Сначала поем, а потом сойду с ума

Каждый раз он сам вгонял себя все глубже в отчаяние. Не мог простить себя за произошедшее в прошлом. Видел последствия того действия, даже уничтожив всех причастных и любое упоминание о них. Чуя ненавидел Оду Сакуноскэ. Пускай этот человек был единственным, кто поддержал его, помог и просто позволял зализать раны у себя дома. Он прекрасно понимал, что обходит этот дом, старается лишний раз не приходить сюда, но все равно бежит, чтобы успокоиться, видя живого человека перед собой. Осознанно ему приходилось приходить сюда всего трижды. И каждый раз ему не задавали вопросов, позволяя остаться на нужный срок и вновь убежать, чтобы после вернуться с большей раной, чем прежде. Сакуноскэ никогда ни о чем не расспрашивал его, лишь делал собственные выводы из наблюдений, лишь беседовал с его шепотом. Ходя после этого слишком задумчиво, а Чуе лишь оставалось кусать свое запястье, пытаясь заглушить слезы. Стоило признаться: он был привязан к незнакомцу, был зависим от его молчаливого неодобрения и таких редких советов или похвал. Ведь он очень хорошо помнил, на чьих руках должен был умереть единственный взрослый, что помогал почти всем детям. Дотронуться до чужого тела было безумной и лишённой логики идеей. Прикоснуться к тому, кто аннулирует любые способности. Пускай Архабаки и не был ею, но Чуя все же почувствовал, как ослабевает боль в голове, исчезает фантомная иллюзия чужого женского взгляда. Поэтому он и боялся остаться один на один с этим человеком, пускай он и знал о нем непозволительно много. Юноша и вправду был ранен, пускай кровь и не была видна на темном костюме. Ему казалось, что эта фигура пожирает свет вокруг себя одним свои существованием, но он все равно начал аккуратно снимать чужую одежду. Пусть и понимал, что за ним следят. Люди без сознания совершенно иначе реагировали на касания. Сейчас же было заметно, что кто-то не любит прикосновений к себе. Его за подобное точно не похвалят. Ни Ода, что был только за помощь нуждающимся, ни Архабаки, что все же любила людей, лишь указывая на чужие ошибки. Ведь сейчас он помогал врагу, члену преступной группировки, тому, кто пришел за его взрослым. Помогал тому, из-за кого и попадет в мафию, кто свяжет его обетами и смертью слишком важного человека. К своему великому сожалению, Чуя любил Одасаку, ведь его любил его внутренний демон. Различать эмоции, ощущения и память он научился еще в далеком детстве, когда на него давили намного меньше. Тогда было меньше слежки, и ручной демон больше страдал в родном мире, предпочитая не замечать его. Их общение началось с обмана, маленький Чуя и вправду искал друга и общения и, найдя его, запомнил каждую мелочь. Помнил до сих пор чужую фигуру, которая после превратилась в жалкую куклу. С каждым новым годом между ними было все меньше доверия, но больше обязательств. Клин выбивался клином, и чтобы сохранить свое собственное «я» от паразита, нужно было что-то ставить на кон. Пускай и другая сторона не понимала происходящего и всеми силами пыталась сохранить своего носителя, отрицать то, что они, сами того не понимая, убивали друг друга, не стоило. Только ответить ненавистью на любовь он не мог. Прекрасно видя и осознавая, что тот человек и вправду заслужил жить, как сам хотел, а не по велению чужой руки. Только вот обыграть судьбу вряд ли получится, но попытаться спасти хоть одного не должно быть трудно. Не трудно. Как и улыбнуться на чужой взгляд. — Кашу будешь? — ребенок напротив лишь меняет позу, прикрывая раны, но при этом готовясь к прыжку. Все они похожи на диких раненых зверей, что ждут лишь одного, поэтому и кусают первыми. Только вот пребывания в этом доме Оды не было, он возвращался домой немного позже, а их часы, как назло, решили зависнуть на таком неправдоподобном времени. Будто за окном еще утро, еще есть шанс спастись и все исправить. Не дать возможности тьме захватить его окончательно. Но с приходом этой аномалии все пойдет по известной ему линии событий.