So Fresh

      Бомгю видел мертвых. И одного живого. Он боялся, что к этим образам добавятся новые. Было страшно терять всё так стремительно быстро. Было страшно терять себя.       Полумёртвый. Он перестал ловить созвездия на потолке, психоделические картинки и измученные улыбки. Он сломался. Точно как и жизни его друзей. Внутри что-то отмирало. Возможно, лёгкие, сердце или печень.       И точно он.       Еще вчера, здесь было место. Еще вчера, здесь находились пятеро укутанных и упакованных в мягкие пледы. Обнимались, грелись, улыбались. Уже сегодня исчезали воспоминания и события, что когда-то наполняли это место. Наполняли их. Становились потускневшими, блеклыми.       Слепыми.       Чхве очнулся, ощущая на своей шее цепку крепких рук. В ушах звенело. Его душили. Пистолет расплылся где-то на полу, как и зрение. Сопротивляться было уже поздно. Бесполезно.       Жалко.       Чонгук уронил его на пол и принялся бить по лицу. Боль почти не ощущалась. Бомгю был уже разбит. Ещё до Чонгука. Вцепился в корни волос и рывком потянул, выбивая новую кровь. Жадно. Несколько осколков впились в кожу на затылке, шее и плечах.       Череп раскололся. Тело, никчемно и тяжело придавило сверху, пачкая в фонтане крови. Бомгю не видел, кто это сделал. Почуял.       Сирены звучали громче. Ближе. Только благодаря этому вою, заброшенное здание опустело. Совсем. Вот и всё. Но Ким вернется. Обязательно вернется. И кто-то умрет. Вновь.       Бомгю не сразу выбрался из-под мертвого тела. Он слабо соображал и плелся за Субином, до сих пор раздирая горло кашлем. Только потом осознал, что тот говорил с ним. Гул стоял огромный. Людской или сирен. Всё смешалось. Птицы слетелись в страхе, но солнце продолжало жечь и ослеплять лучами.       Бомгю слышал цикад.       — В больницу, — не сразу произнес он, сев на заднее сидение.       Голова Тэхёна легла ему на колени и только сейчас он смог разглядеть младшего. Ужаснулся. Боже, как же он боялся. Сердце ушло глубоко. Наверное, даже перестало биться. По крайней мере, Бомгю не слышал его.       — Нет, — холодно бросил Чхве. Младший напрягся. От тона и от сказанного. Внутри всё кричало.       — Ты ебнулся?! — он был готов ударить Субина. Впервые. На мгновение возненавидел и этот гнев удвоился.       — Нам досталось ещё после Кая, — старший выискивал пачку в кармане, зажег сигарету и нервно взглянул в салонное зеркало, находя глазами Тэхёна. Убеждаясь, что тот еще дышит. — Хан.       — Он не смог спасти Минхо, что говорить про Тэхёна!       — Минхо уже был мертв, — продолжал Чхве.       — Блять, Субин! Его ничего не отделяет от смерти, ты не понимаешь?! Чего ты добиваешься?! Ты… блять! Невозможный!       — Верь мне. С Тэхёном все будет в порядке, — от Субина было холодно. Хотелось спрятаться и убежать.       Как раньше уже не будет.       — Ты сам то веришь в то, что говоришь? Не особо! Если Тэхён… — Бомгю почувствовал холодное касание и осекся. Сразу же. Только сейчас осознал, что по щекам безостановочно льются слезы. Мертвец. Он замерзал. Возможно, остывал. — Я убью тебя, если он не выживет.       Клятва.       Никто больше ничего не сказал и тяжелая пелена молчания повисла в воздухе, становясь ощутимее. Она давила на плечи и спину, заставляя согнуться пополам. Бомгю закрывал лицо, стараясь стереть жалкие слёзы. Он не отрывал глаз от Кана ни на секунду. Словно тот исчезнет, стоит ему отвернуться. Словно тот перестанет дышать, стоит ему моргнуть. Держал за руку, что-то тихо шептал про дружбу и любовь. Почти прощался.       Машина довольно быстро подъехала к нужному подъезду. Их окружали трущобы. На верёвках сушилось белье. Асфальт зарастал в траве, корнях кустов и деревьев. С дома уродливо слазила краска. Субин бросил: «Сиди», сам скрываясь в бесконечной и отталкивающей темноте подъезда. Щеки обдувало весенним теплом. Будь младше, Бомгю бы непременно погиб там. По какой-либо случайной оплошности. Нож бы вошел в плоть.       Хан вышел сразу же. В тапочках и сползающих на переносицу очках. С неприязнью оглядел Субина. Родители Кая смотрели также. Прожигающее. Джисон осмотрел Кана, проматерился и поморщился. Осознал, что кто-то может выглядеть хуже Минхо в тот день. Джисон приказал оставаться снаружи. Субин помог забрать Тэхёна и оставил их наедине в комнате, быстро ставшей медицинским кабинетом.       Здесь уже стиралась тряпками кровь. Той самой потускневшей футболки, обязанной стать подношением. Но вместо этого, оказавшейся глубоко внутри мусорного пакета.       С другой стороны дома разливались детские голоса и смех. Осыпались цветы с деревьев, падая светлыми лепестками на землю. Весна, каждый в которой остывал. Бомгю поддается теплому ветру, закрывает глаза и видит, как они лежат в цветах и высокой траве. Руки Тэхёна щекотят колосья, а не ножи. Кай улыбается тепло, совсем не как трупно застывший и окоченевший. Ёнджун, как призрачное видение, существующий и любимый. Само солнце теряется в его волосах и лице. Субин…       Потянул к нему ломавшуюся от дрожжи руку. Бомгю отвернулся. Почти отдернулся. Поднял глаза, совсем пустые, потерявшие прежний блеск. Неузнаваемый, будто вывернутый наизнанку. Он лишь тихо произнес:       — Нас уничтожили. Ты чувствуешь?       Субин ощущал себя сломанной куклой. Ещё больше чуял, как рассыпаются остальные. Точно знал, рухнет он и под воду пойдут все. Камни в карманах друг друга. Один к одному.       Смерть неразлучница.       — Лучше не светится, — голос Субина заставил непроизвольно вздрогнуть. Внезапный, ледяной.       Чхве послушно сел в машину, занимая переднее сидение, где обычно сидел Кан. Взглянул в зеркало салона и тут же опустил глаза. Вид крови нисколько его не пугал. Вид крови Тэхёна отпугивал. Бомгю хотелось сжаться до размеров мотылька и летя на свет, глупо погибнуть. Неизбежно. Обжечь бумажные крылья и выгореть, не оставляя после себя даже песчинки. Кажется, сегодня он был непозволительно близок к этому.       — Тэхёна уже не хватает, — еле слышно бросил Бомгю куда-то в пустоту. — Ему снилась темнота.       Боль разрывала виски, подступала к горлу. Глаза бегали, в поисках чего-нибудь. Лишь бы ухватиться. Небо накрывало сладкой ватой облаков.       «Я виноват» — кричало и било сознание.       Субин винил в каждой смерти себя. Ненавидел так, будто он своими же руками уничтожил Минхо и Кая.       В воспоминаниях, ставших сном, дольки апельсинов и спелых ягод были разбросаны на столе. Рядом с окурками сигарет и пулями. Запах аромопалочек летал в воздухе. Вокруг гул и шум.       Лето.       Бомгю отчего-то ругается, но быстро сводит всё в шутку. Кай запутался в марлевой занавеске, пока Кан пытался спрятаться от кошки, которых Минхо так старатель собирал вокруг себя. Субин был счастлив вместе с ними.       И разрушен.       — Мне страшно, — признается Бомгю. В его взгляде ютится пустота. — Ты ни за что не признаешься в этом, Субин, — Чхве перехватывает дрожащее запястье с зажатой сигаретой и тянется к старшему, оставляя ожог на лбу.       Салон, запачканный в крови друга. Смерть, подступающая и дышащая в затылок, а в глазах слабая благодарность.       — Мы найдем выход, — тянет старший, особо не веря собственным словам. Ведь вновь, он видел темноту.       У Бомгю на памяти лишь одна кровь, оставленная Тэхёном. Когда тот разбил угол стола носом. Минхо пришлось доставать прямиком из ванной, потому что ванна была единственным тихим местом. Ли Минхо лежащий в ванне, будто упакованный в гроб. Задолго до своей настоящей, наступившей смерти.       В мятой и потускневшей футболке, Субина, кажется. С подушкой вокруг шеи, которую обычно таскал повсюду Кай. Словно заранее прощался, оставив подношения себе. Субин вернулся с ним, пока Бомгю старался заставить кровь каким-то образом остановиться. Минхо быстро предсказал.       «Перелом».       В детстве они не боялись смерти. Субин был готов принять её. Бомгю никогда её не видел. У Кая было двое сестёр и все трое верили в вечность. Тэхён видел скорбящую по отцу мать. Наблюдал, как тяжело смерть давалась той и как легко ему.              

***

Место наших встреч

      С каждой новой встречей, Бомгю словно исчезал. Постепенно, медленно разрушался. Похудевший до скелета, стараясь скрыть это мешковатой одеждой. Шрамы на шрамах. Ожоги на ожогах. Глаза напротив проникли всюду. От лица до ног, под одежду, рёбра и сердце.       Всё повторялось.              Запахи вокруг смешались. Чхве вздрогнул, когда руки сомкнули его в объятия, словно могли сломать. Бомгю такое только снилось. Не верится, но чувствуется.       — Ты останешься?       — Останусь.       Совсем тихо.       Чужое дыхание приятно обжигало шею. Бомгю молился, чтобы происходящее не осталось очередным сном. Он незаметно ущипнул себя, удостоверившись в реальности происходящего, но все равно не поверил. Даже себе. Особенно.       — Забыл какого это. Прикасаться к тебе, — Ёнджун улыбался куда-то в шею. Невероятно тепло. Там же оставляя ожог в виде маленького поцелуя. Бомгю перед ним такой распахнутый, не в силах ничего сделать с собой.       — Мне тебя не хватало, — признается Бомгю в ответ, тонув в чужих объятиях.       Он был плох в клятвах с самого детства. Лишь раз за разом нарушая их.       Старший повел за руку. Бомгю не поспевал за происходящим, до сих пор списывая все на фантазию. Вокруг плыло. Одурманенные картинки сменялись одна за другой. Почти также, когда Чонгук чуть было не задушил его. Эту тайну он закопает вместе с собой, если придется. Как Минхо и предсмертные подношения в виде подушки и блеклой футболки в крови.       Ёнджуна хотелось оберегать, навсегда быть вместе. Романтично и глупо. Счастливо и весело. Любовь к нему не была обусловлена наркотиками. Влечение не исчезло и после.       Время проведенное в разлуке растворилась, ставшее ничем. Все куда-то делось. Исчезло.       Кроме них.       — Твой дом? — раздался голос позади.       — Да, — Ёнджун прошел внутрь квартиры, закрывая скрипучую дверь за младшим. — Гостей не ждал, так что бардак…       Губы Ёнджуна — сухие и жутко горячие. Бомгю осмелившись, накрыл их своими, сомкнув руки на чужой шее. Прижался ближе. Почти как раньше. Он поцеловал совсем легко. Мимолётно и по-детски. Как умел только он.       — Прости, — выпалил Чхве, сразу после.       Старший открыл глаза лишь на секунду, хватаясь за еще один поцелуй. Руки легли на талию, уходя под одежду.       Бомгю точно во сне. В чужих воспоминаниях. Чувствуя близость и задыхаясь от любви, внезапно смешавшейся в воздухе с истощением и слепотой.       Они молчали около минуты, вглядываясь в лица друг друга. Слова стали лишними. Ёнджун оставил поцелуй на кончике носа младшего, положив ладонь ему на щеку. Та была ободрана и неприятно жглась. Порез на губе кровоточит. Бомгю мимолётно улыбнулся, потянувшись и уткнувшись в чужие ключицы. Он питался теплом, окружившим его. Любовью и нежностью. Не думая о том, что задохнется. Один только запах целовал кончик носа.       Ёнджун прошел в коридор, пока Бомгю шуршал босыми ногами рядом.       — Ты живешь один? — спросил он, окинув скромное жилище взглядом.       — Нет.       — Тогда, вся эта выпивка…       — Мамы, — это слово разрезало слух. Ёнджун почти никогда не звал ее так, как по сути стоило бы.       — У моей столько же. Только таблеток и рецептов, — и это почему то успокоило.       Ёнджун толкнул дверь и та бесшумно открылась, позволяя пройти внутрь.       — Твоя комната выглядит спокойнее.       — Комплимент?       — Типа того, — усмехнулся Бомгю, утягивая Ёнджуна за собой на матрас. Мягко падая на него и чуть ударяясь лбами друг об друга. Послышалось тихое шипение с двух сторон и после такой же тихий смех. Бомгю забыл, что еще не так давно, часто смеялся.       Комнату окутал мрак. Их освещала маленькая луна, поселившаяся в люстре чужих окон дома, смотревшего на них. Звёзды собирались в спираль.

       Я люблю тебя.

      Признание далось само собой. Просочилось незаметно, едва ощутимо под старые половицы, прямиком достав до сердца. Бомгю смотрел на себя со стороны, наблюдая тёмный провал вместо когда-то себя.       Он больше не скроется, не сбежит. Потому что Ёнджуном он стал пойман.       Едва тёплые руки потянулись к нему. Старший смотрел с осторожностью. Выжидал.       Парень оторвал пустой взгляд от потолка. Прижался, с особой нежностью и скрылся в чужом теле. Все еще нужный кому-то, теряя друзей и себя самого. Он еле слышно всхлипнул, чувствуя греющую ладонь на своей макушке, теряющуюся в смолистых, во мраке комнаты, волосах.        Окутанный любовью, словно большим лоскутным одеялом, спрятанный в нем с головою. За спиной кралась бездна.       Жизни хотелось рассмеяться в лицо.       Бомгю нашел горящие глаза, в которых отражался он сам. Сломанный на крупицы. Его сознание рисует звезды и кометы. В отражении, старший светится чем-то нежным и приятным. Чистым. Каждый раз когда он видит Ёнджуна.       Измученная боль, скрашивалась близостью и теплом. Бомгю хотелось рассказать обо всем, спрятаться под чужой футболкой и никогда не расставаться впредь. Чхве прикасался пока мог. Гладкого-бархатистого лица, боясь задеть незажившую мелкую ранку, коих на Бомгю всегда достаточно. Не зная о том, что такой же является он. Скрытый от других и от самого себя. Видимый лишь младшим.       Любовь вырывала позвоночник.             Бомгю лежал с сожженным лицом и шеей, со всем, до чего только мог дотянуться Ёнджун. Голова к голове. Их кисти рук сплелись между собой, как корни дерева. И каждый не хотел, чтобы завтра когда либо наступало.       Только сегодня.       Когда разлука исчезла совсем. Растворилась под мешковатой одеждой, поцелуях в волосах. Ёнджун сидел с сигаретой на старой табуретке у окна. Ночь укрывала их, позволяла надышаться, дать время и шанс.       Бомгю глядел на него через слипавшиеся глаза. В соседних окнах больше не отражался свет и звезды медленно засыпали. Лишь маленький огонёк от зажженной зажигалки. И тот быстро потух.       Самопожертвование было на грани уничтожения.       — Обещай, что в следующей жизни мы будем вместе, — Бомгю говорил уверенно, но в суть самих слов не верил. Лишь надеялся.       — Могу покляться на мизинцах, — ответил старший, прижимая колено к груди, стряхивая остатки пепла в пепельницу.       — Сильно, — Чхве улыбнулся почти как раньше.       И принял клятву.              Боже, как же не хотелось расставаться.       Каждая их встреча — прощание. И ведь никто из них не умирал от легочной или ишемической болезни сердца. Они будут живы за пределами этой комнаты и этого дома. Но больше не вместе. Лишь по отдельности.       — Я еще никогда так не боялся наступления следующего дня, — грустно усмехнулся Бомгю. Старший протянул свою руку, сплетая их пальцы между собой.       — У нас еще есть время, — резался Ёнджун.              От потолка крупицами отделялся свет. Лучи солнца ударили в потолок. И место рядом, такое же пустое. Все странные вещи остались на месте. Джинсы, кеды, коробки и кассеты. Книги, диски, зажигалки, пачка сигарет, постеры на стенах.       Теперь хотелось только сжечь.       Простынь смятая, холодная. У завтра, все же наступившего, не было конца или начала.

***

Призрак самоубийцы

      Бомгю проходит внутрь подъезда, где его точно убьют. Толкает громоздкую дверь, носом чувствует сырость обшарпанных стен и резкий запах спирта. Его шаги — эхо, а голос — тишина. Вокруг никого. К коже прилип холод. В голове шумы и треск, как радиопомехи.       Его память — горячая петля.       Дом — мясорубка.       Внутри переломаны кости и чьи-то гости.       От Тэхёна здесь только пятна крови.       Заставляют провалиться в изнанку.