Spanish Gold(Испанское золото)

Рим, Италия. Год 1735 Карьедо — Тони ты не можешь уйти! Ты ведь только что вернулся! — всхлипнул Феличиано.       Десятилетний красивый мальчик с терракотовыми локонами и большими янтарными глазами, поблёскивающие слезами, мог показаться Карьедо намного моложе если бы он не знал его лично. Не знал, что Варгас милый, умный мальчик со способностями к искусству и языку, любящий петь и танцевать, чьи самые большие секреты заключаются в том, чтобы пробираться на кухню, шпионить за поварами, и носить женскую одежду наедине с самим собой.       Фернандес будет скучать по играм с ним: Феличиано всегда был принцессой, Ловино — злодеем, а Антонио — лихим рыцарем. Ему будет не хватать моментов когда он шутливо дразнил мальчика за его добродушие, совместного чтения книг, катания верхом и танцев с ним, поддержки в виде держания на руках, когда ему было плохо, грустно или страшно. Но всё же испанец мог быть только подопечным семьи Варгасов. — Когда ты вернешься? — спросил мальчик, сжимая пальто Карьедо.       Антонио никогда не отвечал честно на этот вопрос, но итальянцу об этом знать не следует. Вместо ответа он опустился на колени улыбаясь: — Однажды удача улыбнется мне, — сказал он сжимая руки младшего, — я собираюсь охотиться за Испанским золотом, самым редким и огромным из всех!              Карьедо пощекотал Варгаса, смех которого мешал выступать слезам на его длинных ресницах. Феличиано всегда было гораздо проще развеселить, чем его вечно угрюмого старшего брата.       «Где же Ловино? — вопрошал испанец.»       Он мельком оглядел двор, освещенный полуденным солнцем. Помимо него и итальянца, на каменной эспланаде стоял его приемный отец. Рим Варгас был покровителем длинной прославленной родословной, любящим дедушкой своих внуков, с крепкой репутацией в деловом мире, которая содрогалась только из-за его непримиримой любви к вечеринкам, роскоши и общей чрезмерной снисходительности. И дети. У него была привычка находить сирот сомнительного происхождения, когда он был за границей, а затем привозить их домой, вызывая сием раздражение своих многострадальных советников. Антонио был одним из этих сирот и всегда считал себя одним из счастливейших детей в мире. Карьедо был благодарен Риму. Фернандес обожал Рима. Он не хотел прощаться с Римом, хотя и знал, что пора бы.       Антонио попытался скрыться от воспоминаний о кошмаре, свидетелем которого он стал девять лет назад. Он так сильно сжал челюсть, что почувствовал привкус крови во рту. Но часовые ведь были солдатами на службе семьи Варгас, поклявшиеся охранять их. Они ведь не посмеют причинить вред наследникам семьи, правда ведь?       Внезапно Фернандесу захотелось увидеть Ловино. Ему нужно было знать, что он в безопасности, но мальчика нигде не было видно.       «Он прячется мене назло, — подозревал Карьедо.»              Два часа назад этот младший Варгас совершенно ясно выразил свои чувства по поводу ухода Антонио: «Я тебя ненавижу!» — закричал он, ударив испанца по голени, прежде чем убежать.              «Может, так будет лучше? Если я не попрощаюсь с ним, мне не придется видеть его выражение лица.»       Это было эгоистично со стороны Антонио, но больше всего на свете он не хотел, чтобы Ловино плакал. Вместо этого хотелось лелеять память об улыбающемся Ловино, ведь всякий раз, когда он думал о нём, это было с нежностью, а не с сожалением. Пусть вспоминаться будет смех мальчика, его озорные карие глаза и его прикосновения, которые никогда не были настолько резкими, как его слова.        "Я действительно буду скучать по нему," — вздохнул он, обнимая Феличиано.       Ловино всегда был неприятным мальчиком. Если Феличиано был мягким, как климат Италии, то Ловино был воплощением свирепости с долгой и кровавой историей: грубым, упрямым, по-детски агрессивным…       «И он всегда был моим любимчиком,» — подумал Карьедо.       Антонио помахал Феличиано и Риму с палубы своего испанского шлюпа Эль Эскапэ. Это был невероятно быстроходный корабль, словно нож масло, прорезающий темпераментное Средиземное море, созданный для скрытности и скорости, но не для длительных заморских путешествий. Он не был особенно привлекательным и нуждался в дорогостоящем ремонте, когда Фернандес купил его, но импульсивный выбор свершился, при виде названия судна, блестевшего сбоку, потому что Эль Эскапэ был именно тем, что ему было нужно.       Когда шлюп покинул гавань и дом его детства исчез из виду, улыбка Антонио сошла с лица, вместе со вздохом. Когда рулевой спросил, в каком направлении им плыть, он неопределенно указал на запад. — Лучшее место для поиска испанского золота — это Испания, не так ли? — нерешительно пошутил Карьедо. — Я оставлю ее тебе, Мигель, — сказал он, хлопая своего первого помощника по плечу, — мне нужна ещё минутка. Он направлялся в капитанскую каюту, борясь с тоской по дому, которую так и не смог полностью подавить.       «Мне было тринадцать, — он вновь сжал кулаки, когда всплыло воспоминание, оно каждый раз вспоминалось, когда он покидал Италию, словно подтверждение причине отъезда, — В тринадцать последний раз я видел тебя, брат мой.»       Трудно было не тосковать по дому, когда часть его дома была утеряна тринадцать лет назад.       «Я так сейчас так близко, Франц. Так близко к выполнению моего обещания.»       Антонио ждал четыре года после исчезновения Франциска. В первый раз, когда француз ушёл, ему было семнадцать лет, Ловино — семь, а Феличиано — пять. И ни один из младших не понимал, почему Антонио также уходит от них. Феличиано плакал. Но Рим понял его. — Здесь для меня нет ничего родного, — солгал Карьедо. Старший не спорил.              Он не извинился, не пытался подкупить Фернандеса или отговорить от этого. Он просто обнял молодого и сказал: — Я горжусь тобой, Антонио.              Испанец крепко и кратко обнял своего приемного отца, после мягко отстраняясь его. Честно говоря он чуть не сломался прямо там. — Пришло время мне прокладывать свой собственный путь в этом мире, — сказал Карьедо, расправляя плечи. — Я не могу оставаться здесь, полагаясь на вас вечно.              Антонио не упомянул о том, что выбрал пиратскую жизнь, нашёл себя в преследовании торговых суден, мало чем отличавшихся от цыганских и терроризировании королевских флотов различных стран. Но подозрения о том, что этот хитрый итальянец знает больше, чем говорит и показывает, всё же мелькали в его голове. К тому же, не все деловые операции самого Римы были строго законными.       Но больше всего на свете Фернандес не хотел, чтобы старик видел его таким, какой он есть на самом деле:       «Просто никудышным негодяем, — грустно улыбнулся он сам себе.»       У Антонио отроду не было близких или дома, но семья Варгасов подарила ему их. И он отплатил за их благотворительность, став преступником, занявшим у них денег чтобы купить будущий пиратский корабль.       Франциск был тем, кто идеально подходил их семье, Антонио — напротив, никак не вязался. И вот однажды Франц ушел, оставив своего приемного брата с двумя малышами и изнурительными ночными страхами. Карьедо сделал все возможное для Ловино и Феличиано, но в глубине души он знал, что Бофуа поступил бы лучше. Он знал, что француз был фаворитом, которого любили все члены семьи Варгасов, кроме Римы, который любил всех одинаково. Он знал, что Франциск принял бы более взвешенное решение, наладил бы отношения лучше него и уж точно не опозорил бы семью — если бы ему только дали шанс.       Испанец часто задавался вопросом: «Сожалеют ли Варгасы о том, ушел Бофуа, а не он. Желали ли они когда-нибудь, чтобы на его месте был Карьедо?» И однажды он услышал, как Варгас-младший, сын Римы, спросил об этом.       Франциск всегда был более артистичным, более надежным и просто умнее Антонио. Он лучше владел языками, лучше разбирался в политике, лучше играл ту роль, которую требовала от него семья Варгасов. И делал это с улыбкой. Семья не всегда относилась к нему хорошо, но Франц никогда и не пытался это оспорить, никогда не жаловался и никогда не ссорился. Карьедо же всегда был как боец, пока не настал тот вечер, когда ему нужно было им стать и потерпел неудачу.       Антонио так и не простил себя за ту ночь, и не простит до тех пор, пока не исполнит обещание, данное памяти Франциска.              Он снова вздохнул, чувствуя усталость, толкнул дверь каюты…       И увидел темноволосого мальчика, высунувшегося из окна, наблюдающего за удаляющимся побережьем Италии. — Ловино.?       Варгас втянул голову обратно. Его одежда походила на костюмы моряков из театра: белая рубашка с длинными рукавами, завязанная на ключицах; черные брюки с сапогами до колена и малиновый пояс, стягивающий его тонкую талию. Одежда висела на нём, делая похожим на принца переодетого в нищего; как дворянин, пытающийся жить в трущобах, но забывший изменить свою речь и надменное отношение к миру. — Бляяя, Лови. Это вы так под моряка замаскировались?       Самодовольная ухмылка мальчика привела Антонио в ярость. Его карие глаза будто засветились, когда он скрестил руки молчаливо и дерзко празднуя победу, очень гордый собой за то, что обманул всех. — Добро пожаловать на борт, Capitano, — сказал он. — Нет, — погрозил пальцем Карьедо, входя в каюту, — нет, нет и нет! Какого черта вы здесь делате, Ловино? — О, не беспокоться об этом, — отмахнулся Ловино. — Я оставил записку, что еду с тобой… — Нет! — сердито прикрикнул Фернандес, рассматривая хрупкого двенадцатилетнего мальчика перед собой.       «Они подумают, что я его похитил!» — паниковал Карьедо.       Даже если семья Варгасов не заметит этого, если они решат доверить временную опеку над Ловино Антонио, в открытом море ребенку все равно не место! Тем более рядом с известным пиратом!       Не то чтобы приёмная семья знала, что испанец — пират, но от этого не лучше! Ловино даже никогда не покидал Италию. Он не понимал внешний мир, не осознавал, как много вещей могут — и будут — причинять ему боль. Он был всего-лишь невинным, избалованным ребенком. — Вы должны вернуться, — повторил Карьедо, быстро поворачиваясь на каблуках.       Он потянулся к дверной ручке, но Лови внезапно сорвался с подоконника и прыгнул через каюту. — Нет! — воскликнул он, хватая Антонио. — Я не вернусь! Я еду с тобой в Испанию! Я уже решил… — Решил, не сказав мне! — отрезал Фернандес. Он посмотрел на Варгаса, больше боясь за юнца, чем злясь на мальчишку.       «Если бы с тобой что-нибудь случилось, я бы никогда себе этого не простил.» — Вы не моряк, Ловино, вы — наследник Римы. У вас есть дом, семья и обязанности. Вас ждет хорошая жизнь. — Ты так меня ненавидишь? — крикнул Лови. — Ты поэтому ушел? Ты всё это время хотел уйти от меня? — Конечно, нет! У меня есть личные причины, Ловино Варгас, потому что, нравится вам это или нет, вся моя жизнь не вращается вокруг вас! Вам сейчас всего двенадцать лет, так что ведите себя соответствцюще! А не эгоистично, как сейчас! Сию минуту вы, — Антонио без предупреждения перебросил Лови через плечо, — вернётесь домой, хотите вы этого или нет!       Ловино остался при своём, всячески стараясь помешать Карьедо он пихался, брыкался, периодически проклиная капитана во весь голос, но Фернандес всё так-же непримиримо продолжал идти. Как только Антонио появился на палубе несколько матросов прервавшись от работы озабочено взглянули наверх, но большинство, как обычно, невозмутимо продолжали заниматься своими делами.              В поместье Варгасов не было ни души, которая не была бы свидетелем драк между испанским сиротой и итальянским барином; абсолютно все видели, как Ловино преследовал Карьедо, следуя за ним по улице, а затем старший уносил юного господина обратно, пока тот сопротивлялся на его плече лягаясь и крича. Не один школьный учитель нуждался в том, чтобы Фернандес приводил младшего Варгаса на урок. Не один священник видел, как Антонио ударял Лови по губам во время мессы. Нет гостя, который не слышал рваных и молящих извинений Карьедо, когда он спешил за убегающим, разъяренным мальчиком.       Вдруг плечо пронзила резкая боль… — О, серьёзно?! Ты укусил меня! — завопил капитан, пытаясь стряхнуть боль с руки. Антонио за эти годы изучил все приемы Ловино, и то, что этому сорванцу удалось вывернуться стало подленным свидетельством его паники.       Младший мчался по палубе, обегая от матросов, которые привычно уклонялись, и выходки мальчика мешали им не больше, чем выходки чаек. — Ловино! — пытался воззвать к совести мальчишки Карьедо, тщетно выругиваясь когда он исчез спустившись под палубу.       Кок кивнул Фернандесу с кампуса, а затем ушёл в глубь коридора, насвистывая от безразличия.       Антонио молча вздохнул приготовившись к словесной баталии, затем вошел. — Ловино? — позвал он, на этот раз намного спокойнее.       Юнца было нетрудно найти, он прятался за бочкой с помидорами у стены, прижав колени к груди, закрыв лицо руками — словно оборонительная позиция, удивившая Антонио, который ожидал нападения. — Уходи, — раздался тихий дрожащий голос, — я всё-равно тебе не нужен. — Неправда, — ответил Карьедо, садясь на колени рядом с ним. Положив руку на плечо мальчика и аккуратно сжав его, он продолжил: — Если бы это был отпуск или тур по островам, я бы взял вас с собой, Ловино, вы и сами знаете это. Мне нравится с вами общаться, я уже брал вас один раз на борт Эль Эскапэ, разве вы не помните? И хоть беднягу Феличиано и укачало, нам всё равно было весело, не так ли?       Мальчик покачал головой. — Я знаю, — улыбнулся Антонио, — Мне тоже было так весело с тобой, поэтому я всегда стараюсь тебя приглашать. Но на этот раз это не отпуск, chiquito, это путешествие которое реально и опасно, ты можешь сильно пострадать. — Ты тоже можешь, — промямлил Лови, поднимая голову. Его глаза, украшенные вкраплениями будто из золота, печально смотрели на Антонио.       Фернандес сглотнул комок в горле, польщенный искренней нежностью мальчика. — Да, я могу, — согласился он, — но я не так важен, как вы. — Ты важен для меня.       Ловино смотрел на Карьедо со слезами на глазах, будто он был источником вселенского беспокойства. — Ты только что ушёл от нас, Тони. Каждый раз с тех пор, как мне исполнилось семь лет, ты уходил от нас, и никогда, и никому не говорил, когда вернешься — и вернешься ли. Франциск вот, ушёл и не вернулся. — сказал он, и не подозревая, как задели испанца эти слова, — но я его толком не помню… Зато тебя я хорошо помню, Тони. Я помню, что ты осталась, и ты всегда была с нами. Со мной. — Фели всегда был их фаворитом, — сказал мальчик, опустив глаза, — и это прекрасно. Он это заслужил, он замечательный человек, но ты… Ты единственный, кому я когда-либо нравился. — Я знаю, что я трудный, — признался он, — но ты единственный человек, который любит меня так же сильно, как Фели, а возможно… Возможно, даже больше… — с надеждой произнёс Варгас, краснея, — ты единственный человек, который меня понимает… Вот почему я не хочу тебя терять, если я вернусь домой, я просто буду мальчиком, которого терпят, но никогда не полюбят. Я не хочу этого, не хочу, чтобы ты уходил, потому что… — Ловино прикусил губу и сглотнул, — Ты единственный человек, которому я действительно нужен., — сказал он, слегка повышая голос, будто пытаясь защититься от тяжёлой реальности, — Я не могу просто отпустить тебя, не зная, вернёшься ли ты! Не в этот раз, придурок! — Лови, я…       Антонио попытался обнять Ловино, но мальчик вывернулся. — Если ты сможешь посмотреть мне в глаза и пообещать, что вернешься, — сказал Ловино, смаргивая слезы, — то я пойду домой и буду ждать тебя, если же нет… Тогда тебе придется силой выбросить меня за борт, потому что я не покину этот корабль. Пусть Фели унаследует богатство и семейный статус, все равно с ним все будут счастливее. Мне все равно, вернусь ли я когда-нибудь.       Замолчав, Ловино протестно закрыл лицо.       Антонио сел на пятки и вздохнул. — Вы не можете просто лишить себя наследства. — Я могу отречься от престола, — пробормотали в ответ.       Несколько минут они сидели молча, пока Ловино дулся, а Антонио всё обдумывал. Он привык к упрямству мальчика и давно научился отказывать ему. Терпение и молчание были самыми большими слабостями младшего Варгаса; борьба или требование только разжигали агрессию юнца; тихая бесстрастность заставляла его сдаваться или, по крайней мере, начинать переговоры. Карьедо был единственным человеком, который мог с ним договориться, потому что он не просто баловал мальчика, он понимал его. Он любил его.       «Если он останется здесь, то будет постоянно меня отвлекать. Лови будет требовать большую часть моего внимания, как сейчас. Мне придется заботиться о нём, обеспечивать его безопасность здесь. Варгас не просто ребенок, он господин. Ловино заслуживает лучшую жизнь, чем эта, и он будет ожидать от неё большего, чем то, что он получит в итоге. Ему придется тащить это тяжкое бремя на себе и он его возненавидит. Этот малец не самый прилежный или не сильный. В любом случае, меня итак много работы.» «Я не могу дать ему то внимание, которого он хочет, по крайней мере не сейчас и не здесь.»       В Италии Антонио был Антонио: подопечным Римы и приёмным братом Ловино и Феличиано. Но на Эль Эскапэ он был капитаном Каррьедо: пиратом, вором, убийцей. — Знаешь, дело не только в тебе, — сказал Ловино, поднимая голову.       Антонио вздернул бровь. — Что? — Я готов уйти из дома. Я не ребенок, я хочу увидеть этот мир. Ты ушел, когда тебе было семнадцать, так что ты должен знать, каково это. Ты тот человек, который откроет мне двери реального мира. Я хочу сделать это, Тони. Я хочу видеть и учиться. Я даже буду работать! — пообещал он, — Я буду юнгой на твоём корабле, я смогу, вот увидишь! Я не буду обузой, обещаю? Просто… Позволь мне остаться…       Антонио хотел возразить. Минусы намного перевешивали плюсы, чтобы позволить Ловино остаться на борту, но его язык при попытке отказа будто наливался свинцом. Ему не составляло труда поучать, ругать или спорить с Варгасом, но он никогда не мог отказать мальчику, когда тот о чем-то просил. Честно, искренне просил то, чего желало его сердце. Карие глаза посмотрели на него испуганно, но решительно, и в ответ сердце Карьедо сжалось. И он знал:       «Я бы отдал ему весь мир, если бы он попросил об этом.» — Хорошо, — сказал он прежде, чем смог себя остановить. — Ты можешь остаться. Но, — прервал он празднование Лови, — это не каникулы, да? Пока ты здесь, ты будешь работать… И ты будешь меня слушаться! Твой чин здесь ничего не значит, Ловино: Я капитан, и мое слово — закон, понимаете? — Да, — сказал Ловино, пытаясь изобразить раздражение, но безуспешно. Его глаза блестели от радости, а лицо освещала улыбка.       Когда юнга поспешил обратно в каюту капитана, чтобы устроиться поудобнее, Фернандес устало вздохнул. Присмотр за детьми, учтён ни в пиратских планах Антонио, ни в охоте за местью, но он не мог сдержать легкой улыбки, которая скользнула по его лицу. Чувство тоски по дому уменьшилось, когда он нашел Ловино в своей каюте. Скорее всего, это только затруднит расставание с ним, когда придет время, но сейчас это стоит того, чтобы иметь с собой кусочек дома. Его любимый кусочек.       «Лови возненавидит новую жизнь, он ни дня в жизни не работал. Он возненавидит корабельную жизнь больше всего на свете. Как только Варгас-младший поймет, насколько лучше была его жизнь в Италии, он будет умолять меня принять его обратно, осталось лишь немного подождать. Я просто должен оберегать его до тех пор…» — Ойй! — взвизгнул Ловино. Мальчишка протиснулся на палубу, но поскользнулся и упал назад, в ожидающие руки Антонио, цепляясь за капитанский мундир в попытках восстановить равновесие, — Глупые волны, — пробормотал он.              Антонио покачал головой… Улыбаясь.