Музыкальная грань

      Вот он сидит передо мной на кровати, смотрит прямо на меня, но не видит. Взгляд отрешенный, проходящий насквозь. Нет, это не тот сонный взгляд Мафую, к которому я уже давно привык, который я люблю, это не те глаза, которые медленно принимали в себя мир и которые так беззащитно и смущающе улыбались мне. Передо мной оболочка, тень от дорогого человека.       Я молил его в мыслях, чтобы он рассмеялся, заплакал или просто осознанно повернул голову, только бы это было естественно! Хоть что-то! Его монотонное моргание, статичность, беспомощность разрушали меня внутри и злили, почти доводили до бешенства. Я еле сдерживал себя, чтобы не закричать на него. Жизненный опыт вкрадчиво напоминал мне, что всегда, когда я повышал голос на человека, он начинал действовать или ускорялся. Потому что так устроен механизм человека: он стремится сохранить свое здоровье и нервные клетки, поэтому старается избегать лишнего стресса. Но Мафую поломан. Врачи сказали, что громкие звуки, резкие неприятные события сделают ему только хуже. Где-то в глубине я понимал это и интуитивно, но все равно все во мне клокотало от боли, когда я видел его таким.       Он никак не реагировал на меня. Я обнимал его ночью, а он не отвечал. Я кормил его иногда тем, что ему не совсем нравится, но он смиренно, инстинктивно просто глотал — не кривился, не искрился радостью, просто впитывал еду, как растение. Исподтишка я пытался пробудить в нем хоть что-то.       Поцелуй. Я поцеловал его когда-то словно статую и с тех пор больше не пытался этого делать, потому что мне было больно. Поцелуй должен приносить взаимное счастье двум людям. Какой же в нем тогда смысл, если один просто ничего не чувствует, а другой от этого страдает?       Боль приносили и походы к психиатру. Я привозил Мафую в кресле, которое, как и кровать, стали уже неотъемлемой частью его, в белый кабинет. Там с ним говорили, как с глупым ребенком. Ласково и приторно его расспрашивали обо всем, выслушивая непонимающее молчание в ответ. А потом с такой же интонацией обращались ко мне, требуя от меня информации о нашем распорядке дня, интересуясь, принесло ли какое-нибудь совместное дело или событие из «до» результат. И на все моими ответами были «нет», «ничего не изменилось», «это не помогло». А нам только рекомендовали пробовать что-нибудь новое и прописывали новые лекарства или увеличивали дозу. А я все больше становился ходячими часами. Я чувствовал, когда настает время для больших круглых таблеток, которые необходимо толочь для Мафую; просыпаюсь от дремоты под вечер, когда надо пропихивать ему в горло две капсулы; утром я уже на чистом рефлексе находил в холодильнике ампулы, шприцы, а потом вводил инъекцию в вену Мафую. И черт возьми! Если бы это приносило бы хоть какой-то результат! Хотя бы мысль бы проскользнула бы в его глазах.       Нам рекомендовали прибегать к любому воспоминанию, к любому человеку, которого знал мой любимый. Но у меня оставалось все меньше и меньше средств, с каждой попыткой от меня уходил еще один шанс. Оставались лишь две вещи, которые имели большой шанс разбудить Мафую: Акихико с Харуки и музыка. Я ни за что не включу музыку рядом с собой. Я по улицам-то стал ходить, включая в наушниках белый шум, потому что боялся случайно услышать звуки гитары или полноценное выступление группы. У меня начиналась паника. Меня сковывало ужасом, я становился беспомощным, хотелось заплакать. Я начинал задыхаться. Слышать музыку было выше моих сил.       Позвать же Акихико и Харуки я боялся. Мне было страшно, что если и это не поможет Мафую, то надежды почти не останется. Поэтому я решил, что пока у меня останутся такие маленькие надежды, как посещение школы, которую мы уже закончили, лестничного пролета, где мы впервые встретились и заговорили, или прогулка в парке, через который пролегал наш путь в университет, я буду пытаться вернуть себе Мафую через них.       Сейчас я сижу на кровати, дожидаясь мгновения, когда надо будет засыпать порошок ему в рот, дать запить. Я смотрю на него, теперь он не спросит меня, почему я это делаю. А я вижу перед собой совершенно незнакомого человека. Хотел бы я его узнать, но в этих расслабленных, гладких и прямых линиях лица нет Мафую. Маска, неудачная шутка или пародия на него — но его здесь нет. Я не чувствую его.       За подбородок приоткрываю ему рот, с бумажки ссыпаю лекарство и тут же, пока он бессмысленно не вдохнул и не подавился, пою его. Укладываю на кровать, прикрываю ему глаза — попугайчики засыпают. Обнимаю его и чувствую рукой бьющееся сердце. Когда я не вижу его лица, то рад тому, что оно бьется, ведь в один момент я подумал, что потерял его навсегда. Шансы есть, шансы все еще есть! Я не сдамся, я не брошу тебя!       Только бы вновь не приснился этот сон…