Если завтра не наступит, мы его придумаем

По прошествии двух недель

      Академия Невермор встречает их расчищенными дорожками, сваленным в сугробы снегом и несколькими снеговиками, похожими на определённые виды изгоев. Видя умилительного снежного горгона в вязаной розовой шапке, Ксавье с Уэнсдей красноречиво переглядываются и сходятся в одной мысли, что авторство сего шедевра из снега принадлежит Синклер. Отсутствие снеговиков, внешне напоминающих их двоих, позволяет оборотню избежать изощрённой казни и пока радоваться жизни. Студенты начинают возвращаться к обычному предучебному распорядку, который уже составила директриса, успевшая оправиться от отравления паслёном. Аддамс нужно вернуться в Офелию холл, поговорить с Уимс, а потом к Энид, чтобы поздороваться, а потому юноша отпускает её, перед разлукой мимолётно целуя в висок.       Торп возвращается в свою мастерскую и небрежным жестом зажигает в ней свет, тут же увидев неприятный сюрприз — подбитая им деревянная крыша не выдержала лютых метелей и обвалилась прямо на его стол. С губ Ксавье срывается обессиленный вздох, он подходит к хаосу, учинённому стихией, и пинает носком снег. Понимая, что здесь без помощи ему не обойтись, Торп набирает Аякса, и, к счастью, друг охотно соглашается помочь. В ожидании Петрополуса Ксавье вооружается лопатой, оставшейся здесь с тех пор, когда мастерская была просто заброшенным садовым сараем, и начинает выгребать снег на улицу. — Здарова, Ксав! Торп выпрямляется и видит перед собой Аякса собственной персоной, а по размазанной по его губам и щекам перламутровой помаде можно определённо сказать, что Ксавье вытащил друга из объятий Синклер. Горгон поправляет шапку ещё чуть ниже, скрывая активизировавшихся змеек, и протягивает руку. — Привет, — с улыбкой отзывается Торп, пожимая руку. — Чего тут у тебя? — интересуется Петрополус, заглядывая за спину друга, и удивлённо насвистывает. — Ни-фи-га-се! С каждым разом я всё больше понимаю, почему Уимс отдала тебе эту развалюху! — Поосторожнее в отношении храма искусства! — Ксавье бухтит так недовольно, словно друг посягает на не меньше, чем Национальную галерею искусства. — В твоём храме крыша подтекает, как и у тебя, кстати, — неприкрыто ржёт горгон. — Иди ты, — беззлобно пихает его Торп. — Ладно-ладно, — Аякс примирительно поднимает руки. Благополучно сломавшийся от веса упавшей крыши и снега стол теперь на полу, а всё лежащее на нём теперь разбросано по всей мастерской. Безнадёжно размокшая бумага отправляется в мусорное ведро, как и испорченные рисовальные принадлежности, как и острые щепки, отлетевшие от деревянного стола при его падении. Мусорное ведро постепенно наполняется неприглядным хламом, а место крушения медленно, но верно пустеет. Петрополус помогает молча, время от времени раскрывая рот, как рыба, выброшенная из реки на землю, но тут же закрывает его. Торп же едва сдерживает улыбку от нерешительности друга, потому что прекрасно понимает, о чём хочет спросить Аякс. — Я всё жду увлекательной истории про твои каникулы, — не выдерживая, всё же спрашивает горгон. — С нашей мисс «Гроза Зомбаков». — Если я тебе расскажу, она убьёт нас обоих, — то ли в шутку, то ли на полном серьёзе отвечает Ксавье. — Ну, хорошая… — Петрополус выделяет это слово и выразительно играет бровями, — история того стоит. — Ты в курсе, что отношения с Энид дурно на тебя влияют? — смеётся Торп, даже не представляя, чтобы с ним сделала Уэнсдей за разглашение их семейных ценностей. — Чел, ну мы и до моего прекрасного волчонка много кого обсуждали! — драматично противится Аякс. — Я не уверен, что тебе интересны опыты, раскопки могил и посещения их фамильной библиотеки, — объясняет Ксавье, перечисляя лишь то, что лежит на поверхности, чтобы не сильно шокировать друга. — Блин, жесть, — разочарованно фыркает горгон, ожидавший подробностей несколько иного толка. — С таким же успехом могли бы и не уезжать из Невермора. Торп воскрешает в памяти причину, по которой его поездка к Аддамсам вообще случилась, и незаметно для Аякса супится. Тогда ведь он чуть было не сделал самую худшую ошибку в своей жизни, но вовремя появившаяся Уэнсдей буквально вытянула его из этого омута. Сейчас Ксавье намного лучше, чем было, он действительно стал высыпаться по ночам и чувствовал себя хорошо. Даже кошмары почти не беспокоили, но если всё же появлялись, Торп знал несколько трюков, которым его научила Аддамс, и уже мог справляться в одиночку. Ксавье прекрасно понимает, что она не стала бы возиться с ним из-за жалости, а настоящая причина волнений девушки совершенно в другом чувстве. В том, которое она так боится назвать любовью. В том, в котором он собирается ей признаться.       Аякс дорого берёт за свою помощь — требует с Торпа обещание рассказать хоть что-нибудь о знакомстве с родителями Уэнсдей, на что художник даёт искреннее слово подумать об этом. Посвящать кого-либо в воспоминания о своём персональном раю Ксавье не хочет, хотя и прекрасно знает, что друг за него только порадуется. Иррациональное и ранее несвойственное юноше чувство собственничества заставляет Торпа оставить это только их с Аддамс приватными воспоминаниями.       Несколько часов за рисованием тянутся совсем уж незаметно из-за скопившегося вдохновения, которое находит выход в портрете Аддамс. Юноша, до того отдававший предпочтение неаккуратным мазкам и кривым штрихам, чётко распределяет каждую линию на бумаге в каком-то особом, педантичном порядке, чтобы не допустить клякс краски. Больше всего времени Ксавье уделяет прорисовке обсидиановых глаз, которые даже при всём его мастерстве не идут ни в какое сравнение с неземным оригиналом. Вольность Торп позволяет себе, когда переходит к пушистой чёлке и пушит её ворсистой кистью, придавая волосам сонную небрежность и растрёпанность. Остаётся лишь последний штрих — россыпь едва заметных созвездий-веснушек на крыльях носа и чуть-чуть на щеках. Её Ксавье наносит совсем уж необычным для себя способом: отклоняет большим пальцем ворс кисти и отпускает, позволяя брызгам краски хаотично попасть на нарисованное лицо. Кажется, всего несколько лёгких взмахов кистью, потом белым грифельным карандашом, и стоит только сконцентрироваться и пошевелить пальцами — монохромная девочка с картины оживёт. Вот только теперь Торп не нуждается в одобрении и утешении от плоского рисунка, когда реальная Уэнсдей становится ему всё ближе и ближе. Довольно оглядывая итоговую картину, Ксавье уже тянется к телефону, чтобы послать Аддамс фотографию результата, но тут же медлит. Он ведь может показать ей сам. Недолго думая, набирает Уэнсдей интригующее: «Ты сильно занята? У меня для тебя сюрприз». Ответ приходит неожиданно быстро, и у Торпа нет времени даже по-юношески попереживать по поводу игнорирования: «Во дворе у фонтана через десять минут».       Эти чёртовы минуты Ксавье кажутся самыми длинными и нескончаемыми в его жизни, видимо, из-за этого он постоянно включает экран мобильного, чтобы посмотреть на время. Ладони потеют, как только он выходит на мороз, крепко сжимая в руках свежий портрет, приготовленный для своей хозяйки. Уэнсдей просит изобразить её счастливой — Уэнсдей получает собственный немрачный портрет. Торп приходит намного раньше, чем истекают условленные десять минут, и просто расхаживает около фонтана туда-сюда, не выпуская картину из рук. Наконец на улице показывается хрупкий силуэт в строгом чёрном пальто, едва запахнутом, так что Ксавье буквально видит горловину её свитера. Аддамс уверенно идёт к нему, как к единственной цели на земле, едва скрывая пробужденный сообщением интерес. — Это тебе, — без лишних речей говорит юноша, протягивая её портрет. Уэнсдей аккуратно принимает в руки рисунок, стараясь не помять края чувствительной бумаги. В мрачных глазах вспыхивает что-то яркое, только Торп пока не понимает, что именно. Аддамс молчит, тщательно разглядывая себя нарисованную, и безошибочно угадывает момент, послуживший художнику вдохновением — их разговор про то, как она не приемлет любовь. Что-то совершенно волшебное разливается в груди, когда Уэнсдей понимает, что даже черно-белая гамма картины подобрана специально для неё. Девушке уже не в первый раз на глаза попадаются рисунки Ксавье, где она в главной роли, но сейчас… Понимание, что этот сделан исключительно ей, подталкивает сердце Аддамс биться чаще, а саму её заставляет терять дар речи. — Что скажешь? — Торп неловко улыбается и зарывается рукой в длинные волосы. Уэнсдей на этот раз теряется в словах, не зная, что должна сказать, а рядом стоящий Ксавье неловко барабанит пальцами по собственным джинсам. Время в ожидании вердикта тянется сладкой негой, застревая где-то в воздухе. Наверное, приговорённые к смерти чувствуют нечто подобное по дороге к эшафоту. Торп начинает подозревать неладное: или всё слишком хорошо, или всё в отвратительном смысле плохо. Вместо ответа девушка вдруг переводит на него внимательный взгляд и, поднявшись на носочки, отрывисто целует Ксавье, оставляя на его губах следы своей помады. Юноша лишь оторопело смотрит в ответ, слыша только ускорившееся биение сердца. — Уговор, — мягко напоминает Аддамс. Лицо Торпа проясняется, и он понимающе кивает, вспоминая, какое условие поставил Уэнсдей тем утром в мастерской. Должно быть, такие инициатива и решение проявить чувства на виду у всех дались девушке с трудом. Ксавье оглядывается по сторонам, замечая, что никому нет до них дела, студенты снуют между башнями, погруженные в свои заботы. Торп и Аддамс могут хоть огромный транспарант развернуть. — Это так необычно… — Уэнсдей рассматривает каждую деталь и задумчиво водит пальцем по картине. — Мне нравится. Ксавье тут же широко улыбается, и против его воли с губ облегчённый вздох. Аддамс присаживается на бортик неработающего зимой фонтана, не в силах оторвать взгляда от каждой детали портрета. Юноша тут плюхается рядом, про себя отдавая честь дворнику, что сгрёб снег с бортиков. Наконец, насмотревшись на портрет, Уэнсдей поднимает глаза на Торпа, смотрящего вверх, на посветлевшее небо. Почувствовав на себе взгляд девушки, он тут же обращает на неё внимание. — Знаешь, тебе это покажется глупостью, и я понимаю, что тебе не нравится это слово, но… — неожиданно начинает Ксавье, пристально следя за выражением её лица. — Уэнсдей, я люблю тебя. Аддамс выглядит так, словно маленького зверька напугали яркой молнией и раскатом грома, и шумно сглатывает воздух, насильно впихивая его в лёгкие. Несмотря на всю серьёзность собственных слов, реакция Уэнсдей забавляет Торпа, и он из последних сил держится, чтобы не улыбнуться. В минуты смущения девушка выглядит до слёз умилительно, и, наверное, хорошо, что сама она об этом не подозревает. Кто-то проходит мимо, вроде бы это Кент, и бросает им что-то приветственное, на что Ксавье на автомате машет рукой, не отрывая взгляда от лица Аддамс. — Я хочу быть с тобой, — вдруг честно признается Уэнсдей. — Даже если это любовь. Я не готова тебя отпустить. Ни сейчас, ни завтра. — Значит, Уэнсдей Аддамс, ты готова стать моей девушкой? — нарочито важно уточняет Торп и улыбается в ожидании ответа. — Совершенно верно, Ксавье Торп, ты всё правильно понял, — Аддамс возвращает ему его формальный тон и тянет уголки губ в улыбке. Юноша вновь широко улыбается и, совершенно не стыдясь секундного порыва, обнимает Уэнсдей, вынуждая её придвинуться вплотную. Девушка совсем не против, даже расслабляется в этих объятиях и прикрывает глаза, оставаясь под надёжной защитой. Аддамс больше не беспокоит, что кто-то может их увидеть, она просто наслаждается неожиданно приятным вторжением в личное пространство. Странно тепло, неправдоподобно хорошо и исключительно удобно. Так не просто может быть, именно так и должно быть! В дежурных «я тебя люблю» для них нет ровным счётом никакого смысла, они и так всё видят по поступкам и эмоциям друг друга. Торпу не нужно добиваться от неё классического признания в любви — он уже его получил, и Уэнсдей даже не собиралась отрицать собственные слова. На самом деле парень уже научился пробивать ту стену, за которой, по его ощущениям, пряталось от внешнего мира её сердце. — Я бы всё отдал, чтобы завтра не наступало, а мы так и сидели здесь, — откровенно сознаётся Ксавье. — Нельзя так говорить, — неожиданно не соглашается Уэнсдей, хмуря тёмные брови домиком. — Всё должно идти своим чередом. И завтра тоже должно сменять сегодня. — И что же ты будешь делать, если вдруг оно не наступит? — насмешливо интересуется Торп, смотря на неё сверху вниз. — Наступит. Оно всегда наступает, — размеренно кивает Аддамс и, немного подождав, совершенно спокойно добавляет: — А если завтра вдруг не наступит, мы его придумаем. Я придумаю, а ты нарисуешь и оживишь. — Идёт, — кивает Ксавье, переплетая их пальцы вместе.       В голове против воли рождаются картины, которые непременно произойдут в будущем, такие до невозможности яркие и цветные. Вот он посреди зала, полного его картин в позолоченных рамах, стоит с тонким бокалом искристого шампанского и принимает поздравления от друзей и знакомых. И, конечно, под руку с ним, в утончённом платье, более длинном и женственном, нежели то с Вороньего бала, держится Уэнсдей, сверля всех придирчивым взглядом. Потом подходит отец, тепло улыбаясь, хвалит выставку и извиняется за всё то время, когда они пытались понять друг друга. Всё, о чём Ксавье так мечтает. Может, не всё из этого станет правдой его жизни, но в любом случае, каждый момент стоит того, чтобы не сдаваться и отвоевывать себе право делать то, что ты хочешь. Будущее может быть разным, и для этого не нужна слепая вера в предопределённость. Каждый новый день может стать самым лучшим в жизни, если ты будешь сражаться за это. Но не это главное… Настоящее — вот единственное, ради чего стоит жить.