Васька

      Если человеку, который ни разу не был в Питере, сказать, что город стоит на островах, то он, скорее всего, представит себе океан с чередой каменистых глыб, поросших пальмами, или зеленые фьорды, или озерную гладь с редкими пятнами суши. Уж таков устоявшийся стереотип — остров это что-то маленькое среди большой воды. Потом человек хмыкнет, подумав, и скажет:       — Ха! Конечно, на «островах». А я слышал, что на болоте!       И будет прав. Что делать, таково значение этих слов: остров — часть суши, окруженная водой, болото — топкое место.       На острова Питер делит Нева. Как и многие полноводные реки, она у самого устья разбегается на два десятка рукавов и протоков — на Большую Неву и Малую, на целых три Невки, на Фонтанку и Мойку, Смоленку и Пряжку и кучу других речек поменьше. А ещё в нее впадают добрых два десятка притоков — Охта и Ижора, Мурзинка и Тосна, Оккервиль и Черная речка — возле которой и убил на дуэли паскуда Дантес нашего Александра Сергеевича.       Эти многочисленные реки и каналы и делят зыбкую питерскую твердь на те самые «острова» — Крестовский и Заячий, Елагин и Каменный, Аптекарский и Монастырский, Адмиралтейский и Казанский, Безымянный и Голодай и еще на целых тридцать штук других. И, конечно, на самый крутой — Васильевский, в народе просто «Васька».       Справа Малая Нева, слева Большая, впереди Финский залив. Над головой — стальное, вечно хмурое небо. Весь остров расчерчен строго, точно по линейке, тремя проспектами: Большим, Средним и Малым, а точно поперек проспектам, как струны в рояле — улицы. Давным давно их решили назвать «линиями» и просто пронумеровать от первой до двадцать четвертой. Удобно, не заблудишься.       Васька — остров большой. Здесь живут двести тысяч человек — это, на секундочку, целый Псков или Великий Новгород. Из этих двухсот тысяч половина до сих пор живет в коммуналках, а это значит, что на несколько семей в таких квартирах приходится общая ванная, общий туалет и общая кухня.       Представляете, идут года, сменяют друг друга эпохи, президенты меняются (в других странах), а люди до сих пор живут как сто лет назад: развешивают на веревках в общем коридоре белье, платят за свет по общему счётчику, ругаются на кухнях из-за чужой кастрюли на плите, занимают очередь в душ.       В те не очень давние времена, о которых пойдет речь в моем рассказе, жителей на Ваське было, конечно, поменьше — тысяч сто пятьдесят. Детей — двенадцать тысяч. Нехитрая математика подсказывает, что четырнадцатилетних подростков среди них было 666 человек (жуткая цифра), из них пацанов — 333, остальные сплошь девчонки. Сколько жило на острове котов, кошек, собак и попугаев неизвестно — такой статистики тогда не вели, не до того было, но местные утверждают, что крыс и тараканов было ужас как много!       Только-только отстреляли свое «девяностые», мужики с покатыми лбами в малиновых пиджаках пересели из внедорожников в Мерседесы и уехали в Москву — помогать бывшим чекистам поднимать с колен Россию и искать её особый путь.       Народ перестал голодать, приоделся на вещевых рынках в турецкие джинсы и короткие дубленки — «Пилоты», как их тогда называли; стал выезжать за границу — кто-то на отдых, а кто-то челноком за дешевым товаром. Излишки денег (у кого были) граждане хранили в долларах под матрасом, а самые хитрые и прыткие вкладывали в денежные пирамиды.       Люди ходили на выборы, потому что было интересно самим, а не потому, что заставляло начальство; смотрели телевизор — там ругали президента, задавали неудобные вопросы, рассказывали про войну в Чечне, а по ночам показывали эротику. Курить можно было везде (кроме метро), детям свободно продавали алкоголь, а в подъездах домов вечно было нассано.       В Америке уже придумали интернет, Стив Джоббс вернулся в Эппл, а в финском городе Эспоо рисовали проект будущего самого крепкого мобильного телефона всех времен — Нокии 3310.       В Питере закрыли бесплатные туалеты — их превратили в ларьки, а платные никто строить и не собирался — и местные, и гости культурной столицы справляли нужду в подворотнях. Спас-на-Крови стоял в лесах, по Невскому гуляли, распевая веселые гимны, кришнаиты, а улицы заполнили подержанные иномарки и суетливые бежевые «Девятки». Кино горожане смотрели дома с видео-кассет, музыку слушали с компакт-дисков, а в дороге включали радио — «Модерн», «Максимум», «Европу Плюс». Русские песни в эфир еще насильно не пихали, так что музыка на радио была хорошая.       Странное было время. Даже не верится сейчас.       Впрочем, «Ближе к телу» — как говорил Мопассан. Что же, время и место действия ясны теперь точно: рубеж веков, Васильевский остров. А где же действующие лица? Да вот они…       

***

      Ртутная лампа противно мигала, и парадняк то погружался в серый полумрак, то озарялся словно молнией резким розовым светом.       Подростковый бомонд собрался в кружок на третьем этаже за лифтом. Двое пацанов устроились у окна, по-хозяйски забравшись на подоконник, а пара девчонок сидела чуть повыше, скромно, прямо на ступеньках грязноватой лестницы.       Знакомьтесь: Лена, Катя, Владик и Денис.       Надо сказать, что выглядели подростки по нынешним временам довольно тускло: красить волосы в пестрые цвета тогда было не принято, да и красок таких красивых, как сейчас, было мало. Одежда яркая конечно же была, но в семьях среднего достатка к шмоткам относились практично — одежду детям покупали для того, чтобы те были одеты, а не ради эстетики, так что выделяться из толпы тогдашним подросткам было непросто, но они не унывали — брали энергией юности, которая на фоне обветшалых Питерских фасадов и погруженных в хлопоты взрослых, смотрелась особенно дерзко. Брали оптимизмом и фонтанирующей глупостью, столь милой и трогательной в четырнадцать лет.       Они ужасно матерились, были чудовищно циничными и злыми, развращенными и испорченными обрушившейся на страну абсолютной свободой, они знали про секс (теоретически) в десять раз больше, чем их родители, не признавали никаких авторитетов, с брезгливостью относились к родительской «мудрости» и вместе с тем, они были очень доверчивы, наивны, чисты, добры, не уверены в себе и обидчивы. Они были замечательными. Как и все подростки.       — Русачка сказала, ошибки будет штуками считать, пизда старая. Одна ошибка — минус один бал. Две ошибки — тройка. Три — двойка. — Сказала Лена.       — Сучка… — протянула Катя и выпустила дым через носик.       — Это же она всем нули понаставит, что ли? — хмынул Владик. — Ебать…       — Хуйня. — Буркнул Денис. — Ниже двойки оценки нет. А поставит всем двойки, её РОНО в жопу выебет за такое ноу-хау.       Крикливый подростковый хохот заполнил парадную и заметался эхом под высокими потолками.       В ту пору в Питере все курили. Курили врачи и больные, взрослые и дети, курили менты и бабушки, пережившие Блокаду, курили таксисты, балерины, солисты Мариинского театра, курили члены общества по борьбе с курением и даже младенцы, появившись на свет, бегали на лестницу возле родильной палаты и, разминая между пальцев сигаретку, робко просили огонька.       Парадные домов были курилками. На подоконниках витражных ампирных окон стояли жестяные банки из-под зелёного горошка, доверху набитые бычками. Пол был усыпан хабариками, стены измазаны черными росчерками окурков и даже на потолках, прилепившиеся к побелке, висели вниз головой обугленные чинарики. Что же удивляться, что наши герои курили?       Владик смолил третью по счету сигарету, держа её изящно кончиками пальцев (так от рук потом меньше пахло дымом), а его друг и одноклассник Диня пыхтел своей как паровоз, не выпуская изо рта, потому что руки у него были заняты.       Диня терзал гитару. Пальцы у него каждый раз аккуратно промахивались мимо ладов, зато по струнам он бил то резко и сильно, то цеплял ногтями, едва касаясь, и бренчание выходило чудовищное — впрочем, знатоков среди слушателей не было, и кровь из ушей ни у кого не текла. Диня недовольно и с умным видом крутил барашки, пытаясь подстроить звучание — как будто мог что-то понять на слух, шлепал ладонью по фанерной деке и елозил пальцами по грифу, выжимая из несчастного инструмента тот противный скрип, с которым трамвай проезжает поворот, словом — красовался.       — У брата на плеер сменял. — Хвастался Диня, любовно поглаживая бок гитары. — Ему через три дня в армию. Вот, отдал мне свою красавицу… Держи, Денис, говорит, принимай смену!       Гитара была шестиструнная, старая и дешевая, вся обклеенная нелепыми картинками. Звучала она громко и резко, как вопли мартовского кота. Пахла походным костром, песней «Милая моя, солнышко лесное», ночевкой в дырявой брезентовой палатке, кислым пивом, общагой строительного ПТУ, «Беломором», неуклюжим и стыдным подростковым сексом и пацанскими мечтами. Короче, отличная была вещь. Крутая!       Ритм Диня в конце концов поймал и даже зажал на грифе нужный аккорд, так что аккомпанемент получился более-менее пристойным, но песню испортила вокальная партия:       — Белый снег. Серый лёд. — басил Диня, зажав во рту сигарету, — На растрескавшейся земле. Кхэм… Одеялом лоскутным на ней… кхэ!       Попав в начале близко к нужной ноте, с каждой новой строкой Диня сползал вниз, пока не уперся в скромные возможности своих голосовых связок. «Город в дорожной петле» он просипел уже совсем глухо. Дыхания на следующий куплет ему не хватило, он резко втянул носом дым, закашлялся, сбился с ритма, выругался и объяснил неудачу просто:       — Струны ни к черту! Поработать надо… Ничего, запоет!       — А перебором умеешь? Или только пилишь? — спросил Владик. Он сидел на подоконнике, обхватив коленки, и смотрел то на друга, то на улицу, в темное окно.       — «Пилишь», — передразнил Диня. — Да ты и так не сумеешь! Перебором играть нефиг делать. Научиться просто. Это ж техника! Главное, чтобы слух был.       Диня выплюнул сигарету и ласково провел по струнам, вызвав не слишком мелодичный «брынь». Подоконник был высокий, и ногами Диня болтал в воздухе в такт своим импровизациям. У левого его кроссовка отваливалась подошва, и кроссовок каждый раз раскрывал рот пошире, словно тоже хотел петь.       — А ты из «Эйс оф Бэйс» можешь что-нибудь? — спросила Катя.       — Или из «Армии любовников»? — поддержала Лена.       Близняшки курили, передавая друг дружке тонкую и длинную сигарету, и в целом на представление глядели равнодушно.       — Я импортные не знаю. — Буркнул Диня почему-то обиженно. — Я только русские песни петь могу.       — А сыграй «Белые розы»! Нам нравится!       Диня тряхнул на девчонок грязноватой челкой:       — Не, ну я так сходу не могу, конечно. Что я вам, Моцарт, что ли? Это ж надо потренироваться. Леха мне ещё тетрадку с аккордами оставил, может, там и есть. Да и вообще, — добавил он презрительно, — разве это песня? Хуйня какая-то. В песне смысл должен быть!       — Там есть смысл! — заступились близняшки. — Там про розы. Там про жалость… Там про любовь!       — «Про любовь» — заржал Диня. — Я ж говорю, хуйня.       — Много ты понимаешь! — отозвались синхронно близняшки. — Можно подумать в твоём этом гундосном…       Загоревшийся было спор о вкусах оборвался резко — выше на этаже скрипнула дверь, и недовольный женский голос крикнул:       — Опять сидят!       Послышалось шлепанье тапок по лестнице. Тяжелые шаги и кряхтение свидетельствовали о приближении массивного тела. Близняшки по очереди закатили глаза, Диня взял паузу в музицировании, Владик с интересом обернулся. Назревало развлечение, которое нравилось всем.       — Ишь ты. Шантрапа! Шалавы малолетние! — тётка шумно отдувалась и, сильно раскачиваясь из стороны в сторону, спускалась по лестнице. — Задницы джинсами обтянули. Потаскухи…       Близняшки повскакивали со своих мест, освобождая путь катящемуся локомотиву:       — Здрасьте, тётя Зин.       — Двинься! — дыхнула тётка на Владика, и тот спрыгнул с подоконника.       Тётя Зина уселась на его место, достала из кармана халата пачку «Беломора», прикурила, обвела аудиторию мутным взглядом и хмыкнула Дине:       — Что, менестрель, гитарой разжился?       — Ну. — Буркнул тот.       — Сыграй?       Диня в ответ промолчал и опустил гитару на пол.       — Да он не умеет! — хихикнула Катя. — Бренчит только.       — Ничё. Лиха беда начало, а парень? — подмигнула тётя Зина. — Ладно, не играй. Я так спою.       Она закинула ногу на ногу, поправила на коленках халат, но он разошелся на груди, обнажив могучее, рябое от веснушек декольте, словно покрытое остатками засохшей гречи. Тётя Зина набрала в грудь побольше воздуха и затянула:       — Я тучи разведу рука-ами! И в прошлое-е закрою дверь! Я спрячусь за семью замка-ами…       Песня гремела. Эпатажность тёти Зины объяснялась просто — она была пьяна, как сапожник. В репертуаре тёти Зины были песни для сильных женских голосов, в основном про тяжелую женскую долю, и она не жалела себя, чтобы выразить (через громкость) всю боль лирической героини. Если текст песни вдруг терялся в закоулках тёти Зининой памяти, она не печалилась, а просто начинала новую:       — А у меня, у меня, у меня-я судьба кошкина-а! А я такая вся, такая… Мадам Брошкина!       Диня, поняв, что сцену пора освобождать, слез с подоконника и принялся убирать гитару в самодельный рваный чехол.       — А я сяду-у в кабриолет и уеду куда-нибудь! Если спросишь, меня уж нет. А не спросишь… а не спросишь… — тётя Зина неожиданно расплакалась.       Казалось странным, что кто-то мог тётю Зину обидеть, учитывая ее комплекцию — она была крупнее многих мужчин, и, тем не менее, в пьяных её слезах чувствовалась неподдельная боль и горечь обиды.       — Ой, девки… — всхлипнула она, обращаясь, видимо, к близняшкам, — ой, не верьте вы им…       И тётя Зина разродилась таким бурным и витиеватым потоком площадной брани, что я, пожалуй, не рискну привести её здесь, не смотря на метку «Нецензурная лексика». Смысл её высказывания сводился к тому, что мужчины существа ненадежные и гроша ломаного не стоят. Плач её прекратился, выпустив поток эмоций, она утерла лицо рукавом халата, закурила новую папиросу и сказала совсем тихо странное:       — Город портит людей.