Последний раз

— Борец за справедливость, значит? Раздражение Огая достигает предела. Терпеть он не может таких правильных и дотошных людей. Разве можно тратить столько сил на отстаивание своей позиции в споре? Зачем выгораживать кого-то еще, кроме себя? Столько вопросов, и ни одного полноценного ответа в голове. Мори филигранно расписывает что-то на бумаге, стараясь не поднимать взгляд на упивающегося гневом собеседника. Выводить из себя людей своим равнодушием — своего рода хобби, только и всего. А сколько удовольствия! — Ты не понимаешь, что она ни в чем не виновата? Для чего тебе так понадобилось перебивать моих сотрудников в свои ряды? — Сурово процедил Юкичи. — Разве можно заставлять девушку почти под дулом пистолета переходить под твое руководство только потому, что ее статьи хорошо продаются? — Тебе ли не знать все тонкости успеха такого бизнеса, Юкичи? — Огай смакует приятное, недоступное другим имя на языке, играясь с ним, точно кошка с мышью. — Это не оправдывает шантаж! — Владелец Серебряного Волка навис сверху, упираясь сильными руками на письменный тёмный стол. Огай только фыркнул. Каждый раз когда его тыкали носом в безнравственность он только и мог, что вздыхать о своём моральном упадке. На лице холодным огнем поблёскивало равнодушие: Да, вот он — я! Такой плохой, ужасный и всеми ненавистный издатель журнала, который хочет лишь повысить качество написанного, а ещё мне нравится иметь при себе талантливых людей. Что с того, что я пустил ложный слух в кругу коллег о том, что мой главный конкурент держит при себе одних симпатичных девушек только потому, что возможно его интересует нечто большее, чем написанные их изящными пальцами колонки новостей? Пускай так оно и есть, и эти бедные девушки уходят ко мне, потому что мои условия лучше, оплата выше, а популярность растёт как на дрожжах. Осуждайте, толпы, я весь во внимании! Неважно, что пришлось выслушать этим девушкам, прежде чем перейти сюда. Неважно, сколько ужаса и негодования было на их лицах, ведь рейтинги продаж издательства Мори бьют все рекорды, а им в карман отсыпается заслуженная награда. — Это ведь жестокость. Ты не мог наговорить ей, что испортишь ее репутацию женщины, если она не покинет пост в моем агентстве. — Обещать повышение, равно испортить репутацию? — Сомневаюсь, что повышение даётся только в тех случаях, если ты позволяешь себя обесчестить. Голос Юкичи дрожал, злоба переполняла сталь в искусном прищуре глаз. Обостренное чувство справедливости и любовь к своим сотрудникам брала верх над эмоциональной сдержанностью. Холодного диалога не вышло, несмотря на то, что Фукудзава обещал переговорить спокойно. Один взгляд этих наглых, бесчувственных глаз издателя-конкурента вызывал в нем отвращение. Мерзость поступков Огая неизмерима, и Юкичи уверен, что эта наглость все равно должна иметь предел. — Твой сын бы не обрадовался, если бы узнал, чем занимается его отец. — Мой сын может позволить себе жить спокойную и размеренную жизнь только благодаря моим занятиям, Юкичи. — Осаму был бы рад узнать, что ты мастерски манипулируешь невинными людьми? — Фукудзава нависает сверху, практически вдавливая Огая в кресло, — Используешь их беспомощность, чтобы срубить побольше денег, например? — Ага, а ещё наслаждаюсь видом их защитника, который сейчас с меня готов снять скальп. Огай бросался словами, словно змея, бесконечно распрыскивающая вокруг себя яд. Реакция не заставила себя ждать: Юкичи отпрянул, мерзко покосившись в сторону ухмыляющегося Мори. Скрестив руки в крепкий замок и положив сверху голову, он ласково обошёл взглядом всю перепуганную фигуру Фукудзавы, заостряя внимание на самых выгодных частях его образа. Кимоно, искусно вышитое в старом стиле, обрамляло широкие плечи, ворот слегка оголял шею, из-под широких болотных рукавов виднелись линии выступающих вен на руках. Огай — сволочь, бессовестно играющая с чувством стыда конкурента. Загнать в угол, значит поймать за самое больное. Зацепить за то, что давит и разряжает воздух между вами, не даёт покоя уже несколько лет. Огай любит эту игру в кошки-мышки, потому что ему греют душу воспоминания о когда-то бывалой совместной дружбе в студенческие годы. Чего они только не творили в то время, если теперь в их переглядках отчётливо прослеживается скользкая похоть и намёк. Юкичи каждый раз бросает в дрожь от таких взглядов, недвусмысленно желанных и плавно скользящих по всему телу. Иногда кажется, что Мори видит каждый участок через одежду. От такой мысли по спине пробегает болезненно-электрический импульс. Потому что Юкичи твёрдо для себя решил, что не ступит на эту дорожку вновь. Никогда и ни за что, даже если забытые чувства вдруг вновь решат пробудиться. Им свойственно проявляться, пускай и в самый ненужный момент. Именно из-за них Юкичи активно ведёт вражду, именно из-за ненависти, смешивающейся с закипающей страстью он делает колкие замечания на общих встречах и интервью. Для публики, они — два давних хороших знакомых, иногда ласково посмеивающихся друг над другом. Для общих знакомых — две противоположности, переодически остро конфликтующих. Кто они друг другу? Старые друзья? Любовники? Конкуренты? Незнакомцы? Недосказанность досаждала обоим, но и давала возможность как следует разойтись, уберегая концепцию их отношений от каких-то рамок. — Не холодно на вершине своих моральных устоев, Юкичи? — С колкой усмешкой бросил Огай. — Мне казалось, мы когда-то были на одном берегу большого океана… Мужчина вальяжно расхаживал по кабинету, перебирая кожаные корешки собственных изданий. — А вот теперь ты стоишь и обвиняешь меня за мою аморальность. — К чему ты клонишь? — Неужели тебе не понятно до сих пор? Огай склоняется ближе, впиваясь взглядом в стройную фигуру бывшего друга. Киноварь в глазах издателя поблескивает кровавым заревом, она окисляется, покрываясь тонкой корочкой тёмной бурой ржавчины, стоит ещё одному ядовитому слову неосторожно слететь с губ Мори. — Бежишь от меня, как от огня, не так ли? — Руки в белых перчатках опираются на стены, преграждая путь взъевшемуся от негодования Фукудзаве. — Я не боюсь тебя. — А следовало бы. Огай склоняется ближе, вдыхая древесный аромат на чуть отливающей смуглостью коже. Изящная форма бледных губ рисуется в мягкой довольной улыбке, и горячее дыхание писателя обжигает шею Фукудзавы. — Боишься того, чего не можешь контролировать, Юкичи. Ты восприимчивая натура, боящаяся собственного фонтана чувств и эмоций. Покрыт панцирем, надежно защищая себя от грехов внешнего жестокого мира. — Заткнись. Фукудзава отпирается, стиснув зубы, шипит, будто пойманный в ловушку уж. — Не тебе мне указывать, Юкичи. Руки Огая с силой вдавливают статную фигуру в стену, переворачивая спиной к себе и заламывая жилистые руки. Мори нависает сверху, всей грудью прижимаясь у чужому телу. Дыхание Юкичи сбивается, застывшее прежде вновь колышется, готово вот-вот дать трещину, и он отчаянно цепляется за попытку сохранить рассудок. — Покрыт плёнкой, которую я могу сорвать в один миг. Боишься, потому и скалишь зубы, я прав? Зубы больно сводятся на обнаженном участке кожи. Огай осторожно тут же зализывает кровавый синеватый подтёк, прекрасно зная о нахождении следа на видном месте. Жадно вдыхая запах, рука Мори незаметно скользит вдоль талии оппонента, плавно переходит на живот, опускается на пах. Сопротивление, готовое вот-вот разорваться на сотни частиц. Огай словно заносит острие хирургического ножа, прежде чем пустить кровь пациенту. — Прекрати. — А если так? Пальцы Мори подносятся к чужому рту, позволяя зубам Юкичи стянуть белую перчатку. Бледная кожа, просвечивающие голубые тонкие линии на тыльной стороне руки покрываются поцелуями. Мори подставляет запястье, жадно глотая воздух, когда шершавый язык скользит вдоль бесчисленных синеватых узоров. Юкичи послушно вырисовывает каждую линию, не оставляя без внимания родинки. — Мне продолжить? — Отпусти меня. Огай не отпускает. Язык издателя издевательски оставляет влагу на шее, скользит вдоль ушной раковины, а зубы жадно кусают чувствительную мочку. Губы сходятся на чуть покрытых пунцовым оттенком щеках, хватка ослабляется и Мори наконец позволяет себе чуть больше. Желание схватить Фукудзаву, обвить руками эту сильную шею и удушить эти манящие губы в жарком поцелуе наконец-то исполняется. Жадно проталкивая язык в чужой рот, Огай наслаждается переплетением, движением чужих сильных рук на его спине. Фукучи впивается ногтями в тонкие бёдра издателя, срывает с разгоряченных губ Мори первый стон. Голос Огая тише, взгляд томный и чуть затуманенный. Его плащ отбрасывается в сторону, ноги вскидываются чуть выше и ложатся на широкие плечи. — Мы не закрыли дверь… О, блядство. Как Огай ещё может волноваться о таких глупых вещах? — Заткнись. Фукудзаве все равно на громкость и шум. Ему плевать, сколько людей может услышать стоны Мори, сколько ещё проходящих мимо не решатся постучать, потому что звук разбитого стекла вызовет уйму недоумений и страхов. Забираясь руками под рубашку, Юкичи сводит зубы на выступающих мышцах груди. Мори пахнет страстью, давно уснувшими воспоминаниями и пробудившимся хаосом. В киновари переливается игривый огонь. Хочется сбить всю эту напыщенность и высокомерие, скинуть спесь. А как Фукудзава хочет… Отыграться за все годы независимости и вынужденных перепалок. Месть за крах моральных устоев, наказание за соблазнительность и совращение. Вскипающая злость переходит в нем все границы, выливается в укусы, оставленные засосы на бледной молочной коже и смыкающимися зубами на розовых сосках. Огай болезненно сводит челюсти, борясь с желанием отцепить от себя Юкичи, но чужая рука скользит на брюках, и рассудок снова затуманивается. Кожаный ремень с характерным звуком расстёгнутой пряжки освобождает чёрную ткань брюк, сквозь которую виден выступающий стояк. Атрибут тут же сводится вокруг тонких запястий издателя, а пряжка туго затягивается. Кожа натирает сведенные за спиной руки, полностью лишая Мори возможности пошевелиться. Пальцы скользят вдоль выпирающего члена, растирая эякулят по всей длине. Выступающие вены накрывает перепачканная смазкой рука, смыкающаяся в кольцо. Плавные движения, получающиеся с характерным хлюпаньем от выступающей смазки. Звук разбавляется редкими тихими стонами Мори, невнятным бормотанием и жалобным голосом, просящим надавить чуть сильнее. Ему не разрешат кончить, пока того не захочет Фукудзава. Растирая большим пальцем головку, Юкичи наматывает копну тёмных волос на кулак, с силой оттягивая назад. Мори заходится в многочисленных вздохах, слетающих с искусанных окровавленных губ. Пальцы сходятся у самого основания члена, сдавливая и не позволяя вылиться слишком большому количеству смазки. Мори подаётся бёдрами вперёд, скользя меж скованным кольцом из чужих пальцев, нестерпимо желая получить разрядку. Все тело ломит, ноги подкашиваются, а внизу живота покалывает разгорающееся пламя. Как же ему хочется излиться в эти руки, мешающие вкусить желанное удовольствие. Запретный плод, который так хотел получить Мори, попал к нему в руки и тут же занял ведущую позицию, моментально овладев им. Несправедливо. Ему жарко, за каждое лишнее движение на ягодицу приходится звучный шлепок. Пальцы наконец разжимаются, оставляя неудовлетворённого Огая истекать смазкой. Смущённый, с искусанной шеей и ноющим давящим чувством в паху он обиженно смотрит на Фукудзаву. Мокрые пальцы скользят ниже, растирая влагу меж ягодиц и плавно проскальзывая внутрь. Смазки так много, что за указательным пальцем сразу же следует средний. Сгибая внутри, Юкичи нарочито медленно нащупывает комок нервов, резко сдавливая чувствительную точку, заставляя Огая изогнуться в крике. Пошлый вздох следует за каждым изгибом пальцев внутри, движения выходят легкими, с хлюпающими звуками. Задыхаясь в своих стонах, Мори отчаянно глотает воздух, чуть морщась от боли. Стоит Юкичи перевести пальцы вверх-вниз, Огай вздрагивает, а белые полупрозрачные капли пачкают поверхность стола. Фукудзава проталкивает глубже, массируя и сгибая пальцы внутри, наслаждаясь каждым протяжным и таким сладостным вздохом. Беззащитный, связанный своим же ремнём Огай вызывает негаснущее влечение внутри. Юкичи сдерживается из последних сил, чтобы не войти и не заставить Мори стонать ещё громче, вжиматься всем телом в поверхность стола и молить. Молить о том, чтобы это не прекращалось, как несколько лет назад… Ремень натирает кожу запястий, Огай сам насаживается на пальцы Фукудзавы, все ещё надеясь хоть как-то разрядится. В голове и перед глазами туман, в ушах стоит звон и он почти ничего не видит из-за накрывающей волны страсти и желания подчиняться. Ему хочется больше, глубже, грубее… Иногда он забывает о том, что у него есть пунктик на обездвиживание. Он хнычет, жмурит взмокшие от подступающих слез глаза, когда пальцы с чавкающим звуком плавно выскальзывают один за другим. Его сковывает дрожь и липкий страх, когда сильные руки Фукудзавы стискивают тонкие бёдра, на которых виднеются красные следы от шлепков. Член входит легко из-за обильно стекающей слюны и смазки, все ещё заставляя Мори содрогаться от новых ощущений и чуть горящего недавней болью нутра. Жгучее покалывание постепенно сходит на нет, Огай плавно двигается сам, с опаской, медленно. Укоризненно смотря в серые глаза оппонента, он игриво облизывается. Все стоны, его жалкий вид — очередная уловка для соблазнения. Юкичи знает о лжи, потому что сам готов внимать этому наглому вранью, лишь бы вновь иметь возможность коснуться тела Мори. Чуть прогнувшись в пояснице, Огай опускает грудь на стол, встаёт на носочки, позволяя члену входить глубже, под другим углом. Боль отходит, стоит Юкичи войти примерно на половину, как головка упирается во что-то мягкое и выпирающее, заставляя Огая вспыхнуть. Каждое движение измученно медленное. Руки Фукудзавы плавно скользят с бёдер на тонкую талию Мори. Юкичи склоняется ближе, сдерживая желание резко ускорить темп. Внутри полыхает и разгорается нестерпимое желание, голова кружится. Тело Мори принадлежит сейчас только ему, и только одному Юкичи доступен вид наигранно стыдливого, развращенного Огая. Хитрый взгляд киновари метает в него искры, язык соблазнительно облизывает искусанные губы, с которых слетает рваный вздох. Мори откидывает голову, довольственно закатывая глаза. Волосы тут же собираются рукой в тугой хвост. Юкичи оттягивает изогнувшегося Мори, с силой стягивая иссиня-чёрную копну. — Я…ах! Я х-хочу полностью… Стоны Огая — рваные, сбитые неровным дыханием и громкими вздохами. Пальцы Фукудзавы ослабляют хватку, скользят по обнаженной спине, пересчитывают выпирающие сквозь молочную кожу позвонки. Спина — слабое и самое чувствительное место Мори, облюбованное мокрыми поцелуями и касаниями. Каждый укус, влажный узор, оставленный языком на лопатках — раскалённый воск. Мурашки рассыпаются по всему телу, а поцелуи и укусы жгуче щекочут рёбра. Ему хочется вдавить Огая в стол, толкаться внутрь, расшатывая скрипучую мебель и вкушать звук скрипа и сладких стонов. Мори громкий, когда снизу, и жутко тихий, стоит дать этой ядовитой змее чуть больше воли. Скованный в движениях, он позволяет Юкичи войти до конца, и тот замирает, растягивая удовольствие ещё на несколько секунд. — Вот так? Толчок. С новой силой, глубже, сильнее и грубее привычных разогревающих движений. Стекающие капли по бёдрам провоцируют новые громкие шлепки. Движения Юкичи быстрее, и ремень натирает тонкие запястья задыхающегося от подступивших сладостных ощущений Огая. С каждой секундой стол все больше расшатывается от резких толчков. Грубость сводится приятной ядовитой болью на сдавливающей шею руке, оставляя Огая задыхаться в стонах и жалких всхлипах, лишая кислорода и желанной разрядки. — Ещё…прошу, ещё… — Сквозь славленное горло вырываются отрывистые хрипы. Смазка стекает тягучими каплями по тонким бёдрам, пачкая бледную кожу вязкой паутиной. Ноги подкашиваются, и Огай слишком устал от напряжения в икрах, стоя на носочках и не имея возможности оторваться от пола. Юкичи перехватывает тело, кажущееся таким хрупким и изнеженным в его руках. — Смотри на меня. Не вздумай закрывать глаза, ясно? Я хочу видеть тебя. Член снова проскальзывает внутрь, на этот раз дразня и взывая Мори к движениям. Ноги Огая послушано ложатся на широкие плечи, позволяя Юкичи входить глубже. От проникновения по внутренней стороне бедра пробегает стремительная волна дрожи. Вспыхнувшее возбуждение скользит меж рёбер, взлетая с искрами от живота к солнечному сплетению. Запрокинутая голова выставляет острый кадык, шум в ушах и пелена мешают видеть, шорохом и колючими мурашками отдаваясь в связанные руки. Угол меняется, и теперь каждое движение идёт легче, а член скользит непроизвольно глубоко, иногда выскакивая и касаясь чужого возбужденного органа. Темп нарастает, Юкичи аккуратно кладёт руку чуть ниже живота Огая, нащупывая выступающий бугорок на коже. Совсем незаметный для глаз, но ощутимый при прикосновении. Каждое касание заводит Мори, заставляет всхлипывать и просить больше, изливаться эякулятом и умоляя коснуться ещё. Каждое прикосновение Фукудзавы плавится и шипит на чувствительной коже. Удары, равные по силе ножевым ранениям оставляют синеватые узоры, которые ещё долго не сойдут с его спины. Чувствуя приближение к концу, Юкичи сдавливает горло Огая, не лишая того возможности кончить. Одновременно, идеальная синхронизация, которая достигается лишь с ним. Дрожь по телу, судороги в коленях, лёгкое головокружение накрывают обоих в одни секунды. Коснувшись губами чужих, искусанных губ, Мори ощущает разливающееся внизу тепло, плавно стекающее по ногам на пол. Белая, местами прозрачная жидкость пачкает живот. Запыхавшись, Огай довольно и нагло смотрит на измотанного, уставшего Юкичи. Его взгляд все также похотлив, косвенно и тонко взывает к продолжению своими кровавыми переливами. Ласково толкнув Фукудзаву ногой в плечо, Огай раздвигает ноги, обнажая вид стекающей смазки. — Значит, мы договорились? — Хитро и нараспев лепечет издатель. Фукудзава недовольно кивает, параллельно расстёгивая ремень на чужих запястьях. Мозоли на выступающих костяшках и отпечатки линий дают знать о недавнем наличии столь практичного элемента одежды Юкичи. Издателю придётся снова носить перчатки. — Это последний раз.