Аметистовый лабиринт

      В четверг после трибунала Нанами собирала вещи, чтобы наконец-то отправиться домой. До сих пор не верилось, что весь этот ужас закончился и она могла вернуться к старой жизни. Микаге даже на суде не утратил своей вызывающей самоуверенности. Сидел, как ни в чём не бывало, скрестив руки и чуть ли не с ухмылкой слушал приговор. Его ледяной взгляд метался по залу, и казалось, он всё ещё считал себя выше всех — словно вовсе не его вот-вот отправят в самую глубину преисподней, где он проведёт последние недели жизни.       Нанами потрясло это хладнокровие. Она ожидала злобы, страха, раскаяния — хоть какой-то человеческой эмоции, но в Микаге их больше не осталось. И всё же, несмотря на этот холод, она ощущала только облегчение. Это конец. Его власть, его тирания, его игры — всё это осталось позади. Он больше не причинит вреда ни ей, ни её близким. Бывший бог земли утратил всё, что когда-то делало его великим.       После оглашения приговора Оокунинуши быстро подошёл к Томоэ. Они обменялись парой фраз, обсуждая что-то насчёт брачного договора и новых обязанностей лиса — теперь уже не просто ёкая, а лидера демонического рода. Всё было по-деловому, без лишних эмоций. Затем бог повернулся к Нанами и мягко кивнул, давая понять — они свободны. Девушка вместе с Мизуки в спешке собрала свои вещи, не желая терять ни минуты. Как только они покинули святилище, ветер поменялся. Воздух стал легче, свободнее.       Мизуки призвал своего змея, троица взобралась на его спину и взмыла в небо, мягко рассекая облака. Земля под ними медленно уменьшалась, а вместе с ней — и все страхи последних месяцев. Нанами смотрела вперёд, на горизонт, и думала о доме. Там её ждали Ари, Курама, Кей… Объятия, разговоры, смех и слёзы радости. Она почти слышала голос рыжевласки, чуть раздражённый от переживаний: «Ты хоть представляешь, через что мы прошли?» Курама наверняка будет язвить и одновременно пытаться скрыть, как рад, что она жива. А Кей… просто обнимет. Молча. И в этом молчании будет всё.       И всё же за всем этим трепетным ожиданием скрывался страх. Её беременность всё ещё казалась чем-то далёким, хрупким, как тонкий хрусталь. Что, если она не справится? Что, если всё пойдёт не так? Свадьба, будущая жизнь с Томоэ, их новый путь — это было похоже на прыжок в неизвестность. Девушка не знала, как всё сложится, каким станет их дом, каким станет их мир. Понимала, что её ждали новые вызовы, и возможно, новые потери. Но сейчас… сейчас она летит домой.       Всё, что было — осталось позади. Нанами улыбнулась. Всё наладится. Она это чувствовала.

***

      Змей мягко опустился на вымощенную камнем аллею перед величественным особняком. Дом был изысканным до нелепости: резные колонны, позолоченные балюстрады, окна в витражах с изображениями фениксов, павлинов и прочей птичьей аристократии. По периметру аккуратно подстриженный сад благоухал цветами, которые явно не росли в обычных климатических зонах. Нанами даже не сразу поняла, куда их занесло.       — Что это за дворец? — пробормотала она, спрыгивая на землю и поправляя выбившийся из причёски локон.       Мизуки протянул руку к змею и тот бесследно исчез. Томоэ подошёл ближе, не без раздражения оглядывая вычурный фасад.       — Дом Курамы, — сдержанно пояснил лис. — Не спрашивай, зачем ему двадцать четыре балкона и золотые дверные ручки. Я сам не понимаю.       Девушка не успела даже усмехнуться, как дверь дома распахнулась с такой силой, словно кто-то только и ждал этого момента.       — Нанами! — пронеслось в воздухе, и через пару секунд на неё с размаху налетела рыжеволосая вихреобразная фигура.       Ари вцепилась в плечи мёртвой хваткой, сжимая подругу так, будто могла удержать её от ухода снова.       — О Господи! — голос дрожал. — Четыре месяца! Мы не виделись целых четыре месяца!.. Я думала, что тебя больше нет!       — Я знаю… — прошептала Нанами, обнимая её в ответ. — Я тоже скучала.       За ней вслед вышли Курама и Кей. Девушка выглядела немного растерянной, словно не была до конца уверена, можно ли подбежать и обнимать, или стоило выждать паузу. Однако Курама, как всегда, сохранил свои фирменные манеры: руки в карманах, лёгкая усмешка на губах, прищуренный взгляд.       — Ну наконец-то. А то я уж подумал, ты там решила остаться навсегда, — лениво протянул тенгу. — Хотя… конечно, драма, смерть, воскрешение — всё это в твоём стиле.       — На самом деле… — Нанами бросила на друга предупреждающий взгляд, — не будем о плохом. Главное — Микаге больше не навредит никому. Его наказали. Всё закончилось.       Ари всхлипнула, прижимая руки к груди.       — Мы так боялись… Я думала, ты не вернёшься. Ни писем, ни вестей. Ты просто исчезла.       — Всё хорошо. Правда. Я здесь.       Девушка на мгновение замолчала, глядя на собравшихся, потом сжала ладонь Томоэ. Тот стоял рядом, немного в стороне, наблюдая молча, но взгляд был тёплым и внимательным.       — Есть ещё кое-что… — сообщила Момозоно. — Через месяц мы с Томоэ поженимся.       Ари застыла, как будто её на мгновение отключили. Кей и Курама переглянулись.       — Что?.. — выдохнула рыжевласка, вытирая слёзы тыльной стороной ладони.       — И… у нас будет ребёнок, — добавила Нанами, поджав губы и не смотря ни на кого конкретно.       Повисла тишина. Даже воздух замер, став плотным, как перед грозой. Рыжевласка медленно моргнула, всё ещё глядя на подругу с влажными глазами. Потом — короткий вдох, и её лицо озарилось вспышкой осознания.       — Ребёнок?! — повторила она, голос чуть сорвался на визг. — Ты… ты серьёзно?! О, боже!       В следующую секунду Ари снова вцепилась в Нанами — на этот раз уже в приступе бурного восторга. Обнимала крепко, но радостно, едва не подпрыгивая от эмоций.       — Это же потрясающе! Свадьба, ребёнок. Это же… Ох, как я рада!       Кей застыла в дверях, видимо не могла решить — радоваться ей или падать в обморок. Зелёные глаза округлились, рот приоткрылся, и только спустя пару секунд она прошептала:       — Это… это правда? Ты беременна?..       Нанами кивнула, немного неловко улыбаясь, и только тогда осмелилась поднять взгляд на друзей.       — Да. Я сама ещё не до конца осознала.       Кей медленно подошла ближе и обняла её с нежностью и осторожностью, боясь задеть или навредить.       — Ты будешь прекрасной мамой, — произнесла она тихо. — Я так рада, что ты вернулась.       Курама, стоявший чуть в стороне, наконец выдохнул сквозь лёгкий смешок. Он закатил глаза, но с тем самым выражением, которое означало, что тот рад больше, чем хотел показать.       — Ну всё, лис, — сказал тенгу, бросив взгляд на Томоэ. — Добро пожаловать в семейную жизнь. Надеюсь, ты морально готов к трём годам недосыпа, упрямому характеру и бесконечным разговорам о подгузниках. Тебе пиз… конец.       Томоэ холодно прищурился:       — Надеюсь, ты морально готов быть няней, когда мы сбежим вдвоём на пару дней.       — Тогда заранее говорю: я занят, — фыркнул тенгу.       Под радостные щебетания Ари они зашли в дом, где оказалось не менее вычурно, чем снаружи. Потолки поднимались на немыслимую высоту, повсюду сверкало золото, зеркала отражали их со всех сторон, и казалось, сам воздух был пропитан ароматами лотоса и персика. Стены украшали гобелены, полы покрывали ковры с замысловатыми узорами, а где-то вдали играла тихая музыка. Рыжевласка продолжала без умолку трещать — о свадебных платьях, списке гостей, о том, кто обязательно должен быть шафером.       Кей с Мизуки шли рядом, время от времени пытаясь её урезонить, но рыжевласку, разогретую эмоциями, уже невозможно было остановить. Она явно составляла список дел прямо в голове и, судя по лицу, там было как минимум пятьдесят пунктов. Нанами шла чуть позади, улыбаясь краем губ, хотя внутри всё ещё бушевали разные чувства. Сознание разрывалось между облегчением и тревогой, радостью от встречи и слабым отголоском усталости. Она остановилась у подножия широкой лестницы, чтобы перевести дух, когда рядом возник Курама.       — Идём со мной, — сказал негромко, почти шёпотом, — есть кое-что, что ты должна увидеть.       Нанами недоверчиво нахмурилась:       — Что?       Но Курама только кивнул в сторону второго этажа.       — Лучше один раз увидеть.       Не дожидаясь согласия, парень повернулся и начал подниматься по лестнице. Девушка бросила короткий взгляд на друзей — ни Ари, ни остальные даже не заметили её отсутствия — и последовала за тенгу. По дороге пыталась придумать хоть какую-то догадку, но в голову ничего не приходило. Они прошли по длинному коридору, после чего Курама остановился перед одной из дверей. Постоял с секунду, несколько колеблясь, а затем толкнул створку и приглушённо сказал:       — Он тебя ждал.       Нанами вошла. Комната была проще, чем остальные — до странного проще, почти неуместно на фоне излишне роскошного дома Курамы. Полумрак, занавески закрывали яркий свет, и всё здесь, казалось, замерло во времени. Возле окна стоял мужчина. Он был высоким, но казался каким-то уменьшенным — не физически, а словно сжатым изнутри жизнью, болью и временем. Его плечи сутулились, осанка выдавала усталость. Когда он обернулся, Нанами ахнула.       Лицо бледное, угловатое, покрытое тенью небритости. Щёки впали, кожа казалась серой и неестественной. Под рубашкой угадывалась болезненная худоба.       — …Папа?       Мужчина едва заметно качнул головой. Взгляд был прямым, но усталым.       — Я не знал, что сказать, если мы встретимся, — голос звучал хрипло, надломленно. — Курама настоял. Он считал, что ты должна знать. Я… не думал, что ты захочешь.       — Зачем ты здесь? — спросила девушка, скрестив руки на груди. — После смерти мамы… ты оставил меня одну и ушёл. Чего ты хочешь теперь?       Мужчина прикрыл глаза. Его плечи слегка поникли, и он казался даже меньше, чем был в действительности.       — Знаю, я виноват. И нет слов, которые могли бы меня оправдать. Я был жалким трусом. Думал, что если исчезну, то так для тебя будет лучше. Гораздо лучше, чем со мной.       Он тяжело вздохнул и снова взглянул на неё. Сердце Нанами мучительно сжалось.       — Я не приходил потому что боялся, что ты меня возненавидишь. А потом… стало слишком поздно. Или мне казалось, что поздно. На самом деле я просто не знал, как заглянуть тебе в глаза.       Девушка шагнула вперёд. Дыхание сбивалось, в груди теснилось столько чувств, что она не могла определить, что из них главное.       — Я тебя не ненавидела, я была обижена, — спокойно пояснила она. — За то, что тебя не было. За то, что ты был плохим отцом. За каждую ночь, когда мне не с кем было говорить. И за каждый день, когда мне нечего было есть…       Мужчина тяжело вздохнул.       — Я не жду прощения. И не прошу. Я просто рад, что ты в порядке. Что я смог тебя увидеть. О большем я не смею просить.       Нанами сжала руки в кулаки, пытаясь собрать всё, что разрывалось внутри. Обида, гнев, разочарование и облегчение — всё смешалось.       — Оставайся, — сказала после паузы. — Если хочешь. Я не знаю, что из этого выйдет. Но… я не хочу больше терять. Даже то, что почти не держала в руках.       Мужчина улыбнулся — тускло, неловко. В его глазах мелькнула искра, но она погасла почти сразу. Он сделал шаг вперёд, но остановился, не зная, имел ли право подойти ближе. Руки повисли по бокам, пальцы задрожали.       — Ты… ты стала такой красивой, Нанами. И… сильной. Я смотрел на тебя издалека, как только мог. И всё время думал, какой могла бы быть наша жизнь, если бы я был другим человеком.       Она не ответила. Просто стояла и смотрела на него, не отводя взгляда. Её лицо оставалось спокойным, но внутри всё гудело — слишком много событий для одного дня.       — Сначала я не хотел тебе говорить, — продолжил мужчина, голос стал чуть тише. — Но Курама был настойчив, сказав, что ты имеешь право знать.       Он отвёл взгляд, губы сжались в тонкую линию. Несколько секунд молчал, затем выдохнул:       — Я болен, Нанами. Очень. Всё зашло слишком далеко. Это уже не вылечить. Я не прошу жалости… просто хотел, чтобы ты знала. И рад, что смог тебя увидеть.       Девушка застыла. Слова упали, как камень в воду. Она не знала, как реагировать: злиться? Жалеть? Плакать?       — Сколько? — тихо спросила.       — Недели. Может, пара месяцев, если повезёт.       Отец снова посмотрел на неё — и в этот раз взгляд не был полон страха. Он был честным, чистым, почти освобождённым.       — Хорошо, что ты сказал. Я бы не простила себе, если бы потом узнала от кого-то другого, — произнесла девушка, после паузы. — Если хочешь остаться — оставайся. Я не гоню. Но вряд ли смогу тебе дать что-то, кроме простого общения.       Мужчина чуть кивнул. На лице проступила слабая, угасающая улыбка.       — Спасибо, — облегчённо выдохнул. — Это уже больше, чем я заслуживаю.       Девушка повернулась к двери, готовясь уйти, но вдруг обернулась и спросила:       — Через месяц мы с моим… — голос Нанами дрогнул, и она запнулась, не зная, как правильно сказать. «С парнем»? «С возлюбленным»? «С тем, кого я люблю»? Всё казалось слишком интимным или неуместным, но в конце концов она просто выдохнула: — …с Томоэ… мы поженимся.       Она выдержала паузу, глядя в пол, а потом подняла глаза:       — И… у нас будет ребёнок.       Эти слова прозвучали тише, почти как признание, и одновременно — как удар в грудь. В комнате опять повисла тишина. Мужчина моргнул. Потом медленно, очень медленно, словно боясь потревожить что-то хрупкое, улыбнулся. В карих глазах блеснуло: не просто удивление, не только радость, а благодарность. И, возможно, лёгкая, неосознанная грусть — за то, что не увидит всё это в полной мере.       — Значит, ты… — он осёкся, но улыбка стала теплее. — Ты обрела семью. Это здорово. Я рад.       Нанами закусила губу, переступая с ноги на ногу.       — Если ты… если сможешь… Я бы хотела, чтобы ты был там. На свадьбе. Не как отец, не как кто-то важный. Просто… был. Среди гостей. Если ты захочешь.       — Я приду, — хрипло отозвался мужчина. — Если будет хоть немного сил — обязательно. Даже если придётся ползти, я приду. Спасибо, что пригласила.       Девушка только кивнула. Они не обнялись — слишком многое было между ними. Но взгляд, которым Нанами проводила отца, и тот, которым он смотрел на неё, были теплее любого прикосновения. Впервые за долгое время между ними возникло что-то настоящее. Не прощение, не забвение, а начало.

***

      — Готова? — раздался за спиной знакомый голос.       Нанами обернулась. Томоэ стоял в дверях, прислонившись к косяку, и смотрел на неё мягко, чуть наклонив голову. В аметистовый глазах не было ни спешки, ни нетерпения — только ожидание и лёгкая тень заботы. Он знал, что этот день вымотал её, знал, что разговор с друзьями и отцом дался нелегко, но всё равно пришёл. Потому что понимал: сейчас — важный момент.       — Куда мы идём? — спросила девушка, вглядываясь в его лицо.       Лис чуть приподнял уголок губ в своей привычной полуулыбке.       — Туда, где всё началось.       Они быстро попрощались с остальными. Ари, конечно, хотела знать всё и сразу, но Кей мягко придержала её за руку, дав понять, что сейчас — не время. Мизуки мягко улыбнулся госпоже, а Курама жестом указал на свои ключи: мол, машина ждёт. В дороге было тихо. За окнами медленно проплывали вечерние пейзажи, воздух в салоне был наполнен запахом цитрусовых и свежей кожи. Томоэ не сказал ни слова, держа руку девушки в своей. Нанами смотрела вперёд, в отражение фар на шоссе, и позволяла себе вспоминать.       Этот дом. Особняк Томоэ. Где всё началось.       Она помнила каждую деталь, как будто прошло не месяцы, а лишь несколько недель. Помнила их первую встречу — напряжённую и острую. Тогда он смотрел на неё с презрением, а она пыталась казаться сильной. Девушка улыбнулась. Вспомнила, как он учил её управлять талисманами, как ругался, когда она неправильно держала кисть или путала заклинания. Вспомнила их первой поцелуй, во время нелепой игры в «фанты», после которой всё и закрутилось. Тогда Нанами не думала, что это приведёт их сюда. К свадьбе. К ребёнку.       Машина остановилась; Томоэ помог ей выйти. Особняк раскинулся перед ними — всё такой же величественный, словно время здесь не шло вовсе. Они молча вошли внутрь, каждый шаг отдавался трепетом в сердце. Девушка вглядывалась в знакомые стены, ковры, лестницы, и внутри что-то дрогнуло. Было странное ощущение, как если бы они возвращались не просто в дом, а в ту часть своей жизни, которую когда-то оставили недосказанной. Томоэ не отпуская её руки, повёл девушку на второй этаж. Прошли мимо комнаты Шизуки, мимо его спальни… и остановились перед тёмной дверью, которую Нанами узнала сразу.       — Ты… серьёзно? — прошептала она, удивлённо моргнув. — Ты же никому никогда…       Он улыбнулся и кивнул.       — Только тебе.       Томоэ толкнул дверь, и она тихо распахнулась, впуская их в тёплый полумрак. Запах краски и древесины окутал девушку, как старое воспоминание. Комната была уютной: высокий потолок, большое окно, занавешенное лёгкой тканью, рассекающее свет мягкими золотыми полосами. Пол был усыпан высохшими лепестками сакуры, которые кто-то — может, сам Томоэ — бережно собрал и оставил здесь, словно какую-то часть ритуала. Нанами отошла чуть в сторону, и только теперь заметила: стены мастерской были увешаны полотнами. Десятки, может, даже сотни картин — аккуратно размещённые, как части одной истории.       Они были разными. Некоторые — яркие, экспрессивные, будто буря эмоций разлилась прямо на холст. На одной бушевал дождь над тёмным лесом, по небу били молнии, а ветви деревьев тянулись друг к другу, словно жаждали спасения. Рядом — полотно, где был запечатлён тихий зимний вечер, синие сумерки и одинокий фонарь, в свете которого кружились снежинки. Ни людей, ни лиц — только настроение. Были и картины, написанные в почти абстрактной манере. Вихри цвета, хаотичные мазки, резкие линии, от которых невозможно было отвести взгляд. Они не передавали конкретных образов, но несли в себе что-то очень личное — страх, надежду, гнев, любовь.       Посреди комнаты стоял мольберт, и на нём — свежая картина. Ещё не законченная. На ней угадывались очертания фигуры, знакомой до боли: развевающиеся волосы, мягкий овал лица, тёплая улыбка… Нанами затаила дыхание и подошла ближе.       — Это… я?       — Да, — тихо отозвался Томоэ, — но я не успел закончить. Всё время казалось, что ты меняешься, что я не успеваю за тобой. Но теперь, думаю… я знаю, как завершить работу.       Нанами стояла перед картиной, не отрывая взгляда. В горле защемило — от нежности, от того, как бережно был передан каждый её штрих, и от того, сколько любви скрывалось в этих неуверенных мазках. Это была не просто она. Это было чувство. Её образ в глазах того, кто её любил.       — Она прекрасна, — прошептала девушка. — Даже если ты её не закончишь. Для меня — она уже закончена.       Томоэ подошёл ближе, остановился за её спиной, прижался лбом к девичьему плечу и сказал:       — Спасибо, что вернулась. Что снова выбрала меня...       Нанами развернулась, робко касаясь его щеки ладонью. В аметистовых глазах отражалось всё, что Томоэ никогда не умел хорошо выражать: страх, вина, благодарность, любовь. Он смотрел на неё так, как смотрят на свет после долгой темноты — неуверенно, немного ослеплённо, но с надеждой. Она провела пальцами по его щеке, по линии подбородка, и тихо выдохнула:       — Я ведь никогда тебя не покидала. Даже когда было страшно. Сердце всё равно шло за тобой.       Он крепко обнял девушку, уткнувшись лицом в изгиб шеи. Сердце под её грудью стучало размеренно, уверенно, как якорь, как ритм, к которому он мог возвращаться снова и снова. Томоэ казался сильным, но именно здесь, в её объятиях, он позволял себе быть настоящим. Уязвимым. Нанами погладила его по волосам и прошептала:       — Давай постоим так немного… Пока ещё можно. Пока всё вот так — просто и тихо.       Они стояли посреди мастерской — среди лепестков сакуры, запаха масляной краски и сотен полотен, в каждом из которых хранилось что-то важное. Томоэ дышал ровно, а Нанами чувствовала: всё, что нужно было сказать, уже прозвучало. Всё остальное они напишут вместе — в картинах, в днях, в жизни, которую теперь могли начать с чистого холста.