Сначала поем, а потом сойду с ума

Что значить быть человеком? Достаточно ли для этого испытывать или имитировать эмоции? Быть честным, жить по совести и всегда становиться лучше, или достаточно просто родиться им? Может ли искусственно созданное существо, которое научилось жить, зваться человеком? Какие существуют критерии для получения звания «человек»? Неважно, сколько усилий будет приложено, но человеком может зваться, увы, только с рождения и лишь один вид. Он не мог вспомнить причин, по которым когда-то возненавидел дождь. Какой смысл было испытывать хоть что-то к погоде, на которую ты не влияешь? Единственная причина, которую он находил для обоснования своей неприязни — это смутные воспоминания и ассоциации с дождем. Самое страшное в них не было ни холодом, ни приближением его кончины. Даже внешний вид тогда его особо не интересовал, как и состояние своего здоровья. Все его тело болело, ноги нещадно ныли, желудок издавал последние напоминания и затихал. Тогда он боялся не этих вещей, что теперь неразрывно связаны с дождем. Виной этому не была погода, ее суровость в тот год и те страдания, что она ему принесла. Он ненавидел дождь лишь за один вопрос, что слетел с его уст. Ибо последствия этого вопроса он видел по сей день в чужих действиях и взглядах. Забота этого человека воспринималась своеобразно: она была, но ее не нужно было принимать или как-то благодарить за нее. Ему не раз говорили, что значение имеет его благополучие. Возможно, это было из-за картины, что возникала, когда он глядел на него. Худощавый ребенок — даже не так, голодающий уже не первое время — с серой кожей и жаждой жизни в глазах. Вопрос: что за странный предмет он держал в своих руках? Хотя эта картина была полностью ложной. Тогда они только сбежали из белой комнаты, он впервые увидел внешний мир. Сидя в самом углу своей камеры, он и не мог представить, насколько же красиво небо над Йокогамой, какой цвет у травы или запах многочисленных цветов. Тогда он думал лишь о побеге, хотя и не знал, что значит это слово. Его держало только обещание Архабаки, что вновь и вновь дарил ему силы и надежды на лучшую жизнь. В тот день именно он привел его к этому человеку, хотя Чуя чувствовал и четко знал, что его ручной бог также не ведал дороги и шел из-за упрямства. Возможно, он даже не знал, где живет этот человек, есть ли он сейчас в Йокогаме. К своему счастью или сожалению, они вышли на подростка — наемника, который мог выполнить любое задания. И Чуя не мог понять, как именно попал под его крыло. Почему незнакомец так быстро его принял и не задавал лишних вопросов. Ему не было смысла все время возвращаться в тот день, вспоминая каждую мелочь, свои мысли и чужие аккуратные объятия. Тогда он был другим человеком, но это не отменяло дыр в его памяти. Пробелов, на которые он с каждым разом обращал все больше внимания, и не понимал, откуда они возникли. Почему ему казалось, что до белой комнаты он жил. Жил, как обычный ребенок. Если слишком долго пытаться поверить во что-то, то в конце концов поверишь в свою ложь. Если поглубже полоснуть по пальцу ножом, из пальца обычно идет кровь. Если ежедневно пить яд, то в итоге ты отравишься. Но имело ли это какой-то практический смысл? Вряд ли. Лишь жалкое осознание неправильности всех своих действий. Только вот Чуя лишь через такие мелкие попытки причинить себе вред понимал, что он жив. Новый день — это не иллюзия, и боль под ребрами подтверждала это. Насколько бы ни была очевидна бессмысленность всех этих действий, Чуя все равно проверял через боль реальность происходящего. Уже по привычке проверял содержимое холодильника, каждый раз отдергивая себя и отслеживая реакции Оды. Таких привычек было слишком много, чтобы он обращал внимание хотя бы на половину из них. Единственное, что его пугало — это чужое мнение. Он ведь точно делал что-то не так. Дети любят сладости, они могут искренне смеяться, не бояться за свои ошибки, не оглядываться и получать любовь и одобрение родителей. Он же почему-то даже в жару предпочитал натягивать самые теплые вещи из своего гардероба, скрывал как и тело, так и цвет волос. Предпочитая не привлекать к себе внимание и тем более уменьшать все хлопоты и проблемы, связанные с ним. Боясь даже просто подойти к взрослому с бессмысленной просьбой. Ведь это лишь тратить их время, это лишь разозлит их. Страшно было признавать в первую очередь самому себе, что он боялся не одиночества, а социума. Людей в принципе, считая, что каждый из них желает причинить ему боль. Взрослые ведь знали, кто он, откуда он сбежал, и что именно он виноват в образование «Чаши». От этого ли он не хотел даже выходить на улицу, пытаясь дозваться до Архабаки? До бога, который перестал отвечать ему. А существовал ли он? Что, если он был плодом фантазии ребенка, которого заперли в белой комнате? Он ведь несет лишь хаос и разрушения. Если бы он был нормальным, то над ним бы так не издевались, его бы любили. Позволили бы ему быть обычным ребенком, просто жить. Но увы, он не обычный ребенок. Он монстр. Поэтому его все бросали, поэтому его все и боялись. Нужно было бежать со всех ног, нельзя было оставаться на месте, оставшись на месте, он бы просто умер. И чем больше к нему пытались найти подход, тем больше он пытался дозваться до того единственного, кто не бросил его. Но что, если именно из-за него Чую и бросили? Чуя больше всего в своей жизни ненавидел две вещи: дождь и сон. Поэтому он предпочитал жить на чистом автопилоте, лишний раз даже не реагируя уже на по-своему родного человека. Только вот любое приключение должно с чего-либо начаться… Банально, но даже здесь это так. И кажется, его приключение началось с трупа на пороге дома. Кстати, подозрительно знакомого и живого трупа. — Можешь спихнуть его, и он уже не будет твоей проблемой, — голос уже знакомого зла привычно вернул его в реальность и заставил задуматься. Что странно, Архабаки обычно выступал в роли некой совести или морального ориентира, пускай и странного, возможно и сломанного. Как иначе можно было объяснить его стремление спасти обычных котят и при этом неприязни почти ко всем представителям человечества? Но только вот оставить раненого подростка на произвол судьбы даже для него было за гранью, что уж говорить о личной совести. — Боюсь, Ода не обрадуется новому садовому гному. Тем более такому странному и мрачному, — Чуя уже привычно хмыкает на чужое ворчание, и, совершенно не обращая внимания на препятствие, закрывает дверь в дом, перешагивает через тело и направляется в сторону магазина. — Скажи честно, вот что ты сделаешь с этим трупом? — Ну, информацию о мафии мы вряд ли от него узнаем, но вот холодец — вполне, — на этом разговор подошел к своему логическому концу, пускай на него и странно смотрели. Что ж поделать, раз Архабаки может услышать Чую лишь когда он говорит вслух, не умея даже предположить, о чем думает подчинённый. Причем они оба говорят вслух, пускай и не понимая, как это действует. Ведь, по наблюдениям внутреннего голоса, он жил в какой-то реальности, где буквально не было цветов. Тут и появлялось множество теорий, но они остановились на том, что от этой информации ничья жизнь не зависит. Пускай и было интересно, как производится контроль над телом Чуи и по каким законам существует подпространство. Вообще, он давно привык ничему не удивляться, но если немного подумать, то любого нормального человека должна насторожить открытая дверь и небольшая лужица крови на крыльце дома. — Мелочь, у нас есть два варианта произошедшего, один приведет тебя в бешенство, другой — меня.