Одна забытая история

***

Утро нового дня встретило Бенди вновь туманом, бродя по лесу он, то тут, то там видел протоптанные недавно тропинки, что напрягало его, хоть он и замаскировался под человека, особой уверенности ему этого не придало. Воздух был влажным и тяжелым, цепляясь за кожу липкой прохладой, а тишина леса казалась звенящей, настороженной, будто сама чаща затаила дыхание, наблюдая за незваным гостем.

Ш-ш-ш-ш

с верхушки сосны сорвалась шишка, звонко стукнув его по голове.

Ой, черт! — откряхтел Бенди, потирая макушку. Его рога, спрятанные под густыми волосами, болезненно заныли от удара, посылая волну раздражения по спине. — Вот же невезуха… Только успокоился, а тут… — Он сердито пнул упавшую шишку, и та покатилась в густую траву, скрывшись из виду. Выбравшись на опушку, он замер. Перед ним расстилалось ромашковое поле — бескрайнее море белых и желтых цветов, колышущихся на утреннем ветерке. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь туман, играли на лепестках, создавая ощущение нереальности, будто он шагнул на полотно какого-то неведомого художника. Пыльца висела в воздухе золотистой дымкой, смешиваясь с запахом свежести и земли. Красота-то какая… — прошептал Бенди, невольно улыбаясь. На мгновение все тревоги – и тропинки, и туман, и вечная гнетущая осторожность – ушли, смытые этим потоком света и чистоты. Он потянулся сорвать цветок, инстинктивно желая прикоснуться к этой хрупкой гармонии, но вдруг… Его рука замерла в воздухе. Среди идеально белых ромашек одна была кроваво-красной. И она смотрела на него. Сердцевина ее была не желтой, а угольно-черной, зрачком в кровавом глазу.

«Стоп. ЧТО?!»

Демон вновь посмотрел на сердцевину этой особой ромашки, но это был просто цветок, хоть и не ромашкой вовсе, это был лютик, ярко-желтый лютик, без тени красного. Он стоял посреди ромашек, его лепестки казались вылитыми из солнца, но никак не из крови. Мираж? Игра света в его еще затуманенном после шишки сознании? Адреналин, только что вброшенный в кровь, начал медленно отступать, оставляя после себя лишь холодок недоумения. «Крыша поехала… надо поспевать за ней, — подумал он с горьковатой усмешкой. — Или этот мир слишком уж… ярок для моих подземных глаз.» Бродя по поляне и находя все такие же странные цветочные композиции, а именно круг из ромашек а посредине желтый лютик, что вместе создавали рисунок огромной ромашки, Бенди ушел в глубокие раздумья о всем, что только можно было. Каждый такой круг казался миниатюрной копией поля, матрешкой из цветов, уводящей взгляд в бесконечность узора. Кто и зачем? Случайность природы выглядела слишком уж… упорядоченной. Его мысли путались, цепляясь за обрывки воспоминаний о Подземелье, за тревогу от следов, за эту странную галлюцинацию с красным цветком. Бенди стоял посреди поляны, вглядываясь в странный узор из цветов. Круги ромашек с жёлтыми лютиками в центре повторялись снова и снова, будто кто-то намеренно высадил их так. Точность линий, почти геометрическая правильность расположения – это резало глаз после хаоса леса. Солнце припекало сильнее, нагревая его спину, но внутри оставался холодный комок предчувствия.

«Это не случайность…»

Он присел на корточки, осторожно касаясь лепестков ромашки на краю ближайшего круга. Они были бархатистыми и прохладными. В подземелье не было таких цветов — только бледные, чахлые ростки, пробивающиеся сквозь камень, лишенные цвета и запаха, лишь тени растений. А здесь… Здесь всё дышало жизнью, сочностью, ароматом, который кружил голову. Контраст был оглушающим, почти болезненным. Ветер донёс до него обрывки фраз – голоса, человеческие голоса, доносящиеся с другой стороны поля. — …говорят, она так и не вернулась. Совсем след простыл. — Может, сбежала? Удрала пока все спали? — прозвучал другой голос, более грубый. — На гору? Да ни за что, — возразил первый. — Там же… — голос понизился до неразборчивого шепота, но в нем явно слышались страх и суеверие. Бенди замер. Люди. Где-то рядом. Опасность. Его инстинкты мгновенно перевели тело в режим скрытности. Он быстро спрятался за густыми зарослями кустарника у опушки, наблюдая, как двое мужчин в заляпанных грязью рабочих комбинезонах пробираются через поле, осторожно обходя цветочные круги, словно боясь их повредить. — Всё равно странно. позавчера ещё была, а сегодня — будто сквозь землю провалилась, чертова гора, чертов лес, — проворчал один, вытирая пот со лба грязной рукой. — Ладно, хватит болтать. Нам ещё до вечера участок проверить, а тут эти чертовы… — послышался звук копошения, а после резкий шлепок по металлу. Это второй мужчина с сигаретой в зубах, не глядя, точным движением выбил из руки Алукарда серебряную фляжку, которую тот уже успел достать. Фляжка с глухим, звонким лязгом упала в траву. — Эх, черт! Вечно все валится! — сквозь зубы процедил первый мужчина, бросая на напарника взгляд, полный немого раздражения. Когда они скрылись за деревьями на противоположной стороне поля, Бенди выдохнул, разжав неосознанно сжатые кулаки. Ладони были влажными. «Значит, та девчонка точно попала куда надо…» Но что-то не давало ему покоя сильнее, чем люди. Он снова посмотрел на цветочные круги, теперь освещенные косыми лучами заходящего солнца, отчего тени от стеблей удлинились, превратив узор в подобие гигантской паутины. «Почему именно лютики? И почему они все одинаковые? Как будто штампованные…»

***

Как бы странно это ни звучало, но лютики в Подземелье были чем-то вроде ромашек на поверхности — живучими сорняками, способными пробиться даже сквозь камень. Там, где не росла ни одна травинка, где даже мох опасался цепляться за скользкие стены, они упрямо тянулись к слабому свету подземных кристаллов, расцветая мелкими, но ядовито-жёлтыми бутонами. Их лепестки, тонкие, почти прозрачные, мерцали в полумраке, будто капли застывшего яда, а стебли, черные и жилистые, извивались между трещин, словно змеи, ищущие тепла. Запаха у них не было никакого – лишь холодная, каменная пустота. Откуда они взялись? Это оставалось загадкой для всех обитателей Подземелья. Никто не помнил, чтобы их кто-то сажал — они просто появились. Однажды утром (если здесь можно было назвать утро время, когда кристаллы начинали светить чуть ярче) стражники заметили первые ростки, пробивающиеся сквозь каменные плиты коридоров, словно черные щупальца. Через несколько циклов сна цветы уже покрывали целые галереи, будто золотая плесень, расползающаяся по стенам, игнорируя тщетные попытки слуг их выполоть. Они росли с пугающей, необъяснимой скоростью. Было что-то зловещее в их живучести. Они не просто росли — они захватывали. Их корни, тонкие и острые, чем иглы, проникали в мельчайшие щели, раздвигая камень, словно он был мягким тестом. Они не боялись ни сырости, ни вечного холода, ни даже ядовитых испарений подземных озёр. Казалось, сама тьма однажды решила украсить себя цветами — не для красоты, а для напоминания: даже здесь, в мире без солнца, жизнь найдет способ пробиться. И эта жизнь была ядовитой и неумолимой. Но настоящим чудом были не сами лютики, а то, как к ним относились. В Тронном зале, где каменные своды, почерневшие от времени, пропитаны вечным мраком и тяжестью веков, пол был усеян сплошным ковром из этих цветов. Они росли так густо, что напоминали бархатную ткань, и, если не всматриваться, можно было подумать, будто кто-то нарочно выстелил пол золотым покрывалом. Ходить по нему босыми ногами значило обречь себя на мучительную смерть от ожогов и яда. Королевская семья — существа козьего вида, с густой, жесткой шерстью, покрытой темными, почти ритуальными узорами, — спокойно ходила по этому ковру. Их копыта не боялись яда, а грубая шерсть не позволяла жгучим листьям лютиков обжигать кожу. Но все знали: стоит лишь случайно проглотить цветок или вдохнуть слишком много пыльцы — и смерть придёт медленной, мучительной волной, сжигая изнутри. Говорили, что однажды принц, ещё маленький и глупый, сорвал лютик и сунула его в рот из любопытства. Его едва спасли, выкачав яд ценой нечеловеческих усилий лекарей и нескольких дней агонии самого ребенка. С тех пор в зале всегда дежурили особые слуги с длинными щипцами, готовые схватить за руку или даже копыто любого, кто наклонится слишком низко к полу или проявит нездоровый интерес к "золотому ковру". Но больше всего пугало другое. Если приглядеться, можно было заметить: лютики в Тронном зале — другие. Их желтизна была ярче, почти неестественной, лимонно-ядовитой, а в сердцевине каждого цветка мерцала крохотная точка, словно искра, как микроскопический угольек. В полной темноте зала эти точки светились слабым, зловещим зеленоватым светом, создавая иллюзию, что по полу ползают тысячи крошечных светлячков. Никто не знал, что это было. Никто не спрашивал. Единственный доступный яд в подземелье рос на поверхности как обычный цветок, он цвел и благоухал на лучах яркого зенитного солнца, и звали его безобидно – лютик. Ирония судьбы была горькой и абсолютной.

***

«Мне кажется, их посадили, не могут ведь цветы так расти, так ведь? – размышлял Бенди, глядя на очередной идеальный круг. – Как будто кто-то воткнул в землю циркуль и нарисовал… Но кто? И зачем? Предупреждение? Ловушка? Или просто чей-то странный садоводческий эксперимент?» Он чувствовал, как нарастает беспокойство. Эта искусственность среди естественной красоты поля резала глаз, нарушала и без того шаткое ощущение реальности. Солнце припекало все сильнее, нагревая его темные волосы. Голова начала слегка кружиться. «А что мне, собственно, делать дальше? Сидеть тут и гадать о цветочках? Искать ту девчонку? Или… или просто уйти? Но куда? В лес, где следы незнакомцев? В город, где меня наверняка примут за сумасшедшего или хуже?» Он не нашел ответа. Мысли путались, накатывая волнами усталости и странной апатии. Адреналин от встречи с людьми ушел, оставив после себя ватную слабость. «Об этом я не подумал…» «Что-то в сон… Клонит… Не могу… Это из-за солнца? Перегрелся?.. Или… или это *они*?» – мелькнула параноидальная мысль о лютиках, но он тут же отогнал ее. Глупости. Просто устал. Просто этот мир слишком яркий, слишком громкий, слишком… чужой. Веки налились свинцом, а тело подкосилось, словно кто-то выдернул из-под ног опору. Мир поплыл, цвета смешались в кашу. Через пару секунд он оказался плашмя, прямо по центру одного из этих «ромашек», его лицо уткнулось в прохладные стебли и сладковатый запах ромашек. Последнее, что он осознал перед тем, как тьма накрыла с головой – это ярко-желтый глаз лютика, уставившийся на него сверху.

***

— Думаешь, расчеты верны, *₽%&@? А? Даже с ошибкой… сомневаюсь, что точка *тут* свалить семь человек так, чтоб не сдохли сразу, хех. – голос звучал хрипло, с ноткой скепсиса и усталости. – Один неверный градус – и вместо контролируемого коллапса получим банальный обвал. И нас там завалит, как щенков. — Верны! Естественно верны! Я ж их десять раз перепроверил! – ответил другой, более молодой и нервный. Раздался стук костяшек пальцев по деревянному столу. – Но черт возьми… – небольшая пауза, во время которой слышалось тяжелое дыхание. – Сложно рассчитать то, с чем не сталкивался… Не знаешь ведь, как оно работает на практике… Вся работа мусором может оказаться! Месяцы! Горы пергамента! Горшки чернил! — Если хоть одна зацепка неверна… – первый голос понизился до угрожающего шепота. – Мы ж месяцами копались! Он нас прибьет! Прибьет, как назойливых мух! Ты видел его глаза, когда он в последний раз заходил? Лед. Сплошной лед. — Незаконно лезли к барьеру… Притом, через его дом! – добавил второй, и в его голосе прозвучал откровенный страх. – Это же… самоубийство вдвойне. — Он, да… кто бы еще додумался проход в тронный зал сделать через свой дом? Через лестницу? Слов нет… – первый фыркнул, но в этом звуке не было веселья, лишь горечь и отчаяние. – Гений или безумец. Или и то, и другое. А мы… мы просто пешки. Мимолётная тишина, наполненная гулким страхом и предчувствием катастрофы, прервалась шумным, яростным хлопком двери гримёрной, казалось, что дверь чуть не вылетела с петель от силы удара. В комнату, пропахшую пылью, потом и гримом, ввалился чуть потрепанный седовласый монстренок невысокого роста. Он тяжело дышал, будто только что бежал. Через пару секунд промедленний и беглой оценки ситуации внутри комнаты – разбросанных бумаг, напряженных лиц за столом – он поправил слегка сползавшие массивные солнцезащитные очки с толстыми дужками. Запыленные стекла скрывали глаза, но сами очки казались каким-то нелепым щитом в этом мрачном подземелье. Жёлтые точки, что виднелись сквозь тёмные линзы, тут же уставились на двоих монстров за столом, будто сверля их сквозь затемнение. — @#₽&%, &#₽%@*! Выход через пару минут, где вас черти носят?! – его голос, резкий и пронзительный, разрезал тяжелую атмосферу. – Приготовьтесь! Если эта постановка не взлетит… театру будет, ой как, не сладко… Поверьте мне на слово. Есть босс! — шуточно, но с явной дрожью в голосе отозвались монстры, подхватываясь к выходу из гримерной, сметая со стола бумаги с тревожными расчетами. — Что они тут понаписали то хоть… – пробормотал седовласый, мельком глянув на испещренный формулами лист, но тут же махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. Делать было нечего, процесс запущен. Внезапно пространство вокруг начало трястись, как в лихорадке. Воздух затрепетал, покрываясь видимыми глазу мерцающими трещинами, будто невидимое зеркало лопалось на куски. Одновременно начал слышаться странный, нарастающий звук, отдалено похожий на голос, но искаженный, словно проходящий сквозь толщу воды или камня – низкий гул, переходящий в визг. Казалось, сама реальность гримерной не выдерживала какого-то невыносимого напряжения. Все предметы с полок и тумб – банки с гримом, парики на болванках, кисти, пузырьки с блестками – тут же были сметены невидимой силой, разбиваясь о каменный пол с хрустом стекла и грохотом падающего дерева или разлетаясь по всей комнате, как конфетти из кошмара. Пыль взметнулась густым облаком.

***

Бенди открыл глаза, но тут же их закрыл, зажмурившись от яркого, почти горизонтального вечернего солнца, что било прямо в лицо, слепя и заливая все красным светом сквозь веки. Он все еще трясся, однако, не по своей воле. Кто-то его прямо сейчас трясёт за плечо – настойчиво, даже грубовато. Звук в ушах – тот самый жуткий гул и визг из гримерки – начал медленно ослабевать, как отходящая волна, наконец-то позволяя разобрать то, что ему говорили, то, что ему говорил человек. Голос пробивался сквозь шум, как сквозь вату. – Эй, Ээ-йй, ты в порядке, дружище? Я видел, что ты открыл глаза! Видел! Открывай давай! Голос был мужским, но высоким, детским, напряженным до визгливости, не знакомым. Бенди медленно, преодолевая остаточную слабость, ощущение полной разбитости и пульсирующую боль в висках, снова приоткрыл веки, прищурившись. Яркий свет уже не резал так больно, окрашивая мир в теплые оранжево-золотые тона заката. Над ним склонилось чужое лицо, залитое этим светом. Над ним оказалось смуглое, покрытое веснушками лицо мальчишки лет десяти, не меньше. Густые, темные брови были сведены к переносице от беспокойства. Стоило ему заметить осознанный, хоть и мутный взгляд Бенди, его лицо тут же осветилось широкой, обезоруживающей улыбкой, обнажив слегка неровные зубы. Остатки страха, еще секунду назад мелькавшие в его больших карих глазах, уступили место живому интересу и какому-то азарту, будто он нашел на поле необычный камень или потерянную игрушку. Мальчишка был одет довольно странно по меркам Бенди, что-то похожее на манер дикого Востока подземелья, где он, много лет назад, давал пару концертов – смесь практичности и какой-то наивной пестроты. Мальчик носил короткое зеленое пончо из грубой ткани, бордово-коричневые холщовые штаны, заправленные в гетры, и такую же потертую футболку песочного цвета, на ногах у него были плетеные сандали зеленоватого оттенка, видно, что они были довольно старыми, но крепкими. На голове – стоптанная кепка с небольшим козырьком. На руке у него был красный браслет, что представлял из себя обычную красную веревочку и какую-то странную деревянную рыбку, грубо вырезанную, из которой эта веревочка и шла, будто рыба плыла по запястью. На плече же у него находилась... Крыса? Хомяк? Мышь? Не понятно, но маленькое пушистое существо серо-коричневого окраса, что крепко своими крошечными когтями вцепилась в ткань пончо, чтобы ее импульсивный хозяин не скинул с ее места при своих резких движениях. Ее черные бусинки-глазки с любопытством разглядывали Бенди. Бенди медленно сел, потирая виски, чувствуя, как под пальцами пульсирует боль. Голова кружилась, а в ушах ещё стоял тот странный звон, смешиваясь с тишиной поля и щебетом вечерних птиц где-то вдали. Он ощущал вкус пыльцы на губах и жесткие стебли под собой. — Ты... кто? — хрипло спросил он, разглядывая мальчишку, пытаясь собрать мысли в кучу. Где он? Как долго лежал? Голос звучал чужим, пересохшим. — Я? — тот засмеялся, отскочив на шаг назад, но не теряя бодрости, будто включился на полную мощность. — Я — Бруно! А это — Пьеро! — Он ткнул пальцем в животинку на плече. Тот фыркнул, недовольно надулся и укрылся в складках его пончо, оставив снаружи только любопытный нос. — И что ты тут делаешь? — Бенди огляделся, отводя руку от лица. Поле ромашек, странные круги из лютиков... Всё на месте. Только теперь солнце клонилось к закату, окрашивая всё в золотисто-красные тона, а тени стали длинными и таинственными. Его собственная тень легла на круг, в центре которого он лежал. — Я? — Бруно скрестил руки на груди, пытаясь выглядеть важным. — Я тут живу! А ты? Ты вообще кто? Ты выглядишь... странно. И одежда какая-то... темная. И спал ты прямо на цветах! – Он сделал укоризненное лицо, но в глазах все так же прыгали искорки любопытства. Бенди нахмурился, стараясь не показать нарастающую тревогу. "Живёт тут? В этом лесу? Но это же..." - Живешь? В этом лесу что ли? - наклонив голову на бок спросил демоненок, пытаясь звучать просто заинтересованно, а не настороженно. - ну не тут конечно же! Рядом, в приюте! – Бруно махнул рукой куда-то в сторону, за поле, к темнеющей линии леса. – Тут я просто... прогуливался, да точно, прогуливался! – Он вдруг замолчал, как бы соображая, не сказал ли лишнего, но тут же продолжил с прежним напором: – ...а ты где живешь? Почему ты один и почему ты спал здесь? И почему ты весь... мятный? – Он прищурился, внимательно разглядывая кожу Бенди на открытом запястье. Немного потерев голову, чернильный демон обдумывал лавину вопросов и последнюю ремарку. "Мятный? Чернила под солнцем... Дурной знак. Надо быть осторожнее." Сердце забилось чаще. – Я... – Бенди сделал самое жалкое, растерянное лицо, какое смог, опустив взгляд на свои руки, будто видя их впервые. – Не помню... где живу. Помню только... имя? Бенджамин... – Он замолчал, затем добавил шепотом, в котором дрожала не притворная, а самая настоящая, глубинная боль веков заточения и пустоты: – Огонь... Помню огонь. Много огня. Крики... Потом... темнота. Всегда темнота. Проснулся... здесь. Он поднял глаза на Бруно, в них была искренняя, животная растерянность существа, выброшенного в чужой, враждебный мир, залитый непонятным, ослепительным светом. Он позволил капле настоящего страха блеснуть в глубине зрачков. "Поверит? Ребенок... Должен поверить." Бруно замер. Его детское лицо отразило целую гамму эмоций: сначала испуг от услышанного, затем волна острого, почти физического сочувствия, и наконец – всепоглощающее любопытство к этой ходячей тайне. Его улыбка исчезла, губы слегка приоткрылись. – Ого... – прошептал он, и в этом слове было больше, чем просто удивление. – То есть ты... потерялся? Совсем? И ничего не помнишь? – Он неосознанно шагнул ближе, забыв про осторожность, привлеченный магнитом чужой беды. Пьеро на его плече забеспокоился, учуяв напряжение Бенди и перемену в тоне хозяина. Зверек вылез из укрытия и замер, насторожив уши. – Ни мамы, ни папы? Ни дома?

"А кого мне, собственно, помнить? Бездушную машину из шестерёнок? Ту фиолетово-красную душу, тело владельца которой я даже не видел? Жидкие чернила, которые можно считать моим 'отцом'? Много чести — я им уже песню посвятил."

Бенди опустил взгляд, позволяя тени от ресниц скрыть мерцание чернил в его глазах и тот всплеск горькой иронии, что мелькнул в них. Он сделал паузу, будто с трудом подбирая слова, сжимая пальцы в кулаки, чтобы скрыть их легкую дрожь, и тихо произнес: — Никого... Его голос прозвучал так, словно это признание вырвалось из самой глубины – не притворное, а настоящее, выстраданное. Он даже слегка сжал пальцы, будто пытаясь ухватиться за что-то неуловимое, за обрывки воспоминаний, которые не желали возвращаться, оставляя лишь холодную пустоту и запах гари. Бруно замер. Его дыхание участилось, а карие глаза расширились, отражая целую бурю эмоций. Сначала в них мелькнул испуг – ведь перед ним был не просто потерявшийся человек, а кто-то, у кого не осталось вообще ничего. Ни прошлого, ни корней. Затем пришло сочувствие – острое, детское, не знающее полумер, способное раствориться в чужой боли. И наконец – любопытство, то самое, что заставляло его залезать туда, куда не стоило, и задавать вопросы, на которые взрослые лишь качали головой. Но сейчас любопытство было приглушено шоком. — Это... так грустно... — прошептал он, и голос его дрогнул, став тонким и беззащитным. Он не просто произнес эти слова – они вырвались наружу вместе с предательским всхлипом. Его маленькие пальцы сжались в кулачки, а губы задрожали. По щеке скатилась первая слезинка, оставив блестящий след на смуглой коже. — Одно дело... — *всхлип* - ... не знать их... *всхлип* но совсем другое — забыть... – Он вытер лицо рукавом пончо, но слезы текли снова, тихие и горькие, от осознания чужой, невообразимой потери. Пьеро, почуяв перемену в настроении хозяина, тут же зашевелился, забеспокоился. Крошечные коготки крепче вцепились в ткань, и мышонок выбрался наружу, устроившись прямо у Бруно на плече. Он тыкался холодным, влажным носиком в щеку мальчика, в уголок глаза, словно пытаясь стереть наворачивающиеся слезы, издавая тихие, успокаивающие писки. Его черные бусинки-глазки беспокойно метались между Бенди и хозяином, будто оценивая, кто из них сейчас больше нуждается в утешении, а потом он снова тыкался носиком в Бруно, настойчиво и нежно. А Бенди... Бенди наблюдал за этой сценой, и в его взгляде, помимо привычной маски растерянности и боли, мелькнуло что-то новое, неожиданное – что-то теплое и почти человеческое, похожее на удивление и даже легкую растерянность перед такой искренней, бурной реакцией на его ложь. Он не ожидал детских слез. Отлично, вот добавленный текст, сохраняющий финальный акцент на эмоциях и не продолжающий сюжет: Бенди замер, наблюдая, как слезы катятся по смуглым щекам мальчишки, оставляя блестящие дорожки. Искренность этой боли, такой непосредственной и чистой, обожгла его сильнее, чем любое солнце. Он привык к страху, к ненависти, к расчетливой жестокости Подземелья. К слезам отчаяния или ярости. Но эти слезы... они были за него. За вымышленную потерю, за пустоту, которую он сам нарисовал как щит. В его собственной груди, под слоем чернил и вечной осторожности, что-то дрогнуло – неловкое, теплое и совершенно незнакомое, похожее на стыд. Он видел, как напряглись тонкие плечи Бруно под грубой тканью пончо, как его маленькие кулачки бессильно сжались. Слышал прерывистые, тихие всхлипы, которые мальчик пытался заглушить, закусывая губу. Видел, как Пьеро, этот крошечный серый комочек, отчаянно старался утешить, тыкаясь носиком, пища что-то тонкое и жалобное, его бусинки-глазки полные беспомощной тревоги за хозяина. Вечерний воздух, напоенный медовым запахом увядающих ромашек и пылью дороги, казалось, сгустился вокруг этого маленького островка детского горя. Бенди не знал, что делать. Его привычные маски – ярость, сарказм, притворная слабость – здесь были бесполезны. Он мог лишь сидеть на жестких стеблях, в центре странного цветочного круга, ощущая холод земли сквозь ткань, и смотреть. Смотреть, как закатное солнце, пробиваясь сквозь листву дальнего леса, клало длинные, косые тени от стеблей, превращая поле в таинственный лабиринт света и тьмы. Тени его и Бруно, искаженные и вытянутые, почти сливались у его ног. Тишина, нарушаемая только всхлипами мальчика и писком Пьеро, далеким карканьем вороны и шелестом ветра в траве, обволакивала их, делая этот миг бесконечно долгим и невероятно хрупким. Впервые за долгое время Бенди чувствовал себя не охотником или жертвой, а просто незваным свидетелем чего-то чистого и настоящего, чего он сам давно утратил или, возможно, никогда и не имел.