Одна забытая история

— Вот ты где! — проговорил Бруно, выглядывая из двери в библиотеку — опять в пианино копаешься? Не надоело? — — Н-нет не надоело — спокойно проговорил Бенди натягивая струну на место — скоро закончу, осталось немного, совсем капельку-у Но он перестарался, тоненькая струна оборвалась, издав раздражающий звук. дзынь У Бенди из-за этого дернулся глаз, он потянулся за новой-старой струной, заменяя лопнувшую. — Ой-ой-ой, прости, что отвлек! Там это… Это самое… Обед скоро! Элиза сказала мне всех предупредить, ты это… Не опаздывай… Или я съем твою порцию — закончив фразу Бруно с усмешкой покинул библиотеку оставляя Бенди в блаженном одиночестве мира книг и пыли Тишину библиотеки нарушало лишь мерное тиканье старых часов да едва слышный шелест страниц в дальних стеллажах. Бенди стоял над раскрытым пианино, как хирург над почти спасенным пациентом. 96%. Цифра горела в его сознании. Осталось совсем чуть-чуть. Одна струна. Последняя, самая капризная басовая струна в самом низу. Он вытер ладони о пыльные брюки, оставив серые разводы. Коробка со струнами была почти пуста — только один толстый, туго свернутый виток старой меди лежал на дне, похожий на спящую змею. Бенди бережно извлек его. Металл был холодным и упрямым на ощупь. Сейчас главное — не торопиться. Он повторял это про себя, как мантру. Пальцы, знакомые с каждым винтом, каждым штифтом инструмента, действовали почти автоматически, но с предельной осторожностью. Пропустить конец через лабиринт отверстий и крючков, завести петлю под колок… Все это он проделал сотни раз, но сейчас каждая манипуляция казалась решающей. Колок, старый и потертый, скрипнул, когда он вставил ключ. Началось натяжение. Медленно. Очень медленно. Толстая струна неохотно отзывалась глухим, низким гулом. Бенди прислушивался к каждому звуку, к каждому микродвижению металла. Он чувствовал сопротивление в рукоятке ключа, словно струна боролась с ним. Капля пота снова выступила на лбу. Он знал этот предел упругости — тот самый момент, когда сталь готова сдаться или сломаться. Оборот ключа. Еще пол-оборота. Гул становился чище, глубже, обретая форму ноты. Он видел, как струна напряглась, превратившись из вялой петли в туго натянутую линию. 97%… 98%… Мышцы его предплечья дрожали от усилия и концентрации. Он видел отражение своего напряженного лица в полированной черной лакированной поверхности рамы пианино. Почти… Почти… Еще микроскопический поворот ключа. Струна запела. Настоящим, полным, вибрирующим басом. Звук заполнил тишину библиотеки, заставив дребезжать пыль на ближайших полках. Бенди замер, боясь пошевелиться, боясь, что звук сорвется. Но нота держалась — чистая, мощная, фундаментальная. Он осторожно вынул ключ из колка. Рука дрожала. 99%. Осталось только настроить ее в унисон с остальными, довести до идеальной высоты. Он наклонился к клавишам, его палец завис над глубокой черной клавишей. Еще один вдох. Еще одно прикосновение к ключу. Совсем крошечная подстройка. Мир сузился до вибрации струны, биения собственного сердца и чистоты одного-единственного звука. Он едва слышал собственное дыхание, полностью слившись с инструментом, ощущая каждой клеткой его оживающую душу. Казалось, еще мгновение — и все встанет на свои места, замкнется, завершится. Терпение и точность, только они сейчас имели значение. Никаких рывков, только плавное, невесомое движение запястья, передающее тончайшее усилие упрямому металлу. Он уже почти чувствовал ту совершенную гармонию, к которой стремился, когда… «Осталось лишь прибрать и все… Наконец-то! " Мысль о завершении, о долгожданном моменте, когда крышка закроется навсегда, едва мелькнула в его сознании. Но в этот самый миг, словно насмехаясь над его сосредоточенностью, Бенди уловил еле слышимый, но отчетливый звук. Тот самый колокольчик — маленький, серебристый, которым Элиза зазывала детей к столу, словно стадо послушных барашков. Звонок был далеким, приглушенным стенами, но он прозвучал как гром среди ясного неба в его погруженном в работу мире. Обед уже начался?.. Уверенность мгновенно сменилась легкой паникой. Он оторвался от клавиатуры, взгляд метнулся к высоким окнам, залитым дневным светом. Да, солнце стояло уже высоко. Время утекло незаметно, как всегда в этом царстве тишины и пыльных фолиантов. За дверью библиотеки, сначала глухо, а потом все явственнее, послышался нарастающий гул. Не просто тихонький топот, а настоящий грохот десятков детских ножек, несущихся наперегонки по коридорам в сторону столовой — топот маленьких сапожек, туфелек и босых пяток, смех и перекрикивания. Шум жизни, грубо ворвавшийся в его святилище. И этот шум стремительно приближался. Бенди инстинктивно потянулся к ключу для последней микро-настройки, но рука замерла в воздухе. Дверь распахнулась с легким скрипом. На пороге, запыхавшаяся, с развевающимися темными прядями волос, стояла Лина. Она была завсегдатаем этой тихой комнаты, знала каждую щель в паркете и каждый скрипучий стеллаж. Сейчас ее глаза, обычно задумчивые за книгой, широко распахнулись от срочности поручения. — Бенджамин! — выпалила она, едва переводя дух. — Обед начался, пошли быстрее! Меня Бруно отправил, он уже тянулся к твоей порции! Прямо так и сказал: «Скажи этому копателю, что его суп остывает, а я не намерен ждать вечность!» Бежим! Тонкий металлический ключ выскользнул из его мокрых от пота перчатках, глухо звякнув о деревянный пол. Бенди резко обернулся. Лина, щеки раскрасневшиеся от бега, смотрела на него с нетерпением, порог библиотеки казался линией, отделяющей тишину от коридорного гама. — Сейчас! — выдохнул он, голос звучал хрипло от долгого молчания. — Буквально мгновение! Взгляд его метнулся к клавишам, к той самой, глубокой черной. До совершенного строя оставалась микроскопическая поправка. Он слышал ее, этот едва уловимый диссонанс. Рука сама потянулась вниз. Пальцы нащупали холодный металл ключа. Мысль о Бруно, возможно уже разглядывающем его тарелку, вызвала лишь легкое раздражение. Суп! Какая ерунда по сравнению с годами молчания этого инструмента. Но оставить работу почти завершенной? Нет. Совсем чуть-чуть… Он впился ключом в колок. Толстая басовая струна напряглась. Бенди прикусил губу. Не время для идеала, но и не для халтуры. Одно точное, хоть и поспешное движение запястья — едва слышный скрип колка, тончайшее изменение вибрации воздуха. Не абсолютная чистота. Но терпимо. Достаточно, чтобы не позориться перед самим собой. — Бенджамин! — Лина топнула ножкой. — Он сказал «прямо сейчас»! — Иду! — Бенди выдернул ключ, бросил его на крышку пианино. Закрывать инструмент времени не было. Черное нутро с натянутыми струнами осталось открытым. Он лишь смахнул ладонью самые заметные опилки с клавиш, оставив серые разводы на белой слоновой (?) кости. Резкий поворот — и он зашагал к двери, где ждала Лина. Его пыльные брюки шуршали в такт шагам. В ушах еще стоял гул той последней струны — чуть жестковатый, не идеально слившийся с другими, но… живой. И далекий, навязчивый звон колокольчика Элизы уже казался не столько угрозой голода, сколько досадным фоном. Блаженное одиночество осталось позади, сменившись грохотом коридора. Он толкнул тяжелую дверь, и какофония детских голосов, смеха и звяканья ложек обрушилась на него. Бенди бросил последний взгляд на темный проем библиотеки, где ждало его почти воскресшее дитя, и шагнул в шум, мысленно прикидывая, сколько минут займет финальная настройка после обеда. Главное было сделано. Остальное — дело техники и терпения. А Бруно… пусть ест его суп. Плата за минуту покоя перед завершающим аккордом. Они шли по коридору быстрым шагом, вровень друг другу. Неожиданно, Лина начала разговор с ним, чуть замедляя темп, что бы нормально говорить. — Бенджамин, а как тебя вообще Бруно нашёл? Ты как с луны свалился… Ну или из истории средних веков?.. — спросила девочка, в ее голосе проскользнула мелкая ирония. — Хах, если бы я знал… Если бы я знал… Я помню как оказался на поляне с лютиками, было жарко и я потерял сознание, очнулся под вечер с когда эта бестия в зеленом пончо меня трясла… Именно так и познакомились? — он сделал небольшую паузу — А насчет истории средних веков… Ты это решила из-за моего костюма и очень бледной кожи? Они шагали по гулкому коридору, запах воска и старых досок сменился нарастающим ароматом супа и хлеба. Шум детских голосов уже бил в уши, как волна. Лина чуть отстала, подстраивая шаг. Ее вопрос о его появлении повис в воздухе, смешиваясь с эхом их шагов и грохотом из столовой. «Ну, если быть честной, то да,» — чуть засмеявшись, ответила Лина на его вопрос о костюме. — «Ты выглядишь как типичный аристократ той эпохи. Тебе бы еще шляпу и трость с моноклем — не отличить было бы от какого-нибудь английского лорда!» Бенди остановился на секунду, его бледное лицо приняло самое напыщенное выражение, какое только мог изобразить подросток. Он выпрямился, подбородок кверху, и изобразил величественный жест рукой: «Я есмь аристократъ, потомокъ древняго рода! Узрѣвший брешь въ ткани временъ, что простымъ смертнымъ не снилась! Склони кольна предъ мощью моей, дева разумная!..» — но не выдержал и фыркнул, а потом заливисто рассмеялся, его серьезность растворилась в смешке. — «Пххааха! Ладно, ладно, хватит!» Лина тоже фыркнула и подтолкнула его в плечо: «Ну ты и видок, «лорд» Лютиковый! Бежим, а то твой суп съест настоящий варвар!» Она кивнула в сторону столовой, откуда доносился особенно громкий и довольный голос Бруно. Их смех, легкий и недолгий, еще звенел в коридоре, когда они впопыхах направились к шуму и запаху обеда, оставив позади тишину библиотеки и почти ожившее пианино. Дверь столовой захлопнулась за ними, впустив волну тепла, пара и гвалта. Бруно, сидевший напротив входа с ложкой наготове и двумя мисками перед собой, встретил их театральным вздохом, подперев щеку кулаком. Его глаза, однако, предательски блестели. — Эх, вы уже пришли… — протянул он, нарочито грустно качая головой. Ложка в его руке безнадежно опустилась в почти пустую миску. — А я уж так намеревался… Так искренне собирался успокаивать ваши бедные, одинокие порции. Утешать их в ваше отсутствие. Но нет! — Он махнул ложкой, словно отгоняя несбывшиеся мечты. — Вы все испортили. Эх… — Он еле сдерживал широкую ухмылку, уголки губ предательски подрагивали. Лина тут же фыркнула, указывая пальцем на его почти пустую миску и полную, стоящую рядом: — «Утешать»? Это ты называешь утешением? Смотри, от своей-то «грусти» уже только блеск на дне остался! А нашу он, видите ли, «утешить» хотел! Прямо как лис курочек утешает! Бенди, с облегчением опускаясь на стул напротив Бруно, лишь покачал головой. Пар от его миски приятно щекотал лицо после прохлады библиотеки. В ушах еще слабо звенела та самая басовая струна — чуть жестковатая, но живая. — Утешение в твоем исполнении, Бруно, — сказал он сухо, но беззлобно, беря ложку, — больше похоже на безжалостную конфискацию. Спасибо, что хотя бы пытался сдержать свои… благотворительные порывы. — Он кивнул на нетронутую миску. — И дал ей шанс остыть до приемлемой температуры. Без твоего «сочувствия». Бруно наконец не выдержал и рассмеялся, его притворная скорбь развеялась как дым. — Ладно, ладно, признаюсь! Искушение было велико! — Он похлопал себя по животу. — Но я же джентльмен! В глубине души. Иногда. Когда очень постараюсь. — Он снова потянулся к своей пустой миске, выскребая последние капли ложкой с преувеличенным энтузиазмом. — Так что ешьте, пока горячо, «лорд» Лютиковый и его юная защитница! А я… — он чмокнул губами, — пойду за добавкой. Настоящее утешение после несостоявшейся благотворительности! — Он нас слышал? — спросил шепотом Бенди. — у Бруно есть небольшая особенность, из-за которой его считают странным. Он иногда знает, что говорят за его спиной, а иногда и события предсказывает! — проговорила Лина смотря в спину «зеленого актера» Бруно замер на полпути к раздаче. Его спина в зеленом пончо вдруг напряглась. Он повернул голову — не всем корпусом, а резко, по-мальчишечьи. И бросил на них взгляд. Он явно пытался сделать его строгим, даже грозным, как у взрослых, но получилось… жутковато. Глаза были слишком широко открыты, брови неестественно сведены, а уголки губ подрагивали, будто сдерживали смех или гримасу. Это был не взгляд, а карикатура на взгляд, странная и немного нелепая маска, за которой явно пряталось что-то другое. — Да, ты права, Лина! — крикнул он через несколько минут, подходя к столу с новой полной миской супа. Он плюхнулся на стул, пытаясь изобразить беззаботность, но движения были резковаты. — Надо говорить потише, ха-ха! Я ведь всё слышу! Как летучая мышь! Или… или как сыч! — Он нарочито громко хохотнул, закатывая глаза, явно пытаясь разрядить ситуацию, превратить всё в шутку. В клоунаду. Но Бенди, демон, что разыгрывал щас свою огромную пьесу, почувствовал фальшь сразу. Она висела в воздухе, как пыль после удара птицы. Он не шевельнулся, лишь его взгляд, обычно рассеянный или погруженный в свои мысли, стал острым, как шило. Он наблюдал за Бруно из-под чуть опущенных век, не привлекая внимания. Этот смех, эта натянутая веселость… Это была ложь. Грубая замазка, которой Бруно пытался заделать трещину в своем обычном балагурстве. Он не договаривал. Он что-то знал и боялся этого. Бруно, чувствуя этот невидимый, но тяжелый взгляд, вдруг нервно отвел глаза. Его взгляд метнулся к высокому окну с распахнутой форточкой — туда, где только что… Тук! Громкий, резкий стук о стекло заставил вздрогнуть половину столовой. В следующее мгновение в распахнутую форточку, сбившись с пути, ворвалась маленькая, перепуганная птичка — синица или воробей. Она метнулась под потолок, чирикая отчаянно, создавая хаос крошечными крыльями, обронила перышко, которое медленно опустилось на чей-то хлеб, и так же стремительно выпорхнула обратно в дневной свет. Дети ахнули, засмеялись, указали пальцами. — Ого! Гостья! — кто-то крикнул. Но Бенди не смотрел на птицу. Он смотрел на Бруно. Тот уже смотрел на окно. Не с удивлением, а с… ожиданием? С мгновенным осознанием? Как будто этот стук, этот влет и вылет были не неожиданностью, а лишь подтверждением чего-то уже известного. В его глазах на долю секунды мелькнуло не детское любопытство, а что-то глубже — усталое понимание, быстро прикрытое привычной маской шалопая. — Видал?! — Бруно обернулся к столу, снова широко улыбаясь, но его голос звучал чуть выше обычного. — Вот это вход! Настоящий цирк! Надо Элизе сказать, чтоб ставила ловушки для таких наглецов! — Он шумно принялся за суп, громко причмокивая, стараясь заполнить неловкую паузу, возникшую после его странного взгляда и этого «предвиденного» хаоса. Лина хихикнула, отвлекшись на перышко. А Бенди медленно опустил ложку. Он не видел будущее. Он видел металл, пыль, точность. Но сейчас он видел другое — ложь и страх в глазах мальчишки в зеленом пончо. И это «маленькое, но досадное» предсказание Бруно обрело новый, куда более тревожный оттенок. Что еще этот «зеленый пророк» знал или предвидел? И почему он так отчаянно пытался это скрыть за клоунской улыбкой? Доев суп, Бенди встал из-за стола. — я пойду, пожалуй, там немного осталось, возможно вечером уже можно будет играть! Дверь столовой захлопнулась за Бенди. Шум и запах еды остались позади. Он почти бежал по тихому коридору обратно в библиотеку. Сердце стучало — оставалось совсем чуть-чуть. Тот басовый звук из пианино все еще стоял в ушах, но с едва заметной неровностью. Нужно подтянуть чуть-чуть. Библиотека встретила его знакомой тишиной и запахом старых книг. Пианино ждало, черное и открытое. Пыль легла на клавиши за время обеда. Бенди смахнул ее рукавом, схватил ключ, лежавший на крышке. Он нажал ту самую черную клавишу. Звук был сильным, глубоким, но… чуть не таким, как нужно. Как фальшивая нота в песне. Бенди вставил ключ в колок. Повернул его еле-еле. Прислушался. Еще крошечный поворот. И вот оно! Звук стал ровным, чистым, слился с тишиной комнаты. Бенди вынул ключ. Дрожь в руке была от радости. *Готово! * Он потянулся к тяжелой крышке пианино, чтобы закрыть его. Пальцы коснулись гладкого дерева… Щелк. Тихий звук у двери. Бенди обернулся. В дверях стоял Бруно. Не шумел, не кривлялся. Просто стоял, прислонившись к косяку, его зеленое пончо казалось темным в полумраке. Лицо было необычно серьезным. Он смотрел прямо на Бенди. И в его взгляде было что-то… слишком понимающее. — Настроил? — спросил Бруно тихо. Голос звучал не по-детски глубоко. Не «получилось?», а просто: «Настроил?» Будто он ждал этого. Будто знал. Радость Бенди померкла. Его сменило настороженное чувство. Этот Бруно… не тот, что в столовой. Или это тот самый, который прячется за шумом? — Да, — коротко ответил Бенди, не отводя глаз. — Настроил. Теперь можно закрывать. Он снова потянулся к крышке, но Бруно не уходил. Он смотрел. И в его глазах мелькнуло что-то похожее на… удовлетворение? Как будто он что-то себе доказал. — Отлично, — сказал Бруно, и его голос снова стал обычным, чуть насмешливым, но что-то в нем осталось. — Значит, скоро будет концерт? А то тут скучно, как в музее. — Он шагнул в комнату, оглядывая полки с книгами, но его взгляд все равно скользнул к пианино, к открытому нутру со струнами. Бенди медленно опустил крышку пианино. Дерево мягко щелкнуло, скрыв годами накопленную пыль и блеск металла. Звук был финальным, как точка в предложении. — Концерт? — Бенди провел ладонью по гладкой черной поверхности, чувствуя удовлетворение. — Может быть. Сначала нужно проверить все клавиши, убедиться, что ничего не дребезжит. Это займет время. Бруно, который уже устроился на краю соседнего стола, болтая ногами, фыркнул: — Время? Пфф! Ты про него как про сокровище! «Займет время»! — Он передразнил Бенди, корча серьёзную рожу. — Ага, а я вот знаю, что самое страшное тут не время! — Он вдруг соскользнул со стола и подкрался к пианино на цыпочках, изображая ужас. Его глаза стали огромными, а голос снизился до шепота: — Это ПРИВЕДЕНИЕ! Да-да! Старый Призрак Пианиста! Он бродит тут по ночам и… — Бруно резко щелкнул пальцами перед самым носом Бенди, — …ищет свои потерянные ноты! Бууу! Он залился своим обычным заливистым смехом, прыгая на месте от восторга собственной «страшилки». Бенди только вздохнул и слегка отодвинулся. — Очень смешно, Бруно. Привидение. Конечно. И, наверное, оно же все струны порвало? — Ага! — Бруно с готовностью кивнул, все еще хихикая. — Злое приведение! Оно не любит, когда кто-то лучше него играет! Так что… — он снова сделал серьезное лицо, но глаза весело блестели, — …будь осторожен, а то ночью придет и… твои ноты спрячет! Или струну порвет! Опять! Он не удержался и снова засмеялся, видимо, представив эту картину. — Спасибо за предупреждение, — сухо сказал Бенди, хотя уголки его губ дрогнули. — Я учту. А теперь иди уже, философ и охотник за привидениями. Дай мне клавиши проверить. — Ладно, ладно, не гони! — Бруно отпрыгнул к двери, все еще посмеиваясь. — Иду искать Лину! Может, она знает, как от призраков спастись! — И он выскочил в коридор, его веселый топот быстро затих. Бенди остался один. Он покачал головой, глядя на закрытую дверь.

«Привидение…»

Он усмехнулся про себя.

«Глупости, я бы его давно заметил.

Такое иногда случалось, люди становились приведениями, однако, видеть их могли лишь монстры… Жаль их»

Пианино стояло перед ним, черное, отполированное, молчаливое. Оно было настроено. Оно было готово играть. И никакие глупые страшилки Бруно не могли испортить ему радость от этого. Он осторожно поднял крышку над клавиатурой. Пора было слушать, как оно поет. Он опустился за инструмент, пробежался пальцами по клавишам — знакомый гул отозвался в костях, эхо подземных лет. Вдох. И руки взлетели, легкие и быстрые, как крошечные танцовщицы в немом балете над черно-белым полем. Люди стягивались к звуку, заполняя комнату. Взгляды — любопытные, не скрываемые — впивались в новичка, этого, казалось бы, тихого парня. Они изучали каждый взмах, каждый прыжок пальцев, пытаясь понять нечеловеческую скорость, грацию, точность. Дети ждали всего. Кроме его слов:

Жил в пустоте

Совсем один

И был пятном

Как на холсте

Но красок быстрый водопад

Окрасил всё вокруг подряд

Вернулись чувства и я начал замечать

Как авторы своих идей

Мир начинают оживлять

Теперь есть смысл — моя жизнь:

Беречь творения богов

Что создают волшебной кистью

Царство сказок и Цветов

Вдруг закончатся флаконы?

Без эмоций буду снова

Но себе даю я слово:

Что не допущу такого!

Бесконечные чернила

Пробиваются рекой

Заключается вся сила

На палитре радужной

Так люблю миров пейзаж

И красивый небосвод

Всю использую гуашь

Что лишь счастье принесёт

Каждый новенький эскиз —

Проявление себя

Не стесняйся — и твори

Ведь исполнится мечта!

Подключи воображенье

Коль мечтаешь о заре

Воплотится то мгновенье

Что представишь в голове

Как художник дам творцу

Полезный, дружеский совет:

Услышав музу ты свою —

Не упусти сей яркий свет!

Пусть эмоции мои

Исчерпают свой запас —

Я продолжу защищать

Мироздания рассказ

Красный — злобой запылал

Жёлтый — радость даровал

Синий — страх и непрьязнь

Розовый — пробудит страсть

Цвет зелёный — отвращенье

С голубым придёт печаль

Фиолетовый — стыдливый

Белый будет чувствам край

Акрилы разные в руках —

Всё заискрится в чудесах!

Не бойся! Так, давай скорей —

Войдём в любую из дверей

Открой глаза и насладись

Как стало ярче — присмотрись

Пусть не понять, зачем мы здесь

Но этот миг — бесценен весь

Порой мне хочется сказать:

«не должен был существовать»

Я думал, что зашёл в тупик

Но разум мне сказал:

«ты зря поник!»

Повсюду замешались разные цвета

Бушует ярость, как волна

Что рвётся быстро на врага

Во мне нет страха — лишь отвага!

Нужен творческий поход

В борьбе за истину свою

Лишь сильный на гору взойдёт!

Разбиваешь диорамы

Думая, что победишь…

Миллионам из созданий —

Как всё это объяснишь?

Не всесильная ошибка —

Одержимость движет ей

Но во всей мультивселенной

Есть и те, кто пострашней

Мы — все части галереи

И у каждого — свой путь

В океане акварели

Будешь долго ты тонуть

Очень жаль, что не могу

Твою ярость усмирить

Если нужен враг по силам —

Я способен монстром быть

По просторам рассекая —

Нету здесь конца и края

Каждый мир — частичка кода

Разная у всех дорога

Пыли мелкие частицы —

Разлетаются страницы

Нити портят все старания

Сея хаос и терзания

Каждый держит свою цель —

Победить эту дуэль

Застрявши в белой пустоте —

Поймёшь ли ты

Как было раньше мне?

Уйдёт творец — придёт другой

И в этом — смысл бытия

Пытаясь изменить устой

Ты не меняешь ни черта

Сколько душ погибло

Пока шла эта война…

Но в итоге никому

Победа не дана

Не закончится сраженье —

Так обиды унесём

Для тебя есть продолжение:

Как закончить это всё

Разрушенью и созданью

Мы навек поставим крест

По рукам — давай забудем

Боль, страдания, месть

(окажи мне честь. . .)

Последний аккорд повис в воздухе, дрожа и растворяясь в тишине библиотечных сводов. Палец музыканта замер над клавишей, закончив танец. И тогда — одинокий хлопок, робкий, как первая капля дождя. За ним другой, третий, и вот уже гул аплодисментов, словно прилив, накрыл зал, отражаясь от древних фолиантов и мраморных колонн. Улыбка тронула губы артиста, он готовился поклониться… Раздался сухой, жуткий треск, будто ломалась кость самого здания. Пол под пианином и стулом музыканта внезапно прогнулся, обнажив зияющую темноту. В одно мгновение — инструмент, музыкант, последний отзвук аплодисментов — все бесшумно рухнуло вниз, поглощенные внезапно разверзшейся бездной. Пыль взметнулась кверху, медленно оседая на опустевшее место. Там, где только что ликовала музыка и человек, ее создавший, зияла непроглядная чернота. Аплодисменты оборвались на полуслове, сменившись гнетущим, всепоглощающим молчанием. Пустота смотрела на ошеломленных зрителей.