you make me wanna be a better man
2 марта 2023 г., 22:32
Чонгук терпеть не мог говорить про алкоголь. Это был какой-то слон в комнате, постоянный страх и постоянная угроза. Я говорил, что страхи прошли, но это не совсем правда. Они не прошли ни у меня, ни у него. И он в конце концов сорвался.
Тот, кто на самом деле бросил пить, может время от времени спокойно выпивать. А вот тот, кто запретил себе даже притрагиваться к рюмке, — тот непременно сорвётся, и вариантов тут нет.
Чон знал, что я боялся его пьянства, о котором ходили легенды. Алкоголь менял его личность. Он становился непредсказуемым, иногда жестоким и почти агрессивным. Как будто в него вселялся кто-то другой. Когда мой Чонгук срывался, жизнь оборачивалась кошмаром. Я не раз говорил ему, трезвому, что пьяным он кажется мне совсем чужим. Чонгук отвечал:
— Мамочка всегда говорила мне то же самое. Такими же словами.
Говорил он это в шутливой манере, обаятельно улыбаясь и поправляя мне волосы за ухо. Совместить в своей голове два настолько противоречивых образа мне едва удавалось. Чтобы как-то сгладить углы, Чонгук чуть ли не котом ластился после каждой пьянки, за снисхождение в моих глазах он был готов на всё. На приготовление завтрака в субботу утром, когда особенно хочется выспаться после тяжёлой недели, на просмотр моих любимых шоу, которые казались ему глупыми (особенно его раздражал закадровый смех), на долгие нежные объятия и сдержанность во время секса. Усыплял мою бдительность он очень умело. Настолько, что я даже не подозревал, что срывы могли быть связаны не только с алкоголем. Возможно это было слишком наивно с моей стороны, а возможно я просто не хотел этого знать, как и вспоминать, что когда-то сам был готов уличить его в употреблении чего-то запрещённого.
Я спрашивал у наших друзей годы спустя: «Был ли героин, когда был я?»
Один из них ответил: «С иглы полностью слезть нельзя. Но он тебя не обманывал. Если это и случалось, то раз в год, не чаще. Может быть, раз в два года. И только когда тебя не было в городе. Он очень тебя берёг. И себя — для тебя».
Угрозу я видел только в алкоголе. Первые годы вместе казались мне почти безопасными. Чонгук не пил, даже не говорил об этом, и я совсем не чувствовал, что он скучает по своим пьяным эскападам. Его друзей с сомнительной репутацией я терпеть не мог. Не хотел даже пускать их на порог. А если Чон всё-таки уговаривал меня, то я сразу же убегал в нашу спальню и сидел там, насупившись как ёж. Ох, какая злость меня охватывала. Для меня это было очевидно, хорошим дело бы не закончилось. И в минуты, когда он был там, за стенкой, шутил и смеялся с людьми, от общения с которыми я был обязан его оградить, меня выворачивало наизнанку. Нужно было чем-то занять, увести куда угодно, поставить ультиматум, запретить… лишь бы предотвратить эти встречи и посиделки. Я до сих пор не научился спасаться от чувства вины. И до сих пор не могу досмотреть «Реквием по мечте».
Став парнем самого прекрасного мужчины в городе, я тоже почти не пил. Да и зачем? Жизнь с ним была наполнена внутренней энергией такой силы, что взбадривать себя мне было ни к чему. Мне вообще ничего особенного не было нужно. Чон любил повторять: «Жизнь — это то, что проживается». Я в ответ кивал и целовал его крепко-крепко.
***
Нас как-то пригласили выступить на кинематографическом семинаре. Для Чонгука он был не первый, поэтому он вёл себя уверенно, крепко держал меня за руку и кормил подбадривающими словами, как маленького ребёнка, которому впервые предстояло выступить на публике. Прошлой ночью мы активно перепроверяли тексты своих докладов. Я постоянно путался в словах и заикался. Меня нервировало, что я буду там не только в качестве докладчика, но и как парень одного из одарённых выпускников. Я знал, что меня будут теперь оценивать и в другом амплуа. Мы сидели в зале на мягких зелёных креслах, из высоких окон лился ослепительный свет декабрьского солнца, а рядом, обхватив мою ладонь своими руками, сидел смысл моей жизни. Мой взгляд хаотично бегал по его лицу, приятные поглаживания по коже и кроличья улыбка успокаивали. Тогда Чон не мог показать, как сильно переживал сам. Я заметил это уже на сцене. Моя речь вышла дерзкой, возможно сказалось напряжение. Подача довольно бескомпромиссной. Кое-кто из пожилых киноведов подавал возмущённые реплики. Чонгук не мог усидеть на месте, нервничал и ёрзал, будто был готов в любой момент броситься меня защищать. Но я тогда успешно учился работать с аудиторией. Мне было под силу удачно парировать строгие выкрики. Когда я закончил и спустился, Чонгук взял меня за руку и начал бросать на всех гордые взгляды: «Как вам мой мальчик?». Моё тело стало лёгким как облако. Я тихо прижался к его боку и, прикрыв глаза уткнулся носом в плечо, и с облегчением выдохнул. Не слишком сдержанно себя повёл для подобного мероприятия, но меня это уже не волновало. Когда подошла его очередь, я шепнул ему тихое «удачи» и смотрел как мой мужчина, мягко мне улыбнувшись, двинулся к трибуне. Он был безупречен. На нём был один из его любимых костюмов, который пару часов назад мне довелось гладить наспех, пока Гук прыгал по квартире в одном носке. Подобные воспоминания до сих пор заставляют меня улыбаться. Это было хорошее время. В наших отношениях я всегда чувствовал себя маленьким, Чон был таким заботливым, что после мне приходилось чувствовать себя почти беспомощным, когда нужно было выполнять когда-то привычные и незамысловатые задачи. Он был в сравнении со мной огромным! И — светлым, легким, ласковым. Куда ушли надменность и высокомерие, которых я так страшился? Начало нашей совместной жизни совпало с наступлением голодных осени и зимы, мы со стороны наблюдали, как из магазинов стремительно исчезают продукты из-за экономического кризиса. Мы начинали закупаться консервами. Но вскоре и они пропали с полок. Макароны, картошку, сахар и муку нам давали родители. Да и Чонгук зарабатывал неплохо. На тот момент помимо преподавания и содержания студии, он взялся вместе со мной за написание статей, дела обстояли хорошо, хоть время тренировок и пришлось значительно сократить. Мне по-прежнему выплачивали повышенную стипендию и немного копеечек сверху за статьи. Денег хватало даже на овощи и фрукты, которые становились уже редкостью. Наша любимая еда в ту зиму — запечённая картошка с луком и салом. Это было удивительно вкусно — особенно если в сале попадались мясные прожилки. Из муки и маргарина я научился печь слоеные пироги — то с капустой, то с картошкой. Чонгук по-настоящему наслаждался моими кулинарными шедеврами, временами порываясь помочь, но с его познаниями в кулинарном искусстве выходило чаще всего наоборот. Заканчивалось тем, что, хохоча до коликов, мы отмывались в маленькой ванной от муки или соуса, а потом шли набивать животы и смотреть телик. Я не мог жить без фруктов, и Чонгук тратил кучу денег на огромные сладкие яблоки. Они продавались не везде, и он рыскал по ларькам в поисках «желтых с точечками». Гук победно приносил их домой и умилялся моей радости. Я запрыгивал на него и целовал куда придётся, после выхватывая пакет с угощением, и скрываясь на кухне. Истинное блаженство. За такое, я был готов бросить к его ногам целый мир. Ту голодную зиму все вспоминали как жуткую, а мы никакого голода и не заметили. Были счастливыми, никогда не ссорились, много смеялись. Каждый день мы жадно исследовали души друг друга, а каждую ночь не менее жадно исследовали тела.***
В начале весны я торжественно принёс домой драгоценный кусок сыра. На торжество «поедание сыра, которого мы не видели уже почти год» было решено пригласить родителей Чона — это и в самом деле было нечто необыкновенное. Его мама подносила кусочек к носу, вдыхала и говорила: — Как жалко, но хоть понюхаю. В мае или июне мне на глаза попались бананы, я как раз получил деньги за очередную статью и отчаянно решил купить один банан — для Чонгука. Это был мой способ объясниться ему в любви. И он это понял. Он поздно вернулся в тренировки, потный и дико уставший. Чонгук увидел меня, игриво выглядывающего из кухни с бананом в руках, и растерялся: -Тэ, неужели ты для меня его купил? Он включил музыку и несмотря на усталость начал плясать с бананом по всей квартире, громко подпевая какой-то популярной песне. А потом почти весь скормил мне маленькими кусочками.***
Не так давно я вспоминал, как Чонгук купил мне духи Soul. Духи всегда были моей манией, магической формулой мечты, надеждой на чудо, заключенной в маленький пузырёк. А Soul, которые отец когда-то подарил моему папе, казались самым прекрасным запахом на свете. Они стоили бешенных денег, но это же была мечта! Я их не просил. Просто восхищался ими вслух. Вспоминал аромат, который часто слышал на папе, упаковку и форму флакона описывал в деталях. Этого было достаточно. Чон не посвятил меня в подробности того, как они у него оказались. Просто принёс заветную цветастую коробочку, заставив пережить острое мгновение счастья. И сам он был счастлив — кажется, даже больше меня. Год назад я наведался в лабораторию, где была возможность воссоздать некогда любимый аромат, который был снят с производства. Создание духов напоминало сеанс психоанализа. Я пытался описать запах моего детства и наших с Чонгуком Soul. В конце концов я получил флакон бутылочного стекла, напоминающий старинный аптечный, украшенный надписью «Tae’s soul». Казалось бы, вот оно! Моя душа, заключённая в склянку. Я смотрел на плескающуюся внутри жидкость, вдыхал тонкий аромат — и ничего не чувствовал. Безумно жаль, что мы потеряли способность радоваться и получать удовольствие от простых вещей. Нам остаётся лишь жить воспоминаниями о том, что когда-то мы жадно изучали жизнь, каждый её аспект на ощупь, на вкус, на запах. Всё вызывало чувственную дрожь, восторженный захлёб. Счастье было лёгким и таким близким — на расстоянии вытянутой руки. Наутро после того, как Гук подарил мне Soul, я проснулся с ощущением, что в моей жизни случилось что-то потрясающее, я смотрел на спящего Чона и чувствовал едва уловимый запах на своей коже, смешавшийся с моим собственным. И я физически ощутил счастье. Чонгук всегда спал, требовательно прижав меня к себе, можно было даже не пытаться выпутаться из этих лап, лучше растирать затёкшие конечности, чем слушать недовольное бурчание весь день. Мы почти не разговаривали о любви, о наших отношениях. Всё читалось во взглядах и касаниях. Быть вместе было так же естественно как дышать и есть. Мы никак не могли оторваться друг от друга и всё делали вместе, ходили в институт, в кофейни, смотрели одни и те же фильмы, читали одни и те же книги. Я провожал его до студии и смотрел на его сосредоточенное лицо, когда он раздавал кому-то указания, даже на работе умудряясь выглядеть чертовски сексуальным, он засыпал в библиотеке, уронив голову на сложенные руки, пока я копался в томиках и усердно писал дипломную работу. Мы принимали гостей ну кухне по выходным– чай с вареньем или повидлом. Замученный контролем Намджуна, я и подумать раньше не мог, что семейная жизнь может быть в радость. Быта мы с Гуком и не замечали, общими усилиями с ним справлялись. Я терпеть не мог мыть посуду и протирать пыль, и мой возлюбленный всегда спасал меня от этих занятий. Пока он намыливал тарелки, напевая себе под нос что-то незатейливое, я стоял, уткнувшись в его лопатки, и наслаждался жаром кожи, ароматом и умиротворением, которые испытывал только в его присутствии. Затем кротко чмокал в затылок и со всем силой обнимал поперёк живота. Иногда я мог переборщить с силой, сжав до боли его ладонь во время прогулки или как-то жёстко куснув за губу, но сдерживаться было так трудно. Мне хотелось с ним совсем слиться, стать одним целым организмом и никогда не расставаться.***
Почему мы после не говорили о Чимине? Его с Чонгуком свела страсть к танцу. Это всё, что мне довелось выпытать у самого Чона и у наших общих знакомых. Ходили слухи, что у Чимина был выкидыш. Перед нашим первым совместным Новым годом, я узнал, как тяжело он переживает уход своего мужа. Это был обычный вечер, мы поздно вернулись из вуза, я, кажется, что-то готовил, накрывал на стол. Раздался телефонный звонок. Это был Чимин. Загробным голосом он произнёс в мой адрес дежурные проклятия, которые я уже и не ожидал от него услышать. Времени прошло достаточно, и я наивно полагал, что беда миновала. Но мои иллюзии развеивал дрожащий голос: — И дети у вас будут рождаться мертвые… Я оцепенел. Рука, держащая телефон, задеревенела. На кухню зашёл Чон, проверить приготовления к ужину. Вид у него был уставший, но он тут же напрягся, увидев моё состояние. Он выхватил телефон и начал кричать в трубку: -Чимин! Если ты ещё раз!.. Я закрыл лицо руками и плохо разбирал слова Чона, собирающиеся в угрозы. Вскоре разговор прекратился, сменившись злобным сопением Чонгука. Затем стало тихо, и я почувствовал его руки на моих. Он отнимал ладони от лица и целовал, пытался успокоить. А в голове у меня крутились только последние слова Чимина.***
Я, у которого явный дефицит внимания, который готов был перебивать других, забыв про вежливость, который умеет заинтересованно кивать, думая о своём, мог часами слушать Чонгука. Затихал и весь превращался в слух. Мы говорили обо всем на свете. О нашем прошлом. Сплетничали о друзьях. Обсуждали политическую ситуацию. Редко спорили, с ним я не боялся высказывать то, что думаю, он если и не понимал меня с первого раза, старательно пытался это сделать, об этом говорили нахмурившиеся брови и вдумчивые глаза. Не знаю, что его привлекало в разговорах со мной, но мы были иногда словно две говорящие энциклопедии, информация в которых постоянно пополнялась. Я аргументирую заинтересованность во мне, как в собеседнике, его любовью к моим шуткам. О, я мог сморозить что-то несусветное, но он так искренне смеялся, что у меня сжималось сердце от взгляда на его улыбку. Это была эйфория. Теперь, когда я думаю о рецепте удачного брака, мне кажется, что вот это он и есть — должно быть всегда интересно. Ну, и не скучно, конечно, всегда слегка приправлено юмором. Кстати о браке, это случилось в начале весны. После нового года Чонгук официально получил развод, и мы подали заявление. Он ужасно торопился, нервничал, боялся, что я передумаю. Я на самом деле нервничал и боялся не меньше него, но очень сильно старался это скрыть. Свои волнения по этому поводу я переживал ещё с того момента, как мы начали встречаться, так что немного уже свыкся с этими мыслями. Никто не знал, что мы собираемся расписаться, даже родители. Нужно было купить кольца, но в то время нам пришлось работать на износ, чтобы хватило хотя бы на одно. Мы взяли тоненькое, золотое, самое дешёвое — для меня. Мне так не терпелось надеть его, что я сделал это, не дожидаясь свадьбы. Колечко сидело как влитое, было страшно приятно представлять себя в роли мужа. Вечером накануне свадьбы я принимал ванну и с ужасом обнаружил, что кольца нет. Решил, что оно соскользнуло с руки и провалилось в сливное отверстие. Жуткий знак? И как я буду на свадьбе без кольца? Я заревел белугой, Чонгук прибежал из гостиной и стал ковыряться в сливе, растерянно утешал — мол чёрт с ним, с кольцом. Проревев в его объятиях полночи, я успокоился, а наутро нашел кольцо в банной варежке-мочалке. Счастье вернулось, дурное предчувствие меня отпустило. Чонгук должен был встретить меня после лекций. На кафедре он стоял под дверью в коридоре и часто заглядывал в аудиторию: -Ты скоро? Скрыть волнение в голосе у него не получалось. У него тоже были дела в вузе в тот день, но он закончил их гораздо раньше, потому что не мог сконцентрироваться ни на чём из-за своего взбудораженного состояния. Мое было не лучше, прослушал половину лекции, постоянно посматривая на часы и вытирая ладошки о грубую ткань парадного костюма. Утром мы собирались почти в тишине, каждый был в своих мыслях. Только изредка переглядывались и неверяще хихикали. Мы помчались в ЗАГС, и какая-то тетка с твёрдым пучком на голове и бордовой помадой нас расписала, сопроводив процедуру дежурным текстом про ячейку общества. Чонгук до последнего переживал, что я сбегу. Кольцо он надевал дрожащей рукой. В потом тетка сказала: — Молодые, поцелуйте друг друга. Я хотел сделать ритуальный чмок, но неожиданно Чон стал целоваться всерьёз. Для него это было насколько важно? Вдруг он жалел, что у нас не получилось пышной свадьбы с букетом, толпой друзей и родственников, с двумя кольцами… Почему мы тогда совсем никого не позвали? Чего боялись? Сглазить? Ранить Чимина? Или всё-таки решили сохранить этот момент только между нами? В любом случае, я не жалел ни о чём, это был один из лучших дней в моей жизни. Один из лучших дней, проведенных с моим Чонгуком. Моих родителей мы просто поставили перед фактом — в день свадьбы. Шока не было, ведь мы с ним уже полгода жили вместе. Папа обожал Чонгука, был счастлив, что из моей жизни пропал Намджун, а про пристрастие Чона к алкоголю он ничего не знал. Зато знал, что он сдувал с меня пылинки, часто выступал на соревнованиях, которые освещались в новостях, читал лекции и умел очаровывать. Мы сообщили сенсационную новость всем, кого встретили в тот день. Чонгук сиял от счастья: «Мой мальчик!». И я внутренне сиял, но отчего-то немного сдерживал себя. Возможно потому, что мне до последнего не хотелось делить это счастье с кем-то, кроме моего мужа. Мужа, с ума сойти! После замужества я стал ревнивым. По своей глупости даже мог приревновать Чона к его маме. Мне была невыносима мысль, что его любовь мне приходится делить с кем-то ещё. Родители Чонгука хотели, чтобы у нас всё получилось — нормальная семья, хорошая квартира, дети. И чтобы он не пил, и чтобы всё было как у людей.***
Мы с Чонгуком так хотели ребёнка! Я забеременел почти сразу после того, как мы поженились. Весной. Я помню, как сказал ему об этом и как он буквально чуть не сошёл с ума от счастья. Он не говорил мне «спасибо», не целовал рук. Он включил музыку и стал танцевать. Один. Потом спросил: — А можно я расскажу мамочке? Она так обрадуется. Он позвонил маме, с гордостью сообщил, что у нас будет ребёнок. Позвал к телефону меня, я выслушал счастливые поздравления и слова о том, что надо быть осторожным, хорошо кушать, беречь себя. Господи, что беречь-то! Мне двадцать шесть, у меня не было абортов, это моя первая беременность, какие могут быть проблемы? Мне казалось, что всё и так будет в порядке. Мы с Чоном хотели стать ответственными и подготовленными к появлению малыша родителями. Скупали книги по отцовству, расспрашивали знакомых, которые уже обзавелись карапузами. Знали, что будет трудно, но готовы были пойти на всё ради нашего будущего ребёнка. Так я узнал, что незначительные кровавые выделения на первых неделях это нормально. Убеждал себя в этом и когда увидел их в первый раз. К врачу тоже не пошёл. Ничего страшного. Такое бывает. Также я не отказался от поездки на театральный фестиваль. Уже в самолёте я почувствовал, что со мной что-то не так. Живот крутило и схватывало. Кровотечение усиливалось. Тошнило. Но я отказывался понимать, что теряю ребёнка, и никому ничего не сказал. На второй вечер фестиваля мне стало так плохо, что я едва держался на ногах. Всё видел в какой-то дымке. Во время очередного спектакля кровь из меня хлынула потоком — и таким же потоком хлынули слёзы. Хосок весь вечер замечал что-то неладное. Он вообще очень трепетно относился к моему щекотливому положению и был очень обходителен со мной, как курица-наседка. Так что мой друг напрягся, как только увидел состояние, в котором я пребывал. Когда это случилось, он подхватил меня под руки и вывел из зала. Кто-то вызвал скорую. Я уже знал, что всё кончено — я отчётливо ощутил, как из меня выскользнул крохотный склизкий комочек. Наш первый ребёнок, наш малыш. Я был в истерике, рыдал не останавливаясь. Мне в голову даже мысль не приходила ему позвонить — а как? Как открыть рот и выпустить из себя вместе со словами этот ужасный приговор? Меня осмотрел врач и сказал, что винить себя не нужно — в любом случае зародыш бы погиб. Природа сама избавилась от дефектного плода, и я бы его всё равно не уберёг. Мне сделали операцию (её часто мерзко обзывают чисткой или выскабливанием). На утро, опустошенный, я проснулся в большой светлой палате, где лежали ещё несколько человек. Я тупо пялился в больничный потолок, увитый трещинами. Мыслей не было. Я хотел пропасть, исчезнуть. А от осознания, что мне придётся посмотреть Чонгуку в глаза и всё рассказать, тошнота и слёзы грозились обрушится новой волной. Он встретил меня в аэропорту — такой лёгкий, светлый, счастливый. Сперва я молчал, но своё убитое состояние скрыть не представлялось возможным. Он что-то почувствовал и просто спросил: — Что? Я сказал это. Уже не помню какими словами. Его лицо потемнело. Весь путь до дома он больно сжимал мою руку. Уже в квартире мы долго успокаивали друг друга, говорили, что всё будет хорошо. Просто потому, что по-другому быть не может. Где-то через полгода я снова потерял ребёнка — на четвёртой или пятой неделе. Это случилось дома. Кровь выходила из меня сгустками, похожими на куски сырой печени. «Чистка» не понадобилась, из меня вышло всё — вся кровь, все жизненные соки, всё, что должно было стать нашим маленьким мальчиком или маленькой девочкой. В третий раз, спустя ещё несколько месяцев, будучи на восьмой неделе беременности, я снова обнаружил капельки крови. Меня отвезли в больницу. Доктор, ощупав живот спросил: -Четыре недели? -Восемь -Значит, замершая. Будем оперировать. — мрачно констатировал он. Я никогда не слышал этого словосочетания — «замершая беременность»: в нём было что-то жуткое и даже завораживающее. Сердце зародыша перестало биться ещё на четвёртой неделе. Оказывается, я ходил целый месяц, не догадываясь, что ношу мёртвый плод. Мне казалось, что я и сам мёртв. Но из меня текла кровь, текли слёзы — значит, я был ещё жив. В мою большую палату, с грязно-розовыми стенами, где лежали ещё пятеро женщин и мужчин. Чонгука не пускали. Он передал мне душераздирающую записку, я вышел к нему на площадку у лифта. Он, всегда так легко находящий слова, был растерян и беспомощен. Я почти никогда не видел слёз на его лице. Но тогда случился один из тех редких моментов. Он, не сказав ни слова, прижал мою голову к своей груди и топил одинокие слезинки в моих путанных волосах, пропахших медикаментами. Полгода спустя, когда Чон уехал на очередные соревнования, я посетил гинеколога, у которого рожали самые безнадёжные, его считали чуть ли не святым. Деньги на приём я одолжил у папы, он не стал ни о чём спрашивать. Но всё это было зря, я оказался абсолютно здоровым и вполне способным выносить здорового младенца. Ребёнка я потерял дома — неделе на шестой, корчась на диване в полном одиночестве. Мне предложили в течении трёх месяцев пить противозачаточные таблетки — гормональный фон выровняется и будет легче забеременеть. Я обречённо согласился, терять мне было нечего. Чонгук так ничего и не узнал про тот последний, четвёртый выкидыш — я решил его пощадить. Да и что он мог сделать? Таблетки не помогли — больше мне забеременеть от него не удалось. Внутри как будто что-то захлопнулось. Мы ещё как-то трепыхались, он проверялся, сдавал какие-то анализы, никаких отклонений не нашли. Был ли виной этому саморазрушительный вектор, которому он следовал всю жизнь, который лишал его всего, что могло хоть где-то удержать? Что было бы если бы у меня родился ребёнок? Что бы это изменило? Всё? Или ничего?
