Васька

      Влад ужасно долго лежал в горячей ванне. Во-первых, было не отогреться — руки-ноги отошли быстро, а внутри застрял холод и никак не хотел оттаивать, а во-вторых, отец сидел на краю ванны и курил с таким видом, как будто Влада сторожил. Иногда он опускал руку в воду, проверяя — не остыла ли, кивал и открывал кран — ржавые трубы стонали и рычали и доливали горячей.       Пальцы у отца дрожали. Он прикуривал одну сигарету за другой, и вид у него был очень уставший и жалкий: бледный, растрепанный и растерянный.       — Я усвоил урок, — басил он, — правда усвоил. Впредь никаких радикальных мер. Только индивидуальный подход. Но ты, пожалуйста, больше не исчезай вот так, а то я с ума сойду! Честное слово, мне одного раза хватило, чтобы всё понять и сделать выводы…       Пар от горячей воды смешивался с табачным дымом и клубился под серым потолком. Ржавая чугунная ванна была шершавой как наждак, обшарпанные стены были убогими до комичности, и все равно — Владу было сейчас хорошо, тепло и уютно.       — Я понял. — Оправдывался отец. — Ну его, это старое средство! Нам оно не подходит. И если это была проверка, то я ее прошел. То есть, не прошел. То есть… в общем, не убегай больше, пожалуйста!       — Пап? — позвал Влад.       — Что? — Отец вздрогнул, захлопал красными глазами. — Замёрз?       — Почему мама меня с собой не взяла?       Вопрос повис в воздухе и висел с минуту, пока отец его обдумывал, а потом стал рассказывать вялым голосом:       — Ну, ты же понимаешь, у тебя школа. Это не шутки, посреди учебной программы тебя забирать! И куда — сразу за океан. Там же другая цивилизация. Всё другое. Школы другие, люди другие. Фолкнер, Стейнбек, Фитцджеральд. — Добавил он не к месту. — Да и мама не была уверена, что всё там сразу получится, понимаешь… Всё было очень сложно, очень зыбко…       — А потом? — перебил Влад. — Потом, когда всё получилось и перестало быть сложно и зыбко?       Отец сник. Кадык на его небритой шее ездил как лифт вверх-вниз, вверх-вниз.       — Я не знаю. — Сказал он тихо и прикурил четвертую сигарету. — Ты очень по ней скучаешь? Точнее, нет, — не так. Что я глупости говорю, конечно же, скучаешь… Я хотел спросить: тебе очень тут со мной плохо?       Ещё вчера на такой прямой вопрос Влад и ответил бы прямо: «Да, мне с тобой тут очень плохо, разве ты сам не видишь?», а сегодня, после ночевки на чердаке, после бурной сцены возвращения, после того, как он сам увидел папины глаза, полные неподдельного страха за него, уже не казалось, что так уж тут плохо. Словно убогая квартира с драными стенами и подгоревшая еда отошли на второй план, а на первом осталось что-то более важное.       Влад сполз в ванне пониже, прячась в теплой воде. Взял минуту на размышление. Отец, не дождавшись ответа, продолжил сам:       — Конечно, плохо. Я понимаю. Что тут хорошего? — он обвел взглядом уже основательно прокуренную ванную, — но, знаешь, это ведь всё решаемо. Просто собраться надо! И плитку приклеить можно, и обои поменять. Я думал с кухни начать, но можно и отсюда или с коридора. А хочешь, твою комнату сперва сделаем? Хочешь? Ну, чего ты смеёшься?       Влад и правда хихикал, пуская по воде мыльные пузыри. Он предоставил, как отец берется снова за ремонт, квартира теряет остатки целых стен и окончательно превращается в пещеру змея Горыныча.       — Справимся! Вдвоем-то! Не боги горшки обжигают, не боги обои клеят… — фантазировал отец. — И с деньгами сейчас полегче станет, мне вчера работу подкинули: буду с китайского беллетристику какую-то переводить. То ли детектив, то ли про любовь что-то…       — Ты же не знаешь китайского, — удивился Влад, — как же ты будешь переводить?       Отец махнул рукой:       — Да это ерунда, я по подстрочнику. Зинаида Гиппиус переводила стихи с вьетнамского, и никого это не смущало. Пастернак переводил грузинских поэтов. А тут всего лишь какая-то жидкая проза… А появятся деньги, можно будет и нанять кого-нибудь, чтоб ремонт нам сделали, раз уж я у тебя такой безрукий. И вообще!       Про «вообще» отец пояснил не сразу. Он покусал губы, вздохнул и, решившись, сказал:       — Я бы все равно тебя не отпустил. Вот так… — Он отвернулся, как будто стыдясь своих слов, потом всё-таки взглянул Владу в глаза, — я без тебя не смогу.       Он помолчал, потом добавил, оправдываясь:       — И квартиру можно поменять! Я вот прям завтра пойду и подам в газету объявление, хочешь? Однушку возьмём, и я на кухне жить буду, хочешь?       В воздухе вдруг отчётливо запахло пирогами — чуть-чуть подгоревшими, только из печи. Влад удивлённо потянул носом, а отец, хлопнув себя по коленям, крикнул: «Черт, макароны!» и побежал спасать ужин.       Ночью Влад всё-таки заболел. Всё было как положено: горло драло, нос заложило и в груди першило. Как будто организм дал отсрочку на решение текущих проблем, и когда они оказались решены худо-бедно, взял больничный.       Отец всю ночь, пока Влад чихал и перхал, крутился вокруг него с мокрым полотенцем, горячим питьем и грелкой. Толку от этого было мало, его суета больше мешала, чем помогала — Влада он то и дело будил — но и за эту заботу, хоть и бестолковую, Влад был благодарен. Он так соскучился по родительской ласке, что даже рад был просыпаться и чувствовать папину ладонь на своей голове.       Утром был врач. Была гора таблеток — парацетамол, антибиотики, витамины. Были мазь и полоскания, водянистый и мутный бульон, шерстяные носки и второе одеяло, поверх своего, которое скручивалось жгутом и падало на пол. Отец рисовал ему на лопатках йодную сетку, поворачивал подушку холодной стороной, заставлял дышать какой-то мятной дрянью, вздыхал и охал, и гладил по голове, гладил, гладил.       Болеть было скучно, хоть к Владу в комнату и притащили телевизор, а про уроки отец молчал. На улице была вьюга, за окном было темно, стены снова стали давить, и снова полезла в душу тоска.       А потом пришел Диня.       Для начала он сказал, что конура у Влада знатная, буржуйская. Потом запрыгнул на стол, поглядел в окно и отметил, что окно имеется — и это круто. По коридору он проехался — проскользил в носках по вытертому пузырястому линолеуму и остался доволен.       Синяк у него под глазом побледнел и стал из синего бледно-желтым, как грудка у синички.       На кровать к Владу он присел боком, так чтобы видеть коридор, рассмотрел трещину на обоях, сказал и про нее «круто» и пихнул туда, между слоями старых газет и штукатуркой, свой гостинец — початую пачку сигарет.       — Ну, и долго ты болеть собираешься? — спросил он нетерпеливо.       — Не знаю, — пожал плечами Влад, — мне вообще-то самому не нравится.       Диня хмыкнул. Нет, сидеть с больным у него никак не получалось — он весь дергался и подскакивал, тряс челкой и фыркал, лез потрогать чужие вещи и вообще наэлектризовывал всё вокруг.       — А у меня мамка отца из дома выгнала. — Сказал он по секрету. — Собрала ему в чемодан самое простое и говорит: «Всё, пиздуй».       — А он что? — удивился Влад.       — А батя кричит: «Дура! Пропадете без меня. Без мужика вас куры клевать будут», а мамка ему: «С тобой скорее пропадем. А жопу чесать перед телеком и сами научимся». Ну, он и ушел, хуй знает куда.       — А вы?       — А чё мы. Жопу, вот, чесать учусь! — Диня заржал. — Ещё Леха звонил из учебки. Я ему про гитару рассказал, а он говорит: «Да и хуй с ней! Не в ней счастье. Девки не только на гитару клюют».       Диня вскачил, выглянул в коридор — убедился, что никто не подсматривает, и задрал на животе кофту.       — Во, гляди! — показал он на свой пупок.       — Куда? — не понял Влад.       — Да вот же, балда! Блядская дорожка! Видишь? Пробивается…       Влад ничего не видел — белое Динино пузо было одинаково гладким и выше пупка и ниже, но на всякий случай сказал:       — Ага. Круто!       Диня просиял:       — Вот так! И это, знаешь ли, многое меняет. — Добавил он загадочно и улыбнулся.       В Дининой улыбке было много всего: в ней была прожженная хитрость и наивная простота, грядущая весна и обаяние юности, были белые майские ночи и клубящийся тополиный пух, сладкий запах прогретых солнцем газонов и пиво, выпитое украдкой, нарисованная шариковой ручкой «татуировка» на ладони, чердаки и дворы, долгожданное взросление и обезоруживающая детская глупость. В ней была надежда на яркие и счастливые дни и полная уверенность, что они обязательно будут.       

***

      «Дорогая мама!       Вообще, я не хотел писать тебе письмо и не стал бы, но я пообещал отцу, что напишу и не хотел его расстраивать. Прямо сейчас за моей спиной он мажет стену нашей кухни штукатуркой. Получается у него так себе, но раз я ему не помогаю, то должен хотя бы морально поддержать.       Мы живём хорошо. Отец раздобыл печатную машинку и теперь печатает на ней с утра до вечера — переводит с китайского глупый роман про каких-то экзальтантов (так он сам сказал). Иногда он стучит на машинке по ночам, и тогда соседи стучат нам по батарее.       На подоконнике передо мной стоит банка с чайным грибом, это папа его принес. Он сказал, что прежде чем завести домашнее животное, хорошо бы потренироваться, вот на этом грибе мы и тренируемся. Гриб медленно усваивает сладкий чай, а выделяет кислоту и углекислый газ — это всё, что он делает. Выглядит он как что-то неприличное, заспиртованное в банке — как те уродцы из кунсткамеры. В общем, он совсем не похож на щенка или котенка.       Я учусь хорошо. Ниже троек оценок почти не бывает. Папа наседает на меня по литературе, он считает, что все остальные предметы современному человеку не особо-то и нужны — все равно в будущем всё будут делать компьютеры, а людям главное не разучиться быть людьми, а в этом может помочь только искусство. Папа говорит, что квадратные уравнения решать и белка может, а литература — это не математика, тут думать надо и заставляет меня много думать, и я думаю, что брать нужно всё-таки щенка, хотя, если встретится хороший котенок, то можно и котенка.       Папа говорит, чтобы я на тебя не сердился. Он говорит, что жизнь штука сложная, и в этом спектакле у всех были драматические роли, а я думаю, что жизнь, конечно, штука сложная, а только больше я тебе писать не буду.       Я очень скучаю по Нике. Очень скучаю по тем временам, когда мы все жили вместе. Папа говорит, что в одну реку нельзя войти два раза, а мне кажется, это глупость. Нельзя войти второй раз только в ту реку, которая пересохла.       А вообще, может, и к лучшему, что я к тебе в Америку не поехал. У меня всё-таки характер, и подростковые взбрыки я больше не сдерживаю. Я курю и выпиваю иногда, и дальше планирую в том же духе! Думаю, ты была бы мной разочарована. Думаю, вам с мистером Митчеллом там adorable и без меня.       Мой друг Диня говорит, что в нашем возрасте, чем сильнее разочарованы родители, тем полнее жизнь! Так вот: я собираюсь жить полной жизнью!       

За сим остаюсь искренне ваш, Владилен Викторович Горячев, esquire.»

      Отец всё крутился и старался заглянуть через плечо, пока Влад писал, но тот каждый раз закрывал обзор, а когда письмо было дописано и размашисто подписано, быстро сунул листок в конверт, облизал клейкий край и запечатал.       — Или так, или вообще писать не буду! — вскочил он, пряча конверт за спиной.       — Вот значит, как. Ультиматум, значит. — Отец упер перемазанные белым руки в бока, нахмурился, но потом вздохнул, — ладно, шут с тобой. Тайна переписки это святое.       Письмо он взял и кинул на холодильник:       — Завтра отправлю.       Влад поколебался немного, глядя на белый от гипса папин живот, а потом наклонил голову, как бодливый бычок, и кинулся вперёд рогами на отца. Тот крикнул: «Ну куда, глупый ребенок!», поймал, прижал к себе и повторял: «Глупый ребенок. Ребенок мой глупый».