Потусторонние силы — это не шутки

Сказать я пыталась: Чудовищ нет на земле! Но что-то подкралось, Шепнуло на ухо мне…

      Где-то спустя минут двадцать после знакомства в руках Рэн оказалась деревянная пиалочка, которую любезно приподнёс Исикава-сан. Запах содержимого показался ей очень даже знакомым. Он навевал воспоминания о раннем детстве, о летних каникулах в уютной деревеньке среди вишневых деревьев, о зеленом чае, который так любила заваривать по вечерам бабуля… И что характерно, напиток сотворил с горемычной маленькое чудо. Голова, по правде говоря, не перестала болеть совсем, но боль хоть стала терпимее, а тошнота ослабла. Так что последним штрихом к окончательному избавлению от мучений, скорей всего, остается крепкий спокойный сон.       И признаться, слишком уж было сейчас ей неловко перед незнакомцами, что были так добры к ней. Особенно к Дайске-сан.       — Вы того… простите, пожалуйста, — начала она несмело, — я это… Увидела вас в белой одежде, — кивнула в сторону самурая, — ну, и подумала, что здесь в подвале… ну, лаборатория или операционная. И вы людей на органы разбираете. Или еще что похуже, — девица поежилась.       — Мы, людей, на органы?! — Люпен вытаращил в изумлении глаза. Все трое озадаченно переглянулись и вдруг рахохотались. Предположить в них маньяков-расчленителей — нелепица какая!       — Ох и фантазия у тебя, Рэн! — Люпен покачал головой. — Нет, ну мне случалось похищать сердца молодых очаровательных девушек, — продолжил Люпен, озорно подмигивая, — но поверь, скальпель для этого совсем не нужен, достаточно одного моего взгляда, улыбки и пары комплиментов…       Дзиген хмыкнул, а Гоэмон предостерегающе кашлянул, сочтя подобный разговор в присутствии юной девы не скромным.       — Ну, в общем, никого мы в подвалах не пытаем, — поняв намек, закруглился Люпен.       Гоэмон и Дзиген согласно кивнули.       — Да все равно очень некрасиво вышло. Простите… Дайске-сан.        — Да ладно, чего уж там, — Дзиген привычным жестом потянулся к шляпе, но на голове ее не было, — я и забыл уже.       Трое мужчин доброжелательно улыбались испуганной маленькой девочке. Хорошо, когда все недоразумения позади и все неясности разъяснены. Впрочем, все ли…        Трое мужчин одновременно подумали об одном. Озвучил мысль, как всегда, Люпен:        — Скажи, Рэн-тян, а куда ты так мчалась, ночью, в одной сорочке? Или ты убегала от кого-то?       — Я… — начала было Рэн-тян. Но в этот момент в больном мозгу словно сверкнула молния. Озарив скрытый во тьме ужас. Воскресив его из забвения.       Папа и мама. Которые еще утром общались с ней, улыбались, желали удачи.       Папа и мама. Неподвижно лежащие, подобно марионеткам с обрезанными нитями.       Жизнь, что совсем недавно билась в них ключом — угасла. Навсегда.       И кровь. Еще недавно такая горячая. Как же ее было много… Она повсюду… На полу и стенах просто сухого места не было…       Пиалка глухо стукнулась об грязный пол, добавив еще пару пятен недопитого зеленого чая.       Трое мужчин одновременно вскочили со стульев и бросились к Рэн. Гоэмон бережно и осторожно придержал девушку за плечи, испугавшись, что она вновь рухнет в обморок. Люпен, нахмурившись, подобрал с пола непострадавшую пиалу. Дзиген растерянно запустил пятерню в волосы, окончательно их разлохмачивая. Всем троим стало понятно, что произошло нечто ужасное.       — Маму с папой, — чуть слышно донеслось из едва шевелящихся, посиневших губ Рэн, — маму с папой зарезали… Просыпаюсь, пить захотелось — а там повсюду кровь и… и… — она прижала ладонь к губам, и по ее бледным щекам потекли горькие слезы утраты.       Осознание непоправимости случившегося было подобно как раз касаниям скальпеля без наркоза. Ее родители мертвы, суровый и беспощадный факт. Были — и больше их нет. Теперь они лишь прошлое, лишь его легкие, заметные лишь ей одной тени.       Странное дело! Когда непоправимое горе обрушивается на тебя, подобно ножу гильотины, ты словно обращаешься в живую статую, дышащую, но неподвижную — хотя твой разум отчаянно жаждет выхода в безумных воплях и катаниях по полу, усеянному твоими же выдранными волосами. Но не шевельнется ни один мускул, живы лишь плачущие глаза. Вот и Рэн сейчас просто застыла, как истукан, с прижатой ко рту рукой, и только горькие слезы стекали по лицу в два ручья.       — Рэн, ты, это… — пожалуй, впервые в жизни Люпен не находил слов, он оглянулся на товарищей, ища поддержки. Дзиген беспомощно отвел взгляд, на лице его читалась самая настоящая скорбь. Он видел много смертей и много крови. Ему случалась хоронить товарищей, умерших на его руках. Не раз он в бессилии кусал губы, бормотал проклятия вперемешку с молитвами, не зная, как помочь, спасти, вернуть. Никого, кто был дорог, ему вернуть не удалось. Никого и никогда, в том числе и родителей. Еще в детстве он узнал горечь потери и страх одиночества, но все же он был мужчина. А тут на долю маленькой девочки выпали такие страдания, что и не каждому взрослому по плечу. Но он не знал, как ее утешить. Он не знал нужных слов, да и что тут скажешь! Гоэмон тоже застыл в молчании. Он был воин, его учили стойкости, он был самурай, и этим все было сказано. Его учили переносить любые муки, но вот как облегчить муки другого — этого он не знал. Особенно если это не физические мучения, в этом-то он как раз разбирался, а душевные муки. Он, как и Дзиген, не знал нужных слов, мог лишь только крепко обнять хрупкие девичьи плечи, делясь своим теплом и силой.       Оглядев товарищей, Люпен расстроился еще больше.       — Рэн, ты, это, ты плачь, тебе легче будет, — киношная фраза, но Люпен просто не знал, что еще сказать, — не держи в себе, плачь, а потом успокойся и расскажи, что там произошло.       — Боюсь, что… — слова, похоже, сейчас давались Сакамото с большим трудом, — боюсь, что это Я НАТВОРИЛА! Только вот понять не могу, что не так-то пошло? ЧТО я забыла? Вроде все выполнила, как надо…       — Что? — Люпен совершенно ничего не понимал. — О чем ты, Рэн? Чего ты такого натворила?       Все трое потрясенно уставились на девочку. Да что она могла сделать?!       — Ты же не хочешь сказать, что как-то причастна к смерти твоих родителей, — голос Дзигена звучал глухо, густая челка упала на глаза, — ты ведь их, не… убивала, — последнее слово он произнес с трудом, словно через силу.       — Я ни за что бы так с мамой и папой не поступила! — заплаканные глаза Рэн грозно свернули, — это был всего лишь обряд. В общем, там в куклу запечатывался демон, которому ты должен был отдать свое тело, если он тебя найдет. Я про что-то забыла, и кукла так одержимой и осталась. Это она сделала! Она их убила!       — Твоих родителей убила кукла, — деревянным голосом резюмировал Люпен и с жалостью посмотрел на девочку. Очевидно, бедняжка сошла с ума. Да и кто бы на ее месте сохранил здравый рассудок. Родителей убили, да еще так жестоко. Ночь, гроза, повсюду кровь. И вот она мчится, уже с помутившимся сознанием, и вдобавок ко всему попадает под его машину. Ей срочно надо в больницу. Или не надо? Как бы ее не упекли куда. А что если она и вправду убила своих родителей? От этой мысли Люпен поежился. Попытался поймать взгляд Дзигена, но товарищ спрятался за завесой черных волос. Глянул на Гоэмона, но не смог понять по невозмутимому лицу самурая, верит ли он несчастной. Опять ему все за всех решать.              — Рэн, о чем ты говоришь, какой демон, какая кукла, что это за обряд такой?       — Ну Прятки с куклой! Так это называется! Не слышали, нет? Старый обряд…       — Я слышал о Прятках с куклой, — подал голос Гоэмон, — это японская игра, детская. Сам я никогда такими вещами не занимался, но слышать — слышал.           Дзиген пожал плечами. Он о такой игре не знал, но в его детстве и вообще было мало игр.       — Да что это за игра такая, — возмутился, в свою очередь, Люпен, — еще и дети в нее играют! Как это можно, если она такая опасная!       У Люпена такое в голове не укладывалось, вот своим детям он бы точно ничего подобного не разрешил.       Впрочем, Люпен не верил ни в духов, ни в потусторонние силы, ни в заклятия и проклятья. Он хорошо знал, что очень часто за всякими таинственными вещами стоит злая воля вполне реального человека. Он и сам был мастером мистификаций. Но в случае с Рэн-тян все было действительно странно.       — Рзн, — Люпен посмотрел на девочку серьезно и даже строго, — мы ничего не понимаем. Вот Гоэмон говорит, что есть такой обряд. Но почему, для чего и зачем он нужен? И как ты ввязалась во все это?       — Давайте я сейчас объясню, как так получилось, — девушка тяжко вздохнула, — хорошо?       Для начала из краткого и сбивчивого рассказа Рэн стало понятно, что у нее есть своеобразная форма мазохизма. А именно — периодическое посещение самых мрачных закоулков всемирной паутины, где хранятся жуткие городские легенды и леденящие кровь истории, произошедшие (наверняка) в жизни некоторых людей и оставившие ощутимый след в их психике вместе с первой сединой в волосах. Как следствие такого любопытства были последующие несколько бессонных ночей при включенной настольной лампе, ибо отныне в малейшем шорохе мерещились щелканье ножниц Кутисакэ-онны или предсмертный хрип Каяко Саэки.       Началось все в ничем не примечательный учебный день. И ведь угораздило ее краем уха услыхать, что несколько девушек из ее класса решились на невиданную авантюру — между уроками сходить в школьный туалет, дабы призвать Ханако-сан! Никто же не знает, в чьей конкретно школе она умерла, так почему это не может быть именно ВАША школа? Так вот, неизвестно, какие неведомые злые силы дернули ее за язык в тот роковой день. Прекрасно ведь знала, что это чревато новой чередой ночных бдений без сна и в холодном поту, но любопытство перед мистическим таинством оказалось сильнее страха. В общем, в роли медиума-самоучки вызвалась Рэн-тян.       Вряд ли она когда-нибудь забудет, как замирало сердце, едва она произнесла заветные слова: Ханако-сан, ты там?, после третьего стука в дверь одной из закрытых кабинок.       В это мгновение в туалете резко погас свет. И на смену блаженному любопытству впервые за несколько последних минут пришел страх. Настоящий, животный страх.       Резко вся похолодев, Сакамото ринулась к выходу. Но — проклятую дверь вдруг заклинило, ни с того ни с сего! Рыдая от нахлынувшей паники, она замолотила в неё изо всех сил, рискуя отбить себе руки. Но никто из одноклассников не спешил на помощь. И вдруг, в кромешной тьме, она ощутила прикосновение холодной руки к своему плечу.       Дальнейшие минуты память Рэн не сохранила. Вроде случился то ли обморок, то ли ступор...       Как выяснилось позже, всё это оказалось хитрой и подлой подставой. Чисто поржать над горе-медиумом. Пока Рэн-тян стучалась в кабинку, девочки потихоньку выскользнули в коридор, выключив по пути свет, и заблокировали снаружи дверь шваброй, заранее украденной из технической комнаты. А роль Ханако исполнила Кана Ота, которая заранее спряталась в той трижды проклятой кабинке. С того дня Рэн покоя не стало. Чуть ли не ежеминутно в спину ей летел смех и колкие фразочки. От ещё относительно терпимой: Привет от Ханако-сан!, до откровенно паскудных, типа: Запасные трусы с собой не забыла?.       Учителя... А что учителя? Не для того они столько лет копили багажи знаний, чтоб разбираться со подобными житейскими пустяками. Ну ведь не смертельно же, посмеются все и забудут! Когда-нибудь... Может быть...       Неудивительно, что вскоре чаша терпения Рэн-тян лопнула с грохотом. Может, в пылу гнева или отчаяния, но она поклялась самой себе, что совершит нечто, от чего у простых смертных зашевелятся волосы на голове. Сама лично пройдет через кошмар, и пусть только попробуют ей не поверить! А она скажет, мол, попробуйте сами, если не боитесь. Вот тогда посмотрим, кому понадобятся запасные трусы!       Вот так ее выбор и пал на ту страшную игру. Все, что надо, было под рукой — и соль, и настольное зеркальце, даже восковая свечка у родителей нашлась. А роль водить досталась одной из красивых кукол в нарядах старинного образца, которых коллекционировала мама.       Было страшно. Аж до трясучки. Но надо было все выполнить, согласно условиям. И Рэн готова поклясться — когда она, трясущаяся как щенячий хвост, обнаружила мамину любимицу в гостиной, где и оставила, то она явно стояла уже в иной позе!       На следующий день Рэн никто из ребят не поверил, и лишь больше подняли на смех. Но лучше уж это... чем то, что обнаружилось ей в ту кошмарную ночь... Хотела лишь избавиться от позора и насмешек, а в результате... погибли ни за что, ни про что дорогие ее сердцу люди... и еще — МАМИНА КУКЛА ИСЧЕЗЛА!