Любовь – сложное понятие

      За окном бушевал ливень с прохладным ветром, в два часа ночи не было ни души на улице, и под звук природных негодований сон был крепким и спокойным. До тех пор, пока в комнату тихо не постучались, что заставило сонно глянуть на дверь, а затем в таком же состоянии открыть её.       — Сара? Что случилось? — спросонья спросил Энтони, глянув на сестру у двери, которая стоит со своей плюшевой собачкой.       — Можно я у тебя лягу? Или хотя бы посижу рядом... Я не хочу одна засыпать... — с надеждой произнесла девочка, направив в темноте взгляд на брата.       — А Челси? Вы же вместе в комнате.       — Она спит уже давно и не хочу будить её, — Сара потеряла глаза, так как они слипались из-за желания спать, а плюшевую игрушку сжимает в другой руке. — Ты тоже спишь, но я... с тобой хочу, можно?       — Заходи, — Энтони приобнял сестру за плечо и завёл её в комнату, закрывая дверь на замок. Брат и сестра уселись на кровать старшего, и она сразу задала давно волнующий её вопрос:       — А тебя в школе не обижают? Много друзей там?..       — Ну... как заказать... У меня один лучший друг и больше как-то нет никого. Редко когда задевают меня, но он мне поможет, если случиться что-то, — Энтони поправил свою короткую чёлку, заправив её назад, а в голове начали проскакивать моменты из школы, когда он был с Шоном, когда были не очень приятные моменты. Аллен со своей заботой не смог оставить Энтони равнодушного, и поэтому Хоггарт вспоминает и воспринимает его помощь как нечто приятное и безопасное, на что, а точнее на кого можно положиться. — Учитель один мне не один раз помогал, когда я плохо себя чувствовал. И вообще... к чему ты это спросила? У тебя что-то случилось?       — Мы... редко общаемся с тобой, вот я и решила спросить... Может поэтому ты такой грустный всегда и ссоришься с папой, потому что в школе тебя обижают, — младшая обняла брата и улеглась щекой на его крепкое плечо.       — Нет... — тихо начал Энтони, не зная как выразиться перед сестрой, — меня не обижают, не волнуйся.       — Мне не спится и я подумала, что можно так время провести. Может быть мне и спать заодно захочется, — Сара сделала глубокий вдох и улыбнулась. — Я хочу поиграть с тобой.       — Я знаю, моя хорошая, я тоже хочу. Мы обязательно поиграем, вместе с Челси, я обещаю.       — Правда? — с надеждой спросила Сара, смотря на Энтони в темноте, будто так она сможет убедиться, что её не обманули.       — Да, я обещаю, — повторил он и лёг на кровать вместе с Сарой, обнимая её и защищая от всех вокруг. Энтони хочет дать понять, что она в безопасности рядом с ним, что в любое время сможет найти утешение рядом, но как же редко удаётся подтвердить свои желания. Погружение в свои проблемы отгородили его от самого главного – его сестёр. Что бы не случилось, как бы сильно и больно отец не выражался на Энтони, порой и физически, позволить так же обращаться с сёстрами нельзя. Два маленьких ангела, которые под крылом грешника... Правильно ли это, достоин ли он быть тем, кто будет защищать невинных детей? Но кто, если не он? Если не получилось уберечь себя от правил в этом доме, то нужно найти силы защитить Сару и Челси от того, во что погряз Энтони. Младшая заснула в объятиях брата, и сердце Энтони сжалось от тоски. Хоть они и живут под одной крышей, едят вместе за одним столом, но когда он на секунду остановится, отдастся размышлениям и спросит самого себя, знает ли он своих сестёр, то ответ будет "Нет". Осознание того, что тело и разум находятся в местности, окружённой сплошным туманом, где невозможно найти выход без сторонней помощи. Иногда преувеличения ситуаций приводят к скандалам и к желанному положению в роли жертвы среди других, но когда цель достигнута, то быстро исчезает вкус удовлетворения. Желание быть в центре внимания, хотя нет... Точнее будет сказать желание быть замеченным и свободным поражают в извилинах Энтони мысли о лжи. Мысли о том, что не важно, является ли правдой боль, слёзы, слова, исходящие от "жертвы", – утешение обеспечено. Целое помещение на крыше дома для одного давало некое чувство преимущества и преподносило особенные воспоминания: как тёплые и умиротворённые, так и колючие. Здесь всё принадлежит одному человеку: краски, бумага, еда, воздух, моменты жизни. Но когда в одно мгновение сюда ступил кто-то другой, кто-то по-настоящему особенный, то желание обладать всем пропало тогда, когда в мастерскую ступила его нога. Всё, что было до пронеслось вдоль дверного проёма, и невиданные листы нового этапа в жизни прильнули в это помещение через тот же дверной проём. Было зябко от мысли, что его здесь нет. Его присутствие ощущалось до сих пор, как и резкий хлопки дверьми, когда он покидал это место. Шон был в отчаянии от реакции Арана, комок эмоций где-то там посередине давал сигналы мозгу о замешательстве. Неужели раньше, когда всё, что у них было общего – это взгляды и побои, было легче? Сейчас, после разговоров множество раз, после физического сближения и общих тайн зарождается ещё больший шок, ступор в дальнейших действиях, в словах. Сидя в слегка пошарпаном кресле и прислушиваясь к тишине, Шон держит в руках уже почти полностью исписанный дневник и гелиевую ручку. До сих пор излитие чувств на бумаге помогает ему лучше всего сказать именно то, что он хочет, но не может. Может когда-то его записи не будут такой тайной, но сейчас хочется держать этот секрет под замком, ключ от которого будет только у него. "Я не знаю как дальше смотреть ему в глаза, что говорить и как поступать. Я не понимаю, что значат его действия: ему нужно время, чтобы подумать или это конец?.. Он так быстро ушёл в последний раз, я не успел почувствовать то, что хотел... Я хотел многое сказать, но я не смог найти время и подходящего момента, а теперь уже поздно, во что я отказываюсь верить. На полу нашлась его серёжка и мне сразу на ум пришёл мой значок... Он всё ещё у него? Или давно на мусорке? О чём Аран думал, когда смотрел на него, трогал, может, носил с собой. Хотя... это звучит как что-то невозможное. Аран бы не стал так рисковать. Пусть мне многое неизвестно, но я не хочу заканчивать всё так, хочу прояснить то, что случилось и узнать правду. Если он не захочет открываться мне, то я пойму, но в глубине души я буду плакать и просить его рассказать то, что видно по его взгляду и действиям. Все те разы, когда нам удавалось, пусть и недолгие несколько секунд, побыть вместе наедине, он смотрел так, что... моё дыхание уходило на второй план, а сердце по-новому былось в своём быстром ритме. Я ищу во всех вещах повод, чтобы позвать Арана к себе, чтобы в школе он оставил свои старания быть на высокой ступеньке для других и преодолеть себя, посмотрев мне в глаза. Я знаю... знаю, что мои действия и желания кажутся странными и ненормальными, но это единственный способом, в котором я чувствую, знаю, что делаю желаемое. Не хочу... Не давай повод думать, что это всё..." Было тяжело выразиться даже на бумаге. Единственный способ рассказать, показать всем настоящего себя подвёл, что наводило на мысли о том, что дальше может уже не быть. Держаться за пару слов, которые когда-то были сказаны? За мелкие действия, которые для него имеют особое значение? Нужно быть настоящим безумцем и смельчаком. Кто-то говорит, что Шон трус, раз молча терпит все тычки и побои, но тогда, когда никто не видит, кроме Арана, он живёт противоположностью своему испугу вне этого здания. Невозможно было предугадать, что будет завтра, что Аран завтра скажет и придёт ли вообще, но Шон продолжает ждать. Чувства окрепли вокруг сердца и создают защитный барьер, чтобы не дать полностью поглотить себя опасным реалиям. Положив дневник на небольшой журнальный столик, где разбросаны парочка разноцветных карандашей, какие-то листы бумаги с набросками и потерянная серёжка Арана, Шон закатил повыше зелёные тёплые носки в оранжевую полоску и не спешно подошёл к пустому холсту. На тумбочке рядом взял небольшую баночку с антисептиком и обработал свои руки, а после дотянулся до серёжки и обработал её. Он бережно вернул серёжку на салфетку и упал на диван, укрываясь одеялом с коричнево-чёрную клетку. Шон стал замечать, что вопрос "Чем занят Аран?" стал для него обыденным и в каком-то роде ритуалом на протяжении дня, чтобы он точно закончился и можно было ложиться спать. Пусть ответа на вопрос нет, но, спрашивая про себя, чуть крепнет желание двигаться дальше и возможно когда-нибудь непринуждённо, будто так и нужно, задаст ему этот вопрос. Убегать от проблем не выход, но если он единственный... то жизнь становится легче до тех пор, пока проблемы не догонят тебя, не захватят в свои острые объятия и не будут сдавливать до удушья. Существуют лишь догадки, теории и сравнения что на самом деле представляет из себя жизнь, ведь сколько людей, столько и смысла. У каждого он свой: кто-то в поисках, кто-то счастлив, что отыскал, а кто-то потерял. Почему в голове подростка водятся мысли о безысходности и потери смысла жизни, которого у него не было? Это звучит глупо, но когда он задумывается, как описать свои ощущения, то внутри всё кричит о потере и страхе. Нет ничего страшнее лишения жизни, но если это сделал потерянный подросток с жизнью другого человека, ужас выходит на новый уровень. Аран понимал на что идёт, но когда он столкнулся лицом к лицу к тому, что только мог вообразить в голове, слышать от Глена или других Волков, понял, что ошибался. Как все могут делать подобное, и не один раз за свою жизнь? Как они после такого спят, едят, ходят по тем же улицам? Считатся людьми после того, как лишили возможности жить других. Даже если на нём была вина, стоила ли она ему жизни? Проводя ночь в месте, которое держит в себе общие воспоминания с Шоном, Аран обдумывает, разжевывает слова Глена пять дней назад. Всё складывается слишком тяжело, чтобы принимать какие-то решения, но ради спасения шкуры хотя бы ещё на неопределённый период нужно не переставать сталкиваться с жестокостью этого мира. Вытерпеть бы жизнь с родителями в двухкомнатной квартире, не говоря уже о внешнем мире. Этот бетонный парапет, скудная железная беседка и тусклое уличное освещение создавали внутри неприятное чувство покоя. Сейчас на душе не то, что хочется чувствовать, но хотя бы натянутое спокойствие лучше, чем колючая боль и тревога. Но есть же люди, которым ещё тяжелее, правда? Значит не всё так плохо?.. Незнание ценности своего существования загоняет в тупик с чужими осуждениями, взглядами, откуда самостоятельно не выбраться. Нужен тот, кто растолкает всех на пути, протянет руку помощи и поведёт за собой по пути к свободе. В одиночестве вспоминая разговор с Гленом, хочется прийти к чему-то конкретному и решить для себя дальнейшую ношу.       — А... если бы я захотел уйти из волков, ты бы мне помог? — прозвучал вопрос, ради которого Аран поставил на уши Глена. Страшно услышать ответ. Страшно от того, насколько большой риск подставить Глена и натолкнуть его и себя на шаг, после которого ждёт смерть. Он единственный, в котором всё не так, как у остальных. Невозможно понять что у Глена на уме. Всегда рвётся помочь, защитить от брата, но с какой целью? Глен же один из волков, брат Хэнка, но из-за своих скрытых мотивов живёт по-своему. Когда Хэнк рядом, то сливается с остальными, а когда Глен находится за его спиной – выпускает своего недосягаемого "я".       — Мало просто хотеть. Это не тот случай. Я тоже много чего хотел, но быстро вспомнил своё место и где я нахожусь, — слова застряли в горле и предложения больше не хотели клеиться. Взгляд был направлен на пыльные кросовки, рука была мокрой от холодной бутылки пива, кучерявые волосы боролись с потоками ветра. Глен был в растерянности, не зная как правильно ответить Арану, чтобы сохранить шкуру обоих, поэтому не нашёл ничего лучше, как уйти от просьбы. — Извини, я не знаю что смогу сделать. Каждый день я думаю над тем, что или он меня, или я его. Но это невозможно. Мы не сможем.       — Ты чё? О чём ты? — риторический вопрос оказался не в тему, поэтому остался позади, ускользая с порывами ветра. — Я знаю, что сам виноват, но... думал ты сможешь помочь. Ты же больше меня знаешь... ну... всех и разные тонкости. После того раза, когда я... — слова словно упали с обрыва, оставляя внутри жгучий осадок, но это казалось бесконечным. Постоянные всплывающие воспоминания о пролитой крови изменили жизнь сильнее, чем что-либо ещё, — ну ты понял... мне кажется, что свернул не туда. Это чёта вообще не то, чего я хотел и ждал...       — Я когда-то тоже был таким же, но потом быстро понял где я и смирился с реальностью. Такая жизнь не сахар, но и не одинокая где-то на свалке. Хотя с таким братцем можно сомневаться, — Глен опустошил бутылку пива, будто в знак того, что разговор окончен, и поднялся с холодного бетона. Навязчивый, пронзающий ветер заставил вспомнить, что выживание – единственный путь к жизни, а иначе холод поглотит с макушки до самих стоп. Каждому важна в первую очередь своя шкура, а про чужую он вспомнит в крайний случай, если предоставится возможность. Так что доверять кому-то жизнь или брать чужую в свои руки – это поступки безумцев, либо тех, у кого не осталось выбора.       — И чё мне делать? — Аран повторил за Гленом, спрыгнув на ноги и застегнув олимпийку до горла.       — Я не хочу впутывать в это тебя и себя, поэтому... — вместо ответа Глен лишь пожал плечами, чтобы не спугнуть лишний раз Арана, и ловко запрыгнул на парапет, а после спрыгнул на другой стороне. Ллойд не стал ждать и сделал то же самое, убирая руки в карманы олимпийки. Практическое отсутствие людей на улице создавало у Арана ощущение таинственности, секретности и нелегальности, о чём никто лишний не должен был знать. Спокойствие Глена, то, как просто и без груза он говорил о брате, о таком способе жизни пугало Арана, путало его мысли. Вопрос "А будет ли мне когда-то так просто говорить о том, что болит?" вспылвал в его голове чаще, чем он хотел, поэтому причин для волнения становилось всё больше. Так у всех? Или людям выборочно дают сложные и гладкие жизненные пути? Существуют ли избранные и отбросы? Окончательного решения как поступить не было принято. Его не будет, потому что всегда, каждый день и каждую минуту присутствует желание, даже потребность убежать в противоположную сторону. Шон, волки, родители, деньги, желание быть совершенным преследуют его одного постоянно. А кто он тогда без всего этого? Есть ли человек за занавесом этих проблем и недосягаемых возжеланий? Может в будущем и будет индивидуальность, но сейчас Аран считает, что он должен жить, чтобы избавляться от проблем, которые забирают желание жить. Если было что-то или кто-то, кто будет помогать разгребать путь к нормальной жизни, то Аран, возможно, позволил бы себе сесть, закрыть лицо руками и заплакать. Подросток не должен дышать, проживать минуты с вопросами "Я родился, чтобы жалеть об этом и делать так, чтобы другие тоже это почувствовали на себе?". Аран не хотел бить, издеваться, убивать, его заставили поверить, что он этого хочет и что другим так будет лучше.