Васька

      В дачном домике, который они снимали на лето недалеко от Зеленогорска, оказывается, было три этажа, а не один. Теперь стены этого домика под натиском большой воды дрожали и жалобно выли, но по крутой лестнице можно было забраться выше, на второй этаж. А потом ещё выше — на чердак.       Дача была такой плохой, что через щели видно было улицу: шуршащий от ветра серый тростник, макушки ёлок ближайшего леса и черную как нефть воду — она прибывала медленно, но верно. Первый этаж уже весь был затоплен, на втором вода дошла почти до самого потолка, и только на крошечном чердаке было пока сухо.       Домик шатался, как дерево во время урагана, вот-вот и его оторвет от земли. Вода внизу хлюпала и чавкала, словно сжирая пути к бегству.       Влад кричал, звал родителей, но было ясно, что он тут один. Его все бросили.       Он подошел с темному, заполненному водой провалу, где только что была лестница вниз, и прямо в кроссовке потрогал ногой воду — было очень холодно. Каким бы сильным ни было отчаянье, а лезть в воду и погибнуть в ней не хотелось. Влад пометался по пустому чердаку, пол которого был засыпан влажными опилками, покричал по инерции «Мама, мама», но сам себя за это одернул — некого было звать, и открыл окошко на улицу — оказалось, что через него можно было выбраться на крышу.       Всё вокруг было затоплено: и янтарно-зеленый карельский лес стоял по пояс в воде, и песчаная желтая дорога, которая вела к заливу, и кусты смородины, с которых мама с Никой недавно собирали красные ягоды. Теперь вокруг была одна черная вода, в которой дробилось осколками бесцветное небо.       На крыше совершенно не за что было держаться. Влад каким-то чудом вскарабкался выше — до самого конька, но сидеть было неудобно. Вода поднималась, и было ясно, что скоро он в ней утонет. Мелькнула мысль — не броситься ли вниз самому, не легче ли будет, если оказаться в воде резко и сразу, а не погружаясь по чуть-чуть, но тут сон сделал тот самый характерный кульбит, с которого обычно и начинается пробуждение, когда всё вдруг дернулось, подскачило, мешанина образов и чувств стала совсем неубедительной, а абсурдность происходящего явной, и сразу всё посыпалось: потоп, которого не может быть, чужая дача, которая, конечно, была одноэтажной, и сам Влад вдруг стал очень тяжелым — он вернулся в своё тело.       Небо было ясное и синее, вместо леса впереди был силуэт города, но крыша под ногами никуда не делась — только теперь она была не скользкая замшелая шиферная, а железная, покрытая мокрым снегом, и ужасно холодная.       Как Влад выбрался сюда, в каком бреду, он не помнил, но, оказывается, он чудом не скатился вниз: его за капюшон куртки держал гвоздь, торчащий из рамы слухового окна.       С трудом совладав с разъезжающимися на мокрой кровле ногами, он вернулся на чердак, в тепло. Там отогрел заледеневшие руки, окончательно проснулся и решил, что надо с чердака убираться — от греха.       Тело было таким слабым, что даже спускаясь по лестнице, Владу приходилось делать на каждом этаже остановку, чтобы посидеть на подоконнике и перевести дух. Горло не болело, нос дышал, кашлять не хотелось, но явно творилось что-то не то: он точно был болен. Ноги и руки не слушались, словно резиновые, глазам было неприятно смотреть на свет, а в голове как будто пересыпался из угла в угол песок.       На улице был совсем день. Часы показывали половину одиннадцатого. За углом, на Среднем проспекте с грохотом пронесся трамвай. Владу было плохо: штормило, болела голова и хотелось лечь или хотя бы сесть. Оставаться в таком состоянии на улице было немыслимо. Он прикинул варианты: ни знакомых, ни друзей (кроме Дини) на Ваське у него не было, а к Дине идти не хотелось — не был Влад готов ни к серьезным разговорам, ни к Дининым синякам, ни к его строгой маме, которая почему-то отводит теперь глаза.       Можно было пойти в школу — какой бы нелепой ни была эта мысль, но в школе было тепло, там можно было посидеть, а если забраться за дальний ряд вешалок в гардеробе, то даже полежать. Там был туалет, а в столовой можно было попросить бесплатного чая. При мысле о чае сразу очень-очень захотелось пить и что-нибудь съесть. В животе заурчало, а в голове что-то щелкнуло (буквально). Нет, в школу он, конечно, не пойдет, глупости это.       Оставалось метро: там тоже было тепло, и можно было посидеть в вагоне, катаясь туда-сюда, но Влад чувствовал, что просто упадет на эскалаторе, пока доедет вниз до станции.       Самая разумная мысль, что идти нужно домой, старательно из головы ускользала.       Влад отлепился от стенки, которую подпирал, и повинуясь в первую очередь чувству голода, поплеся в сторону трамвайной остановки. Как поездка на трамвае могла закончиться обедом, было непонятно, но в кармане у Влада был ученический проездной, а денег даже на пустой пирожок не было ни копейки.       Народ на улице косился на него удивленно и неодобрительно, видимо принимая за пьяного. Люди обходили стороной, брезгливо морщились и цокали языками. Какая-то женщина крикнула Владу в спину:       — Нет, вы посмотрите! Сопля зеленая, а туда же…       Но мужской голос её перебил:       — Не надо, Тоня. Пойдем.       Трамвая долго ждать не пришлось, и Влад, спотыкаясь на каждом шагу, поспешил сесть на первый же подошедший — ему было все равно, куда ехать.       Радость от того, что теперь можно было хотя бы сесть не на пол, а на потертое жесткое сиденье, исчезла довольно быстро — трамвай немилосердно трясло, его ржавый корпус грохотал и дребезжал всеми своими частями так, словно у него были квадратные колеса. В голове от этой тряски звенело и становилось дурно, как будто по ней били молотком. Припыленный василеостровский пейзаж плясал за грязным окном точно припадочный, и Влада наверняка вырвало бы, если бы было чем.       На первой же остановке он выскочил из проклятого вагона, едва не угодив под колеса какого-то выродка, огляделся — гремучая коробчонка выплюнула его на Большом проспекте недалеко от Андреевского рынка — и решил, что это удача.       Денег на еду не было, но ведь ее не обязательно было покупать?       Мысль стащить что-нибудь появилась в голове, конечно, не просто так — нет, Влад не был вором, — а только потому, что в ней, в голове, вообще всё ужасно запуталось.       Почему-то Владу очень ясно представилось, как он бредет с толпой покупателей мимо базарных рядов, на которых штабелями выложены мандарины, апельсины, яблоки и помидоры и с каждого нижнего ряда берет незаметно по штучке. Как тут же чистит этот апельсин или мандарин с невинным видом, как будто ему дали их бесплатно, и отправляет мякоть в рот. Видение было таким реальным, что он даже почувствовал вкус — кисло-сладкий, свежий и сочный. А на обратном пути в том же ряду можно было взять банан или отщипнуть винограда, и никто бы не заметил.       Конечно, всё оказалось иначе: внутри рынка было пусто. Между рядами прогуливались с понурым видом несколько человек, и никакой толпы, в которой можно было бы затеряться, не было и в помине. Прилавки с фруктами и овощами располагались высоко, а продавцы ощупывали цепкими и недовольными взглядами всех, кто шел мимо, и даже с нижнего яруса ничего было незаметно не стащить.       От обиды, голода и усталости Влад едва не плакал. Он плелся по рынку, еле переставляя ноги, тер рукавом глаза и старался не смотреть на лотки с фруктами. Дальше идти было некуда. Отчаяние, как та черная вода из кошмара, поглотило его с головой, и он, наверное, лег бы на пол прямо здесь, но было неудобно — мало ли, что люди подумают.       Влад решил, что надо возвращаться в свой парадняк, а там будь, что будет. Он уже оглянулся в поисках выхода, когда его окликнул громкий женский голос:       — Эй, мальчик… Эй! А ну-ка, постой!       Влад выругался. Он ничего не успел украсть, а уже кому-то попался.       — Погоди, говорю! — гаркнула та же тетка, а когда Влад не послушался и продолжил, утирая лоб и глаза, тащиться прочь, вдруг оглушительно свистнула.       Такое пропустить уже было сложно, Влад замер, обернулся, и его тут же сцапала за шиворот железной хваткой рука — мягкая, женская, но до того сильная, что он даже не подумал трепыхаться, только зажмурился.       — Тебя не Вадик зовут? — спросил откуда-то сверху знакомый голос.       — Владик… — поправил он. — Ой. Здрасьте, тётя Зина.       

***

      — А чего сбежал? Случилось чего?       — Ничего…       — Да уж конечно, «ничего». Ремня небось получил? — допытывались тетя Зина.       Влад сидел за прилавком на картонном ящике с надписью «Ecuador», среди мешков и сеток с луком, картошкой, капустой и прочим и пил горячий бульон из тети Зининой кружки.       — Знаю я вашего брата! — сказала она. — Чуть что сразу шасть, и поминай, как звали. Не стыдно тебе, лягушка-путешественница? Отец небось с ума сходит!       — Ничего он не сходит. — Буркнул Влад. — С чего Вы вообще взяли?       — Ой, дурачо-ок! — протянула тетя Зина. — Да он вчера в одной рубашке все парадные обежал дом за домом, тебя искал. В квартиры звонил, плакал, умолял, чтоб если кто увидит, чтоб сразу сказали, чтоб тоже искали! Ты бы глаза его видел! Эх… Допил, что ли? На-ка…       Тетя Зина перегнулась через свой прилавок наружу, взяла с лотка апельсин и сунула Владу.       — Не надо, что Вы, — замотал тот головой.       — Надо. Не спорь.       Апельсин был именно таким, как нарисовало час назад Владу больное воображение — сладким, красным внутри, сочным, а от запаха щекотало в носу. Почему-то это оказалось последней каплей, и съев несколько долек, Влад, отворачиваясь и смущаясь, всё-таки пустил слезу.       Слава богу, этого не видела тётя Зина, которая в тот момент окучивала какого-то фланирующего мимо её прилавка снулого дядьку:       — Мужчина? Фрукты берите, — кричала она скороговоркой, — яблоки, мандарины, виноград берите, баклажаны есть, помидоры, смотри, какие красивые, картошки хоть возьми, капусты, салата, зеленушки, свеклы возьми, борща сваришь…       Тот вяло отнекивался, бормотал что-то про деньги, но тётя Зина явно знала, чем подсечь эту рыбку:       — Да брось ты, на водку да на курево хватает, небось…       Дядька подошел, наверное, для того, чтобы ответить грубо на такое персональное хамство, тут-то его из воды и выдернули:       — Давай-давай, винограду возьми! Смотри какой — чистый мёд! — тётя Зина уже деловито надувала шуршащий пакет и запихивала в него желтые гроздья. Подсечка сработала, и мужик, не успев опомниться, уже трепыхался в садке, завороженно соглашаясь, что виноград и правда отличный, и конечно, надо брать и яблоки, и мандарины деткам. В рот ему уже сунута была грязными пальцами долька ананаса — на пробу, и деваться ему было некуда, тётя Зина уже с толком и не спеша потрошила его кошелек.       За прилавком у тёти Зины пахло тётей Зиной — приторно-сладкими духами, немножко по́том дородного тела и какой-то косметикой. С соседних прилавков пахло по-разному: слева тянуло кисловато гнилыми фруктами и пыльной сухой картошкой, справа квашеными разносолами и пряным килечным духом.       Голод, который один, видимо, и придавал Владу сил, был утолен, и болезнь снова начала качать его, норовя опрокинуть с ящика на пол.       — Сейчас, сынок, сейчас. — Сказала тётя Зина, накидывая ему что-то пушистое на плечи и устраивая поудобней. — Вот так. Ты сюда обопрись и покемарь. Я маленечко поторгую до обеда и тебя домой отвезу. Ты ведь на Десятой живешь? Потерпи, я скоро.       Снилась опять какая-то гадость, но было ясно, что это всего лишь сон, и Влад каждый раз стряхивал с себя мутный морок. Сквозь дрему то и дело прорывался тёти Зинин зычный голос: она то расхваливала товар, то ругалась с кем-то ловко и смешно, то напевала про любовь и всё с ней связанное.       — Джаник? Джанибек? — перекрикивала она тусклые Владовы кошмары, — Магаметыч? Поди сюда, чего скажу. Да не вырывайся ты, погоди, не укушу. Ну, разве чуть-чуть…       И хохотала.       В обед она и правда взяла Влада под мышки, поставила на ноги и придерживая так, что он перебирал ногами больше для виду, довела до старенького «каблука» и усадила рядом с собой. Москвичонок всю дорогу дергался и юлил, рычал натужно на трамваи и большие машины. У нужной парадной тётя Зина тормознула и спросила:       — Сам дойдешь?       Влад кивнул.       — Точно? — переспросила она, и Владик понял, что тётя Зина волнуется, не улизнет ли он по дороге.       — Точно! — ответил Влад. — Спасибо Вам большое! Спасибо большое…       — Смотри! — пригрозила она, — давайте миритесь, нашли тоже глупость — ссориться.       Из «каблучка» Влад нырнул на улицу, с улицы в подъезд, а с лестницы, наконец, домой.       В квартире было тихо и пусто. Еще поворачивая ключ в замке, Влад вдруг испугался не того, что отец его сейчас заругает, а того, что отца дома не будет. Так и получилось. Везде было темно. Влад позвал: «Пап?» и оттого, как тишина проглотила его робкий вопрос, у него подкосились ноги.       Дом выглядел так незнакомо, как будто он не одну всего лишь ночь провел на чужом чердаке, а целую неделю: вещи были разбросаны непривычно, драные стены казались чужими, в комнату отца была закрыта дверь — чего раньше никогда не было.       Влад растерялся. Ему не нравилось здесь, он потому и ушел ночевать черт знает куда, что на душе было так плохо, что невозможно было терпеть этот неуют, который словно бы постоянно напоминал ему, что его выбросили. Но теперь, больному и ужасно уставшему, ему хотелось, чтобы дом его всё-таки принял, и вдруг такое… Даже разуваться и раздеваться было неловко. Влад поежился, сунул руки в карманы, нащупал там мандаринку, которую, видимо, положила ему тётя Зина, и разревелся — горько и громко.       Он даже не услышал, как вошел отец, и как позвал его по имени, а очухался, только когда тот стал его ощупывать, стягивать куртку и свитер и смотреть вены на руках.       — Где ты был? Где ты был, Владик?! — кричал папа.       — На чердаке. — Всхлипнул Влад.       — На каком чердаке?! — не понимал отец. — Где ты был? Что с тобой случилось?       — Мне не хотелось домой. Мне было плохо.       Отец сгреб его, очевидно целого и невредимого, в объятья и всё повторял:       — Господи, господи. Ребенок мой бедный. Ребенок мой чувствительный.