Васька

      На завтрак был вчерашний ужин — липкие рожки́ и магазинная котлета. Не самый плохой вариант. Владик налил себе чаю, в тарелку с не слишком аппетитной хавкой выдавил лужицу кетчупа.       Готовка отцу давалась тяжело: он старался, но получалось плохо. Даже из нормальных продуктов выходило так себе, что уж говорить о просроченной крупе, дешевых макаронах и прочих радостях семейного бюджета чуть выше прожиточного минимума.       Картошку отец или переваривал в кашу, или не доваривал. Макароны всегда варил впрок в большой кастрюле, и после варки они слипались в один целый ком, от которого потом нужно было отламывать куски нужного размера и разогревать.       Всё непременно подгорало. Один раз подгорел даже суп — хоть это и противоречило всем законам физики. Нет, отец не был вредителем сознательным, просто это было не его. Переводить продукты он и сам считал преступлением и честно старался их не портить, но раз за разом получалось одинаково скверно.       Вероятно, дело было в том, что готовку, как и остальные дела по дому, отец считал занятием низким — чем-то суетным, вынужденным, даже немного стыдным, и готовил с той отчаянной суровой решительностью, с который люди сами себе вынимают занозу — неприятно, но делать надо, лишь бы поскорее. Вот и получалось «на отъебись».       Впрочем, Владик к такому меню привык. К отцовой стряпне у него даже был свой подход: что-то можно было съесть холодным, что-то стоило разогреть, а что-то по-тихому выбросить.       Магазинная котлета была бумажной на вкус. Владик разломал её вилкой на мелкие кусочки и обильно вымазал кетчупом. Так было съедобно.       Сам отец никогда не завтракал. Наверняка официально он объяснял это себе так: в первую очередь нужно накормить завтраком сына, ведь завтрак — самый важный прием пищи в течении дня, и его родительский долг убедиться, что ребенок сыт, а на себя можно и рукой махнуть. Но неофициально, в глубине души, отец, скорее всего, просто брезговал своей стряпней и оттягивал встречу с неизбежным хотя бы до обеда.       Сегодня он долго стоял у окна с кружкой растворимого кофе и сигаретой в руке и смотрел на серое питерское утро, которое в восьмом часу даже не думало светлеть. По улице уже потекла вялая и недовольная толпа людей — кто-то спешил на работу, кто-то на учебу, кто-то в поликлинику на ранний прием. Из окна их с Владиком кухни были видны только шапки, спины и затылки — народ шел в одну сторону, к метро. В сиреневом свете уличных фонарей мрачно одетый люд отливал серебром, словно рыхлый косяк сельди.       — Пилигримы… — задумчиво сказал отец. — Как же там было? Синим солнцем палимы, идут по земле пилигримы. Увечны они, горбаты, голодны, полураздеты… Нет, погоди! Это нужно найти…       Подоконник перед ним был весь завален книгами в мягких обложках, тетрадками, литературными журналами и стопками журнальных страниц без корешков. «Диагностика кармы», голубые подшивки «Нового мира», что-то по эзотерике и тут же Дейл Карнеги и Тютчев. Отец порылся в этих стопках, буркнул: «Нет, это не здесь, конечно», рассеянно кинул окурок в кружку с кофе и выбежал из кухни.       Владик вытянул шею, выглядывая в окно. Никаких увечных и горбатых там не было. И полураздетых тоже. Наоборот, люди были закутаны по погоде, которая в начале марта не баловала.       — Нашел! — отец вбежал в кухню с потрепанным томиком Бродского. — Вот, послушай!       — Пап, я слышал. — Без особой надежды ответил Влад.       — А ты ещё раз послушай! Это наша культура. Это единственное, что нельзя у нас отнять. Всё можно — деньги, здоровье, близких, страну… А это нельзя!       И он, приложив руку к груди и слегка раскачиваясь, стал читать так, как читают вслух свои стихи сами поэты — нараспев и подвывая:       Мимо ристалищ, капищ,       мимо храмов и баров,       мимо шикарных кладбищ,       мимо больших базаров…       Влад жевал котлету. Запивал чаем. Часы на стене отсчитывали секунды.       Стихотворение оказалось коротким, и отец, повздыхав блаженно, как будто только что вынырнул из омута чистого удовольствия, стал тут же по памяти читать другое:       — Ни страны, ни погоста не хочу выбирать, на Васильевский остров я приду умирать…       — Пап! — перебил Владик. — Мне деньги нужны. Классная на экскурсию собирает. Едем в Кронштадт.       — В Кронштадт? — растерянно переспросил отец. По его взгляду было видно, что он еще весь в стране поэзии, и бытовые вопросы сбивают его с толку.       — Музей там какой-то. — Буркнул Владик, запихивая в себя остатки завтрака.       — А что за музей?       — Не знаю. Военно-морской, наверное.       — Военный… — поморщился отец. — И на что вам там смотреть?       — Понятия не имею. Все едут, пап. Весь класс. Не обсуждается.       Отец вздохнул. Рассеянно кинул Бродского на подоконник, с которого тут же что-то посыпалось, поглядел в свою кружку. Отступать было некуда.       — Ну, раз все, тогда конечно…       С деньгами отец расставался нехотя не из жадности, а потому что их всегда было мало. Их было мало, еще когда все жили вместе одной семьей — Владик с отцом и мама с Вероникой. Денег было мало сразу перед разводом, и стало еще меньше после развода, когда семья уменьшилась наполовину.       — Чем за квартиру в этом месяце платить, не знаю… — вздохнул он, пересчитывая бумажки в потертом кошельке. — Сколько надо-то?       — Триста пятьдесят.       Отец поворчал неразборчиво про бесплатное образование, но деньги выдал. Влад сунул купюры в задний карман джинсов и, пока отец задумчиво смотрел в окно, вытряхнул всё, что осталось на тарелке в мусор.       Начало марта было холодным. Февральские сугробы, которые начали было таять, снова сковало морозом, и они превратились в ледяные глыбы. Тротуары кое-как чистили, но в центре, на узких улицах, они все равно были непроходимы. Народ протоптал в этих снежных полях узкие тропинки, отполированные сотнями ног до зеркального блеска, но большинство пешеходов все равно вынуждены были идти по проезжей части под недовольные гудки автомобилей.       Питер взирал на это безобразие своими лепными фасадами сквозь длиннющие челки, свисающих с карнизов сосулек. Люди ругались на местные власти, костерили губернатора и по привычке демократов, шарахались от стен, уворачиваясь от падающего с крыш льда и снега, матерились, падали, помогали упавшим.       Март в Питере — это не весна. Ещё очень нескоро западный ветер принесет с собой потепление и сдует окончательно остатки зимы, а пока погода будет меняться, словно дразня, то засыпая улицы снегом, до выпуская на волю солнышко, которое будет светить ярко и греть обманчиво, так что будет казаться, что всё — сейчас потекут ручьи, птицы запоют по-весеннему радостно, и проснется скудная городская природа, но стоит так решить, и тут же снова ударят морозы. Солнышко скроется, птички попрячутся по теплым чердакам, грязь из размякшего снега превратится в ледяные торосы.       Дай бог, если в апреле, да и то числам к десятым, станет ясно, что зима ушла насовсем, когда оттают на газонах кучки собачьего дерьма, а по городу разольётся характерный запах подгнивших огурцов — это почтит улицы своим визитом госпожа корюшка. Местные от этого запаха воспрянут, как коты по весне, а гости города станут морщиться и зажимать платочками носики. Вот тогда уже можно будет вздохнуть с облегчением, а в марте рано радоваться.       С улиц, где проснувшийся город начинал наводить суету, Владик свернул во дворы. Так и до школы было ближе, и идти здесь было приятнее. Во-первых, можно было закурить, не стесняясь общественного осуждения. Во-вторых, ледяной ветер, дувший с моря вдоль линий и проспектов, во дворах стихал, а в третьих, так было интереснее.       Дорога до школы представляла собой череду тайных ходов и секретных коридоров: первый двор заканчивался проходным парадняком — дверь на скрипучей пружине отворялась, и вы попадали в темный, пахнущий котиками подъезд. Выход на другом его конце вел в соседний двор, тоже сквозной. Ещё одна дверь — металлическая, с кодовым замком (код от него нацарапан гвоздем прямо на двери), снова подъезд, снова дверь черного хода. Улица с узкой аллеей и снова дверь. Широкий, грязный холл и лестница вниз, в подвал, где за железными воротами скрыт распределительный узел парового отопления. Здесь всегда тепло, светло и жильцы не заглядывают. Тут можно погреться, если замёрз по дороге, подождать друга, выкурить с ним по сигарете, поболтать, пописать в углу, если есть нужда. Неприметная дверка в стене ведет на соседнюю улицу, а оттуда уже рукой подать до школы.       В «Теплаке» Владик с Диней каждое утро и встречались. Когда впереди у тебя шесть уроков, целый, мать его, рабочий день, полный проблем и стресса, полезно бывает отдохнуть пару минут на берегу, отдышаться, прежде чем с головой окунуться в эту реку бесполезных знаний и учительского сарказма.       — К контроше готовился? — спросил друга Владик, отдуши затягиваясь сигаретой.       — Хуйня.       — Да, конечно, «хуйня». Чего, прям наизусть все формулы помнишь? И теорему Вита?       — Виета, — поправил Диня, — хули там помнить, спишу.       — Так тебе математичка и даст списать. — Хмыкнул Влад.       — Не ссы. Это в её интересах. Зачем ей в классе двоечники? Чем выше средний балл, тем выше у учителя служебное поощрение. Может, грошей в зарплате добавят. Так что хуйня, спишем.       Странное творилось с Диней. Не иначе как гитара действовала на него магически: он стал по-взрослому рассуждать, перестал бояться учителей, словно узнал про них какую-то стыдную тайну, и прежние страхи разом испарились. Он даже казался выше!       — Ты пойми, Владюш, классы укомплектованы, учебный план составлен, человеко-часы посчитаны. — Объяснял Диня. — Это мы им нужны, а не они нам. «Двоек» не понаставят, не в их это интересах, с тройками из школы не выгонят, а выше тройки стараться резона нет. Так жизнь устроена: иногда есть смысл пыхтеть, а иногда нету.       На детском Динином лице выражение «Бывалого мужика» смотрелась немного наивно и смешно, но посмеяться мог бы только взрослый человек. На Влада эта философия произвела сильное впечатление.       — А чего же они тогда вечно отчислением пугают?       — Правильно ты сказал, «Пугают» — усмехнулся Диня. — Как же им не пугать? Поделать-то они ничего не могут, вот и выделываются.       Найти в этой логике изъян труда не составило бы, но звучало всё так убедительно и перспективы открывало столь заманчивые, что так и хотелось в это просто поверить. А разве не вера питает нас в тяжкие дни? Разве не верой одной живет человек, когда не принадлежит себе и вынужден плясать под чужую дуду — родителей ли, общества ли, педсостава ли? И разве не четырнадцатилетние подростки страдают в этом мире от бесправия и угнетения пуще других? Нет? А вот они уверены, что да.       — Что же, вообще можно не ходить? Раз не отчислят и двоек не поставят? — сомневался Влад.       — Не… Ну, не прям совсем не ходить. Ходить, конечно, надо. — Диня со вкусом затянулся, выпустил дым через нос и включил ту мурлыкающую, вальяжную интонацию, с которой пацаны учат друг друга жизни. — Просто… можно не дергаться, понимаешь? Шибко не прогуливай, домашку делай — иногда, чего-то учи, чего-то спиши, но сильно не напрягайся. Плыви по течению. Наслаждайся жизнью. Хакуна матата!       — Ладно. Пошли, что ли? — посмотрел на часы Владик. — Вроде, пора.       — Успеется. Что там первое? Литра? Подождет.