my boy won't come back to me anymore

      Сейчас первые два года нашей совместной жизни кажутся мне райскими. Невероятными. Безоблачно счастливыми. Были ли они такими на самом деле? Или представляются такими после чудовищных потерь? Не знаю.       Но я точно знаю, что наша жизнь впервые дала трещину. Едва заметную. Это случилось, когда я уехал на очередной фестиваль, мне нужно было написать всего одну дурацкую статью и благополучно вернуться домой. Эта поездка заняла бы по времени дня четыре от силы с учётом времени на дорогу. Но для нас двоих каждое расставание давалось тяжело. Мы перебивались редкими звонками, расписание мы пытались забить по максимуму, чтобы не так физически тосковать друг по другу. Фестиваль прошёл хорошо, я, довольный проделанной работой поднимался на борт самолёта. Взлетели мы нормально, но минут через сорок по проходу забегали стюардессы, зажглись аварийные лампочки, и капитан объявил об аварийной посадке из-за каких-то технических неисправностей. Вскоре выяснилось, что у самолёта не убрались шасси. Было непонятно, насколько они повреждены и как нам удастся сесть. Началась паника. Стюардессы разносили лекарства, кто-то рыдал, кто-то молился. Меня удивило, что мужчины психовали больше женщин. Я оставался совершенно спокойным — почему-то был уверен, что ничего страшного не случится и мы благополучно приземлимся. Подумаешь, шасси! Не крыло же отвалилось. Но посадка оказалась долгой и утомительной. Мы несколько часов кружили над аэропортом, чтобы сжечь всё горючее. Летное поле было уставлено скорыми и другими аварийными службами со всевозможными мигалками, что отнюдь не способствовало душевному спокойствию. Когда мы наконец сели, всех изрядно мутило.       Нас довольно долго держали в здании аэропорта, пока шли поиски другого самолёта. Они не увенчались успехом. Нам раздали ваучеры на еду и отправили в гостиницу, в которой предстояло провести дня полтора, пока чинили наш самолёт. Многие пассажиры отказались от полёта, мол достаточно настрадались. «Шасси, наверное, скотчем примотали», — мрачно пошутил небритый дядька. Мне было всё равно, я хотел домой.       Из отеля не получалось никому дозвониться, как назло у них были какие-то проблемы со связью, до утра я места себе не находил, знал, что обо мне дома переживают, что дома меня ждут. После обеда следующего дня мне чудом удалось дозвониться до папы, сказать, что всё в порядке. Попросил их с Чоном не волноваться и сказал, как сильно люблю их обоих.       Прилетел с опозданием в два дня. Чонгук встречал меня вместе с моим папой, бросился ко мне и непривычно порывисто и грубо сжал в своих руках. Несколько мгновений простоял, прижимая к себе. С серым лицом, с синяками под испуганными растерянными глазами. Я подумал, что он просто очень сильно распереживался, боялся меня потерять. Любой бы стал сам не свой, разве нет?       Он сбивчиво рассказывал, как уже в аэропорту им сообщили, что с самолётом неполадки, и рейс отложен на неопределённое время. Говоря всё это, Чонгук почти не смотрел мне в глаза, но я всё списывал на волнение.       Папа проводил нас до самого подъезда, и как только мы оказались на лестничной клетке, Чон немного потоптавшись перед дверью, неуверенно начал:       — Тэ, я должен тебе сказать…       — Что-то случилось? — беспокойство своей скрюченной лапой сжало сердце.       — Нет. То есть — да… Нас обокрали…       — Как это обокрали? Почему ты молчал до сих пор?       — Залезли в окно и утащили видимо всё, что из ценного попалось на глаза.       — Когда это произошло? Деньги хоть целы?       — Боюсь, что это я во всём виноват, — Чон опустил голову и напряжённо стал ковырять носком кроссовка отколовшийся кафель, — Тэ, прости меня, ладно? Я такой идиот, просто беспросветный дурак. Но я так испугался за тебя, что совсем не соображал, что делаю. Если бы только знал, как я себя виню за произошедшее…       Он наконец оставил кафель в покое и принялся нервно перебирать мои пальцы. Затем робко поднял взгляд, как провинившийся мальчишка.       Почти сразу пришло осознание, что это не было обычным ограблением, что Чонгук извиняется за что-то совсем иное. Я очень боялся этого вопроса, но мне нужно было его задать, чтобы удостовериться. И дрожащим голосом я произнёс:       — Ты пил?       — Да. Прости меня. Я не мог вынести мысли, что с тобой что-то случилось.       Чонгук говорил что-то ещё, но из-за гула в ушах я уже ничего не слышал. Выдернув ладони из его рук, я прижал холодные пальцы к векам. Меня словно ударили по голове чем-то тяжёлым. Я весь сжался под весом осознания. Видеть его и говорить с ним мне не хотелось. Хотелось убежать, вернуться назад, в тот проклятый самолёт, накричать на пилота, может быть даже вырвать у него штурвал, и загубить десятки жизней. Даже на это в тот миг я был готов пойти, лишь бы вернуться и исправить то, что на самом деле от меня никак не зависело. Мы с Чонгуком, наша любовь стала жертвой абсолютно дурацкого стечения обстоятельств.       Гук тем временем всё не унимался, его вдруг прорвало словно плотину, он бесконечно извинялся, пытался отнять мои руки от лица и встретиться с уже повлажневшим взглядом.       История действительно оказалась очень банальной. Чон бодрый после тренировки предвкушая нашу встречу, отправился в аэропорт. Не дождавшись, весь на взводе от беспокойства, вернулся в ночи домой. На улице перед домом встретил компанию студентов: «Они были ужасно симпатичные, правда!».       Зацепился с ними языками, пригласил к себе.       Выпивка у них была с собой, они как раз возвращались из круглосуточного магазинчика, когда он им попался. Ребята оказались начинающими музыкантами и просто бунтарями. С такими Гук хорошо сходился, как я уже говорил, его привлекала страсть, а уж кому, а молодым рокерам страсти не занимать. Он упивался их восторгами, их открытыми ртами и горящими глазами — они разгядели в нём отличного слушателя и «своего в доску» парня. А внимание молодых людей было одним из его любимых наркотиков.       Хорошо представляю его эйфорическое опьянение после стольких месяцев воздержания. В какой-то момент парни ушли, но Чонгук не собирался останавливаться, он отправился к своим «друзьям», людям, к которым я питал особую неприязнь, они готовы были стелиться ковриком за рюмку, а уж если у тебя есть деньги на дозу, ты автоматически приравниваешься в их глазах к божеству.       Вернувшись ближе к утру, он обнаружил что одно из окон разбито и распахнуто, много техники исчезло, пара картин и старенький тостер. Деньги, к счастью, они так не нашли. На уязвимый и слегка протрезвевший разум накинулось чувство вины, и Чонгук сначала сообщил в полицию, где ему сразу сказали, что дело глухое, большинство вещей уже наверняка продали. Ничего не добившись, Чон стал донимать звонками администрацию аэропорта, выплёскивая на них свой гнев, хотя больше всего в те минуты он был зол на самого себя.       Позже я думал, что во всей этой ситуации был виновен сам. Мол, слишком много запретов, чтобы соответствовать семье с картинки «идеальная жизнь». Но мне и правда казалось, что я достоин таких жертв. Что это и не жертва вовсе, а шаг к нашему светлому совместному будущему. Но сейчас это всё уже не имеет значения, наличие запретов всегда предполагает то, что их захочется нарушить. Всегда. На тот момент я этого не понимал. У меня просто не хватало жизненного опыта, душевной чуткости, способности прощать, а главное, просто любви, чтобы всё это смягчить, сгладить, ослабить накал, обнять его и сказать:       — Ладно, с кем не бывает, прорвёмся!       А ведь это был его способ справиться с отчаянием, с беспокойством за меня, с шоком от происходящего. С самой жизнью, полной запретов и страхов.       Но тогда, слегка успокоившись, я озлобился, медленно начал убивать его молчанием, комок обиды и раздражения не давал мне и рта раскрыть. Молча разложил вещи, молча наспех приготовил ужин, молча и совершенно отрешенно ковырялся в тарелке. Гук всё время с опаской поглядывал в мою сторону, ожидал, что я взорвусь как маленький вулкан и затоплю его оскорблениями как лавой, но извержения не случилось, он с виноватым видом оставил лёгкий поцелуй на моей щеке и ушёл в спальню. Как только дверь за ним закрылась, я дал волю слезам. Мне невыносима была мысль, что мой любимый человек снова стал на путь самоуничтожения. Посуда устрашающей горой возвышалась над раковиной, но мне не было до неё дела, кое-как стянув с себя одежду, на негнущихся ногах я подошёл к нашей кровати. Чонгук уже мирно сопел, отвернувшись к стене. Эта картина мерещилась мне всё время отсутствия в нашей квартире. Забравшись к нему под одеяло, я не удержался и крепко его обнял, хотелось быть ближе к нему хотя бы физически. Уткнувшись носом между его лопаток, я вдыхал запах родного тела. Присмирев от этого окончательно, я всё-таки смог сомкнуть опухшие веки.

***

Вскоре после этого мы затеяли ремонт, жить в квартире с разбитым окном было, мягко говоря, неуютно. Кто-то из знакомых предложил на время поставить на окно решётку, но я был решительно против жить в тюрьме. Общая атмосфера в доме и так была не из приятных. Увы, смена декораций не может изменить хода пьесы. Тем не менее за ремонт мы взялись с особым энтузиазмом. Чонгук мобилизовал на ремонт всех наших близких друзей. Сами красили стены и мебель, клеили обои и укладывали плитку в ванной. В том, с каким азартом Гук тогда занялся нашим жильём была вера в нашу долгую совместную жизнь и огромное чувство раскаяния. Мы отпраздновали «новоселье». Сидели в кругу друзей обнявшись и наслаждаясь друг и другом, моя обида постепенно затихала, но я чувствовал, что она не просто не уйдёт, к ней непременно присоединиться паранойя, гарантий, что подобное не повториться, у меня больше не было. Но в тот вечер мой Чонгук казался безоблачно счастливым и нежно влюблённым — как будто мы только вчера познакомились. Смотря на его упорство, мне искренне хотелось верить, что страшное позади, что начинается новая глава. Эпизод с моим возвращением и ограблением мы пытались замуровать в дальних углах памяти.       Жизнь стала протекать спокойно и предсказуемо. Мы оба писали статьи, ходили на репетиции, вечерами к нам приходили гости, в основном это были ребята из студии, часто захаживал Хосок со своей новой девушкой, выглядели они как два влюблённых школьника, улыбка моего друга стала ещё лучезарней, я был искренне за него рад. Мы превращались в нормальную семью.       Но я больше не мог забеременеть.       А Чонгук в глубине души не выносил ничего нормального.

***

      Постепенно наши жизни обретали отдельность, это не было так заметно поначалу, мы, как и прежде, многое делали вместе. Ходили по магазинам, прогуливались в сквере у дома после работы, смотрели телевизор и развешивали бельё. Но со временем Чонгук стал дольше сидеть с друзьями на кухне, а я уходил в спальню читать. Я шёл в театр — он оставался дома, ссылаясь на усталость. В студию он отправлялся почти всегда один, в библиотеке я теперь тоже, конечно, сидел один. В архивах Гук быстро начинал задыхаться, ему необходимо было слышать живые голоса и видеть жадные глаза.       Чтобы вернуть в наш быт совместность я предложил завести какое-нибудь домашнее животное. Чонгук был против и уже заранее предполагал, что при всей моей собранности и обязательности заниматься им придётся ему самому. Так родители знают, что если купят ребёнку собаку, то гулять с ней придётся им — несмотря на все его страшные клятвы, — и до последнего избегают ответственности. Но в итоге он смягчился, решив, что котёнок или щенок помогут мне смириться с болью от несостоявшегося отцовства, а может он просто устал со мной спорить.       Так у нас появилась Груша. Кошка моего одногруппника родила котят — угольно-чёрного и голубовато-серого. Беспородные, но красивые. Шёл я за черным котом мальчиком, взял серую девочку, крохотную, изящную, которую мы назвали Гретой, но через пару дней переименовали в Грушу, Грушеньку — имя «Грета» было слишком претенциозным и её шкодливому нраву совсем не подходило. Я обрушил на неё всю свою неизрасходованную нежность. Она спала в нашей кровати, мы бесконечно таскали её на руках. Даже когда Груша выросла, она осталась совсем миниатюрной, почти карликовой. Она была красавицей, её легко можно было принять за русскую голубую. Чонгук её обожал, восхищался её грацией и царственностью.       Вскоре у нас появился Боня — огромный четырёхмесячный щенок-ньюфаундленд. Нашёл я его по объявлению в газете. Во внушительной родословной его торжественно звали Джеймсом Бондом. Мне стоило задуматься, почему он остался последним некупленным щенком в помёте, и вообще следовало бы с кем-то посоветоваться, прежде чем брать в малогабаритную квартиру собаку такой сложной породы. Но я — по обыкновению — действовал как одержимый. Ни ждать, ни сопротивляться своему страстному желанию я не мог, поэтому заплатив чисто символическую цену, я увёз огромного ласкового щенка с медвежьими лапами домой.       Груша сразу его невзлюбила, они так и не приняли друг друга, даже со временем. Боня, как конь, преследовал её по всей квартире, она бесстрашно шлёпала его по морде крохотными лапами. Боня мог убить её одним ударом, но при этом испытывал к ней необъяснимую привязанность. Иногда они спали вместе — и это была трогательная картина: ньюфаундленд-переросток и кошка-карлица. Чонгук растерялся, увидев Боньку, но не смог сопротивляться его глуповатому добродушному обаянию. Его немыслимые размеры нас обоих восхищали. Ел Боня вёдрами, приходил невыносимо грязный с прогулок даже в самую сухую погоду, сбивал с ног гостей и любил тыкаться слюнявой мордой в ноги. Мы в нём души не чаяли.       Чем больше Боня становился, тем сильнее была нагрузка на суставы, когда ему исполнился год, потребовалась операция. Наш «ребёнок» страдал, а мы упорно за него боролись, нашли хорошего врача, который согласился провести долгую и тяжелую операцию под общим наркозом. После мы волокли Боню, весившего почти центнер, в одеяле в машину. Очнувшись, он будто смотрел на нас повзрослевшими глазами: «Ну как же вы могли так со мной?». Всю дорогу Чонгук отворачивался и прятал лицо. Хирургическое вмешательство помогло, наш Бонд ходил и радовался жизни. Гук исправно с ним гулял и постоянно баловал. Хотя мы когда-то договорились не заводить «фаворитов» и любить наших «детей» одинаково.

***

      Со временем Чонгук стал больше времени уделять статьям и чтению лекций в университете, в студии он был по большей части организатором различных мероприятий и по-прежнему оставался авторитетной личностью, но в репетициях принимал участие всё реже, становился «солидным» человеком. Я старался не отставать, но тогда уже точно решил, что с актёрством связывать свою жизнь не хочу, мне за эти годы ещё больше полюбились библиотечные и архивные томики, я наслаждался написанием текстов, и один мой знакомый, регулярно интересующийся моими журналистскими успехами, предложил работу редактора в одной журнале, освещающем различные сферы искусства. Вот она. Постоянная и хорошо оплачиваемая работа. Конечно же я охотно согласился. Новый коллектив, новые лица, ко мне пришло осознание, что многие вещи из моей обычной жизни слишком приелись, я не жаловался, ни в коей случае, но бесконечную унылую цепочку дом-работа-дом хотелось уже разорвать. Впихнуть в монотонные будни что-то необычное, выбивающееся из общей картины, мне стало банально не хватать ярких эмоций, каких-то порывов, страсти.       Наши отношения с Чонгуком были всё ещё совершенно живые, и желание не пропало, хоть уже было немного искажено длительным совместным проживанием. Нам было так же интересно вместе. Всегда. Мы много смеялись, и ведь говорят, что смех — лучшее топливо для счастливого брака.       Но грядущие перемены были так или иначе неизбежны.       Почему? Было много причин. Я отдалился от него внутренне, у меня появились собственные интересы. Меня немного разочаровывало то, что буквально на моих глазах Чонгук медленно перегорал к делу всей своей жизни. Он стал больше походить на загруженного хмурого преподавателя, хоть и всё ещё безумно обаятельного. Мне казалось, что он мог сделать больше. Но в какой-то момент Чон просто начал бояться совершать ошибки, стал более расчётлив, его импульсивность и жажда риска отошли на второй план. Многие его «друзья» после винили в этом меня, ведь это я отчасти виноват в том, что ему было что терять. Я не понимал, что значили его отчаянные слова, которые продолжают меня жалить:       — Мне не нужна твоя правда, мне нужна твоя вера!       Потому что вера и есть любовь? Я не выносил его маргинальных друзей, его маргинальных пристрастий, его увлечения маргинальными людьми, которых он додумывал. Мне хотелось, чтобы всё было крепким и устойчивым. Такой в итоге стала наша жизнь. Жизнь, которая мне в итоге наскучила.

***

      Это снова случилось, когда Чонгук уехал с ребятами из студии давать мастер-классы. Поездка была недолгой, мы часто переживали подобное, так что я ни о чём не переживал. Ничего не предвещало того, что Чонгук решил развязать. Моя бдительность и паранойя спали в обнимку мёртвым сном.       Мы с Хосоком и его новоиспеченной женой отправились встречать всех наших в аэропорт. Помню, как мы увидели Чонгука, проходящего таможенный контроль. Он был в голубой джинсовой куртке, безразмерной чёрной футболке и в ничем не примечательных спортивных штанах, выглядел он помято и невзрачно. Увидев меня, немного ссутулился и как-то напряженно и грустно улыбнулся. Я не мог до конца поверить, что это мой Чонгук. Лицо у него было чужое, серое, измождённое с налившимися отметинами на скуле и у рта. Впервые я взглянул на него с жалостью. Мы неловко обнялись, и я стал расспрашивать, что же с ним такое приключилось, всё ещё пытаясь стряхнуть смятение от его внешнего вида. Вернее, от того, что я почувствовал, глядя на него. Целостного и внятного рассказа у Чона не вышло. Было много общих впечатлений и история о неудачно выполненном акробатическим элементе в очередной сложной хореографии. По его интонации было понятно, что он сам осознавал насколько несуразно это всё выглядит со стороны. Он не хотел меня расстраивать. Позже от ребят я узнал, что Чонгук много пил и курил травку. Но это не важно.       Важно было, каким он приехал — абсолютно опустошенным человеком с отрешённым взглядом. Скорее всего он не сразу стал таким, мне просто нужно было взглянуть на него после разлуки, которая была для нас как запах кофе в парфюмерных магазинах, необходимая «перебивочка», чтобы ощутить всё по-новому.       — Ты пил? — спросил я, когда Гук, обласканный Боней, лежал на диване в позе звёздочки.       — Совсем чуть-чуть, Тэ, не бойся, — он приподнялся на локтях и посмотрел на меня своими бесконечно грустными и такими красивыми глазами.       Я ему поверил. Лишь потому что хотел верить.       Но страх, тревога и предчувствие конца меня не покидали.       Уже тогда я осознал, что переоценил свои силы.