благо»; в карманах по лезвию и за душой две попытки сравнять счёты с жизнью — сила в той самой уязвимости, крохотной и просыпающейся ночью после пары ночей самобичевания недосыпом. Хэйдзо поднимает один палец. Кадзуха ломано в отрицании качает головой. Ознобом бьёт все тело, как зарядом в триста ампер — смертельно, на минуточку — и плотной ватой липнет усталость к лицу. Хэйдзо хмурится и поднимает два пальца. Кадзуха виновато кусает губы и хочет уткнуться лицом в ладони — спрятаться-спрятаться-спрятаться. Но Хэйдзо не позволяет, присаживается на колени перед ним и удерживает пальцами одной руки запястье, мажет пальцы в крови и впитывает кожей металлический запах. И молчанием обволакивает с ног до головы — говорить не хочется, говорить не получается. Поэтому молчат и используют привитые со временем совместного проживания знаки: своеобразный язык жестов, но лишь для них двоих. Хэйдзо улыбается — нежно и успокаивающе, хотя в уголках губ копится грусть, колючая и тянущая — и поднимает уже три пальца. Кадзуха разглядывает его с пару секунд — привиделось и почудилось чего — и слабо кивает. Три. Трое суток без сна. После такого монстры просыпаются и тени без спроса двигаются, скачут по углам и норовят залезть за шиворот — вздрагивает и резко оглядывается, задерживая дыхание. Померещилось. Ладони — перемазанные в его же крови на подушечках пальцев — ложатся на щеки ледяные и поворачивают к себе. Хэйдзо аккуратно пальцами лижет скулы и выдыхает громко — оглушительно, лопаются барабанные перепонки и булькает страх где-то в грудине. Потому что быть уязвимым — страшно. Хэйдзо поцелует — нет, сейчас целует, на свои плечи перекладывает страх и благодарит за тихую, молчаливую честность и за нагую уязвимость — скопище ран, наслоившихся одна на одну вертикально и горизонтально, поперек налево и наискосок вправо. Танцы лезвий по голым запястьям. Боль есть пропуск к нирване, проезд зайцем в тихую заводь без мыслей грызущих и без кошмаров лезущих под кожу. Глубже-глубже-глубже… Но такого мнения придерживается только Кадзуха — очень хорошо, точно и по времени; отсчитывая ежедневно те самые пропуски в нирвану и поездки зайцем в милую сердцу заводь. Вчера было семь, сегодня шесть, завтра обязан все десять. В сумме двадцать три. Норма будет выполнена — можно зализывать раны и ложиться спать в пушистые — но колючие, жалящие холодом — простыни, укрываясь теплым — но холодным, грузом сдавливающим все тело; ни сдвинуться, ни вдохнуть — покрывалом. Кошмары на время пропадут, дымкой теней под дверь и бесшумными монстрами в пыль и грязь под кроватью, сольются и застынут. До следующего припадка, до нового желания почувствовать себя в нирване и искупаться в молчаливой заводи. Кадзуха оттого и не спит трое — три поднятых пальца против слабого утвердительного кивка — суток, потому что там живут его кошмары, ждут его с трепетом и волчьим оскалом. Не приходит. Соскучились они по крови на руках и блуждающему испуганному взгляду, переползли скрипучие монстры — Кадзуха лишний раз не дышит сидя на кровати, а то сразу клыки железные прутья обнажат и цапнут за щиколотки — и скользкие тены, что заполонили собой углы и скачут по стенам, потолку и полу — Кадзуха резко стопы от пола отрывает, когда проплывает мимо одна из таких. Коридор квартиры постепенно скатывается в дремучий лес, а бледные холодные пятна на потолке от проезжающих мимо машин уплывают золотыми рыбками в мутное озеро между двух косых-кривых деревьев-вешалок. А он превращается в потерянное в пространстве и времени существо, которое как снегирь — в пятнах крови от метких пуль, от укусов железных зубов-прутьев и от ожогов рассыпчатых теней. У Хэйдзо мнение абсолютно противоположное — боль в себе красоты и отдушины никакой не несет; временный наркотик — на который Кадзуха так страшно подсел после преследующих его по пятам событий, паранойю в теле как защитный механизм развил. По итогу эта гадость лишь добьет одним ударом хлестким хрупкую душу — у человека она такая, на каждого, даже самого сильного на первый взгляд, человека найдется своя управа, свой намордник и свой поводок. Своя жестокая фобия и своя мучительная травма. Взглядом мутным Кадзуха смотрит, как поверх новых порезов — которых шесть, мог бы и больше, на самом деле, да только рука отчего-то дрогнула и разрыдался брошенным в лесу ребенком, привлек много лишнего внимания — клеят пластыри, вскрывая одну за другой упаковки — с котятами, с собачками и с зайчиками. Не вяжутся они с той живностью, что живет в том лесу: волки, медведи и лисы — все пугающие, громадные и до крови голодные, жадные. Хэйдзо гладит те пальцами и припечатывает намертво к коже — хмурится и кончик языка в полной концентрации прикусывает. Стучит его дыхание по сухой древесной коре и шелестит его сердцебиение пожухлой листвой и колючей травой. Он совсем не вписывается в этот мрачный дремучий лес — золотые рыбки от него плывут, тени прячутся и монстры зло скалятся. Лишний. Или нет? Кадзуха вперед кренится и неподъемным — для самого себя лишь — грузом валится на Хэйдзо, скатываясь с кровати и задыхаясь в подставленное для слез плечо. Хэйдзо же, в свою очередь, мгновенно подхватывает слишком легкое и хрупкое тело и прижимает к себе. Руки держат свое бесценное, святое и бесконечное, бродят по бледной коже; губы нежно касаются влажного виска и носом убирает прилипшие пряди — не хочет распускать ладоней теплый куточек за подрагивающей от тихих рыданий спиной. Твердит рта не раскрывая о том, что уязвимость не признак слабости — Кадзуха заливается громко, с чувством и с хрипящим кашлем, прилипшим к истерзанной гортани. Он цепляется почти лихорадочно за застиранную майку, царапает отросшими ногтями скрытую под ней кожу и дрожит всем телом — открывается-открывается-открывается. Но силы быстро кончаются, слезы высыхают и глаза жжет нестерпимо — сглатывает и откашливается, стараясь убрать вязкий ком в горле и вдохнуть полной грудью. Получается. Через раз, но грудь раскрывается и ребра не так сильно сдавливают в железных тисках. Хэйдзо сгребает ослабевшие ледяные ладони в свои, подносит ко рту и мягко выдыхает, аккуратно гладит пальцами и целует в сухие и побитые костяшки — греет, не скупится и не жадничает собственным теплом, готов поделиться значимой частью, большей за половину и оставить себе остатки, какие-то крохи. Кадзуха дышит надрывно и стукается лбом о лоб, стараясь как-то собрать мысли в кучу и вернуться в реальность — перебежать из дремучего леса с мутным озером меж двух деревьев с золотыми рыбками и снующими рядом тенями и монстрами, что словно на водопой пришли. Озеро, видимо, из крови состоит, поэтому так вьются стервятниками и воронами рядом. Сакраментальное «мне страшно» в усталых и заплаканных сонливой пеленой покрытых глазах против красноречивого «я с тобой» во взгляде целиком и полностью состоящим из масляных пятен нежности и теплых зеленых мазков краски любви и заботы. Последний поцелуй приходится в уголок потрескавшихся от проступающих наружу нервов губ и Кадзуха прячет лицо в изгиб шеи — засыпает. Без кошмаров. Никакого леса с кровожадными антропоморфными животными, никакого мутного — точно кровавого — озера с беснующимися золотыми рыбками и никаких сухих ветвей деревьев со свисающими с них тенями. Никаких порезов: не вертикальных и не горизонтальных, не поперек налево и не наискосок направо. Снится лишь гроза в начале мая, пластыри глупые те, что с котиками, собачками и зайчиками и любовь в самом чистом виде. Снится заливистый смех, шелковые касания к уязвимому — страх не сковывает, поднимается температура от предвкушения — телу и взгляд теплых зеленых глаз. Снится Хэйдзо. Тот, кто так трепетно охраняет в эту минуту — стрелки часов застыли над цифрой три — чужой сон и бережно гладит по растрепанным волосам, в макушку белую утыкается носом и улыбается. Улыбается, когда видит улыбку — тонкую, ломаную, но жутко искреннюю — на умиротворенном лице. «Я с тобой».