Spanish Gold(Испанское золото)

Побережье Испании, год 1740       Яркие утренние солнечные лучи просачивались сквозь ромбовидные оконные стекла, окрашивая кровать капитана в золотой цвет. Один из них лизнул веки испанца, когда тот пошевелился и вздохнул. Он лежал полуголый на простыне, прижавшись к тёплому, лёгкому и манящему телу рядом с ним. Купаясь в солнечном свете, ощущая утешающие медленные покачивания корабля, предаваясь умиротворению в объятиях своего соседа он чувствовал себя в безопасности. Ловино зарылся носом в шелковистые волосы, пахнущие белыми розами, садовыми травами, и наклонился ближе к…              Глаза Антонио распахнулись.              Красивый молодой итальянский мальчик обнимал его торс, его ноги переплелись с ногами Карьедо, голова покоилась на груди капитана. На нём была старая изношенная рубашка испанца, которая была ему очень велика. Она безвольно висела на его теле, обнажая бронзовую кожу плеч и ключиц, соскальзывая, когда он двигался, обнажая гладкое бедро. Солнце подчёркивало линии загара на теле, ветер доносил его запах. Время от времени он бессвязно бормотал что-то во сне, купаясь в утренних лучах света, словно церковный мотив. В такие моменты казалось будто его шоколадные волосы сияли, а ресницы переливались золотом. Мягкие губы нежно прижались к коже Антонио, бормоча имя капитана. Его дыхание опаляло кожу когда он говорил своим слегка дрожащим сонным голосом. Прошло немало времени, прежде чем послышался глубокий вздох.       — Лови, — осторожно позвал Антонио, — почему ты в моей постели? Ловино моргнул, тут же резко вскакивая.       — Я… я просто замерз! — солгал он, ёрзая на краю кровати в попытках не упасть, вместо нормального ответа, спустя несколько секунд всё-же теряя равновесие и обрушиваясь на пол.       — Ай!       Его щёки вмиг окрасились томатно-красным, когда он выпутался из простыни и потер зад. Антонио лишь усмехнулся.              — Н-не смейся! Если тебя это беспокоит, то ты мог бы и разбудить меня!       Капитан с нежностью наблюдал, как мальчик спотыкается и отплевывается переваливаясь по каюте. «Ты не мешаешь», — подумал он.       И именно в этом заключалась проблема. «Я не должен так себя чувствовать.»              Ловино был старшим сыном итальянской приемной семьи Карьедо, наследником своего отца и деда. Он был мальчиком, к которому Антонио был приставлен, чтобы служить и защищать, лордом, за взрослением которого он наблюдал. Испанцу было всего десять лет, когда родился Лови. Он был одним из первых, кому разрешили подержать кричащего, неприятного ребенка; первым, кто успешно уложил его спать. Тогда он был таким милым ребенком, с вьющимися волосами и розовыми щечками. Теперь же он был взрослым и… Красивым.       Антонио смотрел, как семнадцатилетний юноша вскакивает на ноги, покачиваясь, когда корабль скользит по волнам. Лови всегда был неуклюжим, нуждался в помощи, но отказывался от нее. Капитан был единственным человеком, кроме Фелисиано, которого Ловино впускал в свое личное пространство, которому было позволено помогать ему. Карьедо не знал, почему Варгас всегда тянулся к нему, не обращая внимания на множество слуг, служителей и учителей, нанятых его отцом, но и не возражал. Он чувствовал себя особенным из-за того, что ему доверял один лишь мальчик, в то время как никто другой не доверял. Это заставляло его чувствовать себя значимым, нужным. Это заставляло чувствовать то, чего он не должен был чувствовать. Он знал, что не должен тянуться к Ловино, но ничего не мог с собой поделать.              — Ложись, Лови. Еще рано просыпаться, — сказал он, натягивая простыню на Варгаса и заползая обратно в постель.       «Я действительно не должен потакать ему», — думал он, пока его пальцы зарывались в волосы мальчика, играя с непослушным локоном. Не стоит его расстраивать. Не должно так нравиться его присутствие рядом…       — Прекрати, — пробормотал Ловино, слепо шлепая Антонио по руке, пребывая в полусне.       Ловино всегда быстро раздражался и еще быстрее сдавался, становясь настолько неконфликтным в конце, что это было даже мило. У него была гордость за свое происхождение, огонь в крови и острый язык во рту, но не смотря на это, он отнюдь не был таким колючим человеком, как предполагала его репутация. Под его панцирем из агрессии скрывался чувствительный мальчик, который изо всех сил старался скрыть свои эмоции, потому что не мог их не чувствовать. За избалованным, эгоцентричным отношением прятался мягкосердечный мальчишка, который боялся быть отвергнутым, который чувствовал вещи глубже и страстнее, чем кто-либо, кого знал Антонио. Это он любил в нём больше всего. Его страсть и его преданность, его действия, заменяющие тысячи слов. Лови больше всего любил Феличиано, его дорогого младшего брата, а кроме него только…       Меня. Он любит меня, я знаю. Но он не должен любить.       Антонио откинулся на перьевой матрас, который нужно было набить заново, так как он не был рассчитан на двоих. С каждым днём становясь всё более комковатым и бесформенным, он всё меньше волновал Антонио.       «Как это вообще случилось со мной? Я уехал из Италии по своей причине. Он не должен был преследовать меня», — размышлял Карьедо.       Затем перевёл взгляд на Лови, тихо похрапывающего рядом с ним. Он выглядел умиротворенным и беззащитным, и намного моложе, чем бодрствующий он. Антонио хотелось прикоснуться к Варгасу — погладить по волосам, по щеке, почувствовать шепот его дыхания, — но он умело подавил это желание. Прошло почти четыре года с тех пор, как капитан нашел итальянского отпрыска в своей каюте. Четыре года беспокойства, стресса и страха. Четыре года попыток не влюбиться в того, кого он любил всю свою жизнь.              Тебя здесь не должно быть, Ловино. Было бы намного проще, если бы тебя здесь не было.