Одна забытая история

Глава 4

Бенди тихо вздохнул, наблюдая за тем, как первые утренние лучи пробиваются сквозь пыльное окно спальни. В воздухе, чуть в стороне от его кровати, колыхался полупрозрачный силуэт. Сенджи, долго летать тут будешь? — мысленно окликнул он брата, не шевеля губами. Прозрачные очертания сгустились, и перед его внутренним взором возник знакомый, размытый лик с игривым, вечно улыбчивым выражением. А что мне ещё делать, Бенджи? ~ — прозвучал в его сознании лёгкий, словно ветерок, голос. — Считать пылинки на потолке? Повидать мир? — настойчивее подумал Бенди, мысленно глядя на призрачный образ. — Облететь окрестности. Ты ко мне вроде как не привязан цепью. Я тебя не видел, когда мы ходили за яблоками. Силуэт Сенджи качнулся, как маятник. Да, не привязан, — согласился он, и в его «голосе» мелькнула задумчивая нотка. — Но как я могу оставить своего братика? ~ Одного в этом шумном человеческом муравейнике. Ты же, если что, в раковину свою чернильную спрячешься и сто лет не вылезешь. Бенди мысленно поморщился, но не стал спорить. В словах брата была горькая правда. Это не твоя забота, — попытался он быть твёрдым. — Ты свободен. По-настоящему. Впервые. Может, стоит этим воспользоваться? Увидеть то, о чём мы только читали. Наступила короткая пауза. Призрачная форма Сенджи словно стала чуть чётче, насыщеннее. А что я там увижу без тебя, Бенджи? — прозвучал тихий, почти невесомый вопрос. — Океан будет просто большой водой. Горы — кучей камней. Красота… она имеет смысл, только если есть, кому о ней рассказать. Кто поймёт. В этих словах не было упрёка, лишь простая, печальная констатация. Они были двумя половинками одного целого, слишком долго существовавшими в симбиозе, чтобы легко его разорвать. Бенди закрыл глаза, чувствуя, как по его внутренней, чернильной сути пробегает слабая дрожь — эхо той связи, что связывала их. Хорошо, — мысленно выдохнул он, сдаваясь. — Но… если захочешь… просто полететь… не спрашивай разрешения. Ладно? Призрачный образ мягко колыхнулся, словно от дуновения. Ладно, ладно, зануда, — послышалось в ответ, и прежняя лёгкость вернулась в тон. — Тогда я пойду… посчитаю пылинки на люстре в столовой. Интересно, их там больше, чем в библиотеке? ~ И прежде чем Бенди успел что-то «сказать», присутствие растаяло, оставив после себя лишь ощущение лёгкой, прохладной пустоты и тихое, невысказанное чувство вины за то, что однажды давно лишил брата чего-то большего, чем вечное парение в четырёх стенах — будь то подземных или этих, приютских. За комнатой послышались шаги, дверь открылась с тихим скрипом. В проеме появилась фигура Элизы, что окинула комнату взглядом, остановившись на вздрогнувшем Бенди. Элиза не сказала ни слова, просто стояла в дверях, и её молчаливый, оценивающий взгляд был красноречивее любого вопроса. Она видела, что он не спит, что глаза его открыты и смотрят на неё с легким испугом. Бенди почувствовал, как под этим взглядом его собственное, чернильное нутро съёживается, пытаясь стать менее заметным. Она кивнула. Коротко, однозначно — иди за мной. Ни улыбки, ни объяснений. Просто развернулась и пошла, не оглядываясь, уверенная, что он последует. Бенди сбросил с себя грубое одеяло и бесшумно встал, будто опасаясь спугнуть тишину раннего утра. Пол был холодным. Он на цыпочках вышел в коридор, где уже пахло овсянкой и слабым запахом дешёвого мыла. Элиза шла впереди, её твёрдые, неспешные шаги отдавались глухим стуком по голым доскам. Они миновали комнаты, где изредка слышались приглушённые голоса и шаги — это были дети постарше, «совы», как их иногда называли. Те, кто предпочитал работать в тишине ночи и раннего утра, пока остальные спят. Они помогали Элизе с готовкой, раскладывали хлеб по тарелкам, протирали длинные столы в столовой. Бенди видел их иногда — бледные, сосредоточенные лица, двигающиеся в полумгле кухни, освещённой лишь одной лампочкой под зелёным абажуром. Они были частью другого ритма этого места, неприкасаемыми до полудня, когда основные обитатели приюта уже вовсю шумели в коридорах. Сейчас, проходя мимо приоткрытой двери в кухню, Бенди уловил стук ножа по разделочной доне, ровный и методичный, и увидел спину девочки, завязывающей фартук. Она не обернулась. У неё был свой мир, свой договор с тишиной и темнотой. Эта параллельная жизнь, тихая и деятельная, всегда немного успокаивала Бенди. В ней был свой порядок. Свой смысл. — Ты еще слишком мал, чтобы к ним присоединится, однако, если не прекратишь бодрствовать в такие часы, станешь их помощником. Это была сказано тихо, очень тихо, но в такой тишине, как эта — было слышно отчетливо. Бенди лишь молча кивнул, хоть она и не повернулась после своей фразы. Они зашли в комнату, где стоял единственный телевизор на весь приют, он еще не смотрел его днем, так как Бруно не из тех, кто предпочитает «гнить в здании днем, пока светит солнце.» В телевизоре играл какой-то исторический сериал, актеры были одеты в странные наряды, почти все женские персонажи были полностью покрыты одеждой, однако было несколько исключений — пара девушек в пестрых, пышных платьях со множеством украшений. Сериал сменился рекламой. Элиза, сидевшая рядом на диване, чуть нахмурилась, явно желая увидеть продолжение, но почти сразу же махнула на это рукой, вспомнив о ребёнке рядом. — Бенджамин, — обратилась она к нему, не повышая голоса. Мальчик вздрогнул, словно от невидимого толчка. — Да, г-госпожа Элиза? — он напрягся ещё сильнее, его пальцы бессознательно вцепились в колени. — Госпожа? — её бровь чуть приподнялась, а в уголках глаз обозначились лучики тонких морщин — не от досады, а от лёгкого, искреннего удивления. — Интересно. Меня так не называли… лет двадцать, наверное. Не с тех самых пор, как я сама перестала быть воспитанницей. Она выдохнула, и её лицо снова стало спокойным и немного усталым. — Простите, если это вас… обидело, — пробормотал Бенди, глядя в пол. — Я не совсем… помню, как надо. Поэтому беру самую высокую планку из тех, что знаю. Чтобы наверняка. Элиза внимательно посмотрела на него. Не исподлобья, не оценивающе, а просто рассматривая это хрупкое, не по годам серьёзное существо перед ней. — Обидеть меня сложно, — сказала она наконец, и в её голосе зазвучала плохо скрываемая, но тёплая усталость. — А «госпожа» — это не про меня. Это для кого-то в другом месте. Для людей в дорогих костюмах, которые приезжают с проверками раз в год. Здесь, внутри этих стен, я для всех просто Элиза. И для тебя тоже. Попробуешь запомнить? Бенди кивнул, быстро и чётко, но его взгляд оставался прикованным к узору на потертом ковре. Слова давались ему с трудом. — Я… попробую. Просто Элиза. — Хорошо, — она кивнула, удовлетворённо, и снова полуобернулась к телевизору, где уже заканчивались титры. Она не стала давить, не потребовала немедленного повторения. Она дала правило и отступила, оставив ему пространство, чтобы к нему привыкнуть. — Э… Элиза, можно вас попросить об одной просьбе? — Не уверенно начал Бенди. — Имя Бенджамин, почему-то у меня плохо ассоциируется, можете называть меня, как все, Бенди? Пожалуйста. Элиза на секунду оторвала взгляд от экрана и снова посмотрела на него. На этот раз её взгляд был пристальным, оценивающим, но не тяжёлым. Элиза на секунду оторвала взгляд от экрана и снова посмотрела на него. На этот раз её взгляд был пристальным, оценивающим, но не тяжёлым. — Бенди? — произнесла она, как бы пробуя имя на вкус. Потом медленно кивнула. — Да, это к тебе больше подходит. Бенджамин — это для важных бумаг или для выговора в кабинете директора. А Бенди… — она чуть скосила глаза, в её взгляде мелькнул слабый огонёк понимания, — Бенди звучит как имя того, кто тихо сидит в углу и всё замечает. Хорошо. Бенди так Бенди. Она произнесла это легко, как нечто само собой разумеющееся. Никаких допросов, почему ему не нравится его полное имя. Никаких замечаний о том, что оно «более солидное». Просто приняла и согласилась. — Что касается «важных бумаг», Бенди, — её голос приобрёл лёгкую, деловую интонацию, от которой по спине у мальчика пробежал холодок. — Ты знаешь, что такое документы? Удостоверение личности, свидетельство о рождении? Бенди молча покачал головой, чувствуя, как почва под ногами становится зыбкой. — Я сомневаюсь, что они у тебя вообще были, учитывая обстоятельства, при которых тебя нашли, — продолжила Элиза, её слова были чёткими и не оставляющими места иллюзиям. — Это создаёт определённые… процедурные сложности. Но не невозможности. К осени, к началу учебного года, тебе необходимо быть полностью оформленным. Без этого ты не сможешь пойти в школу, получать медицинскую помощь, стать, по сути, легальной частью общества. Она сделала паузу, давая ему осознать вес её слов. — Процесс называется установлением личности через суд. В твоём случае — как найденного… подкидыша, не помнящего происхождения. Это долго. Нудно. Потребует медицинских освидетельствований, собеседований с опекой, поездок в суд. Моя задача — собрать все необходимые справки, ходатайства, организовать тебе временную регистрацию здесь, в приюте, как первому месту пребывания. Пока суд не вынесет решение, и на его основании тебе не изготовят свидетельство о рождении и позднее — паспорт. Она говорила спокойно, перечисляя этапы как пункты в хорошо знакомом ей списке. В её тоне не было страшилок, лишь факты. — Тебе не нужно будет ничего придумывать. Правды мы не знаем, поэтому будем опираться на установленные факты: место обнаружения, примерный возраст, физическое состояние. Твоя роль — являться по вызовам, отвечать на вопросы комиссии честно, в пределах твоей памяти, и… — она чуть наклонила голову, — стараться выглядеть «подобающе». Опрятно. Спокойно. Это влияет на восприятие, хотя… — она глянула на него — у тебя с этим проблем нет, — она тыкнула пальцем в костюм — и я опущу тот факт, что ты в нем спишь. Бенди слушал, чувствуя, как его внутренний, чернильный мир сталкивается с жёсткой машиной бюрократии. Слова «суд», «комиссия», «ходатайства» звучали как части чужого, непонятного языка. Он невольно вспомнил Шарли. Адского бюрократа, которую он сам, по сути, взрастил. — А… что будет, если… не оформят? — едва слышно спросил он. — Тогда ты юридически не существуешь, — её ответ был безжалостно прям. — Нет человека — нет прав. Нельзя учиться, работать, легально пересекать границы. Ты останешься тенью. Я не дам этому случиться. Это моя работа — проводить детей через этот лабиринт. Сложный, но проходимый. Она откинулась на спинку дивана, её взгляд снова скользнул к телевизору, но было ясно, что её мысли теперь здесь, в этой комнате, за этим разговором. — Первый шаг — медицинская комиссия на следующей неделе. Просто осмотр. Ничего страшного. День рождения… мы выберем условную дату. Для отчётов. Допустим, первое сентября. Символично. Есть вопросы? Бенди молчал, переваривая информацию. Это было не магией, а сложным, кропотливым трудом. Мостом, который предстояло построить из справок и заявлений. И он понимал — её профессионализм был единственным инструментом для этого. — Нет вопросов, — тихо сказал он. — Я… буду делать всё, что нужно. — Хорошо, — кивнула Элиза, и в её глазах мелькнуло что-то вроде одобрения. — Тогда сегодня просто смотрим телевизор. Остальное — моя головная боль. А твоя — привыкать к тому, что ты здесь. И что у тебя теперь есть имя. Бенди. И с этими словами она вернула своё внимание к экрану, где султан как раз отдавал какой-то приказ. Но атмосфера в комнате уже изменилась. От простого утреннего просмотра не осталось и следа. Теперь между ними висело невысказанное, тяжёлое и взрослое соглашение. Она будет прорубать для него бумажные джунгли. А он должен будет пройти по этой просеке, не свернув. Слово ударило его, как физический толчок. Медосмотр. Не просто осмотр, а именно медосмотр. Белые халаты, инструменты, вопросы, анализы… Люди, которые будут смотреть, щупать, слушать. Люди, которые обучены замечать аномалии. Ледяная волна прокатилась от макушки до пят, заставив его чернильную сущность сжаться в комок тревоги где-то в глубине грудной клетки. Его руки похолодели. — Медосмотр… — он повторил слово вслух, и оно прозвучало чужим, тяжёлым. — Это… врачи? Со… шприцами? Он не боялся боли. Он боялся обнаружения. Боялся, что холодный стетоскоп прикоснётся к груди, под которой нет привычного человеческого ритма, а лишь тихое, вязкое движение, похожее на плеск чернил. Боялся, что его возьмут кровь, и вместо алой жидкости из прокола потечёт густая, сине-чёрная субстанция. Его обнаружит. Он снова станет подопытной крысой. И больше никогда не ощутить свободы. Он не хотел терять то немногое и одновременно многое, что приобрёл за эти дни. Элиза заметила изменение в его лице — внезапную бледность, застывший взгляд. Она истолковала это по-своему: обычный детский страх перед больницей. — Да, врачи, — подтвердила она, её голос стал немного более располагающим, но не терял деловитости. — Стандартная комиссия для оформления документов. Измерят рост, вес, послушают лёгкие, проверят зрение. Возьмут стандартные анализы — кровь из пальца, мочу. Ничего сверхъестественного. Укол в палец — это секундное жжение, не больше. На последних пунктах, он помрачнел ещё больше. Он мог имитировать работу органов, но вычислить, что внутри он из чернил не будет проблемой по другим анализам. От этого становилось страшно. Если он ничего не сделает, то его раскроют. Постепенно накрывала паника. Что-то срочно нужно придумать. — А когда будет этот… Медосмотр? — на последнем слове, он неосознанно запнулся. Он старался выглядеть более непринуждённо. — Возможно, через несколько дней, когда я разберусь с другими бумагами — на момент она будто переместились в свой кабинет, к столу, где высокие стопки бумаг стояли на углу стола.

«Я смогу сымитировать все кроме анализов, если это то, о чем я думаю»

«Бендж, не забывай, мелодия Сирены, ты забыл про флейту? В кармане пиджака» — Сенджи появился за спиной Элизы, лениво поглядывая на сериал.

«Мелодия Сирены… точно! Сенджи, спасибо, я смогу затуманить им разум, как в старые добрые времена…»

Мысль о флейте ударила с новой силой. Не идеализированный инструмент из воспоминаний, а конкретный предмет — потёртая деревянная флейта с аккуратными следами мелких, острых зубов на мундштуке. Памятка о Шарли и её недолгих, шумных попытках освоить музыку. Да, он сможет. Это не будет мощной, всепоглощающей симфонией. Это должна быть тончайшая, едва слышная нить звука, вплетённая в фоновый шум поликлиники: в гул голосов, скрип дверей, шаги по линолеуму. Мелодия успокоения, рассеянности, лёгкого гипноза. Чтобы руки лаборанта действовали автоматически, а глаза скользили по пробирке, не цепляясь за оттенок. Чтобы врач, слушая стетоскоп, слышал то, что ожидает услышать. Это риск, — предупредил он сам себя, но теперь уже без паники, а с холодной, расчётливой ясностью. Риск, на который придётся пойти. Другого выхода нет. Его дыхание выровнялось. Пальцы, сжатые в кулаки, медленно разжались. Он мысленно ощупал внутренний карман пиджака, представил шероховатую поверхность дерева под подушечками пальцев. Элиза заметила перемену. Мгновение назад он был бледным и скованным, а теперь сидел чуть прямее, взгляд, хоть и отстранённый, приобрёл некую внутреннюю фокусировку. Она истолковала это как принятие неизбежного, как детское мужество. — Через несколько дней, — повторила она свой ответ, наблюдая за ним. — Я договорюсь о времени и предупрежу заранее. Успеешь морально подготовиться. Бенди кивнул, на этот раз кивок был твёрже. — Хорошо. Я подготовлюсь. Он уже готовился. Прокручивал в голове простейшие, базовые мелодии Сирены — не для пленения душ, а для мягкого усыпления бдительности. Те, что требовали минимум силы, но максимум контроля. Он должен был быть подобен пауку, ткущему невидимую паутину звука ровно в нужном месте и в нужный момент. Сенджи, парящий за спиной Элизы, излучал тихое, одобрительное волнение. Его полупрозрачный силуэт покачивался в такт несуществующей мелодии, которую, казалось, он уже слышал. Элиза, удовлетворённая его ответом, снова повернулась к экрану. Кризис, как ей показалось, миновал. Ребёнок принял необходимость процедуры. Она и не подозревала, что только что получила согласие не на простой медосмотр, а на тонкую, опасную операцию по маскировке под человека, которая должна была разыграться под сводами муниципальной поликлиники. А её подопечный теперь думал не о страхе перед уколами, а о том, как незаметно извлечь из кармана потрёпанную флейту и сыграть несколько тихих, совершенных нот, которые спасут его.

***

Оживлённый рынок на экране мало чем отличался от того, куда они ходили с Бруно. Люди также основали туда сюда, подходили к только привезённым товарам. Люди сновали в разных одеждах, вместо земли под их ногами были песчаные кирпичи. Их одежды были чем-то похожи на стиль Бруно. Его внимание привлёк мужчина в синей накидке, с головой, укрытой причудливым тюрбаном. Тот засунул руку в мешок и вытащил горсть мелких коричневых зёрен. «Что это? Похоже на козьи шарики», — услышал Бенди голос торговца. «Новый товар, я купил его на корабле, который пришел из Йемена. Его называют кофе, но выяснилось, что ни есть, ни пить невозможно. Теперь не знаю, что делать», — развёл руками продавец. Мужчина в синем поднёс сжатый кулак с зёрнами к лицу, глубоко вдохнул. Его лицо озарилось. «Какой он на вкус — я не знаю, но аромат у него просто БОЖЕСТВЕННЫЙ!» Он попытался раскусить одно из зёрен, и его лицо тут же сморщилось от явной горечи. «Так, есть его невозможно. А как его готовить?» Тут экран сменился на рекламу какого-то энергетического напитка. Криво нарисованные человечки пили из банок, после чего у них на спине вырастали картонные крылья. Слоган «Окрыляе-е-ет!» прозвучал слишком громко и фальшиво. Бенди невольно поморщился, испытав приступ острого стыда за увиденное. Этот взгляд уловила Элиза, сидевшая рядом, и её губы тронула едва заметная, хитрая улыбка. Наконец сериал вернулся. Действие перенеслось в тёмную комнату, освещённую лишь множеством маленьких свечей. Тот же мужчина, но уже без накидки и тюрбана, сосредоточенно работал над серебряной ступкой, растирая в ней те самые зёрна. В воздухе, казалось, уже витал тот самый «божественный» аромат. В комнату заходит женщина, привлечённая запахом, исходящим из котла. Женщина была почти полностью скрыта под одеждой темного цвета, а на голове у неё была какой-то головной убор. «Чем это пахнет» — спрашивает она «Это называют кофе. Нашел у одного торговца на базаре. Я готовлю в первый раз, Госпожа. Его засыпают в вот такой вот сосуд, а после приготовления подают как горячий напиток.» Элиза, сидевшая рядом, тоже смотрела, но её внимание периодически переключалось на мальчика. Она видела, как его обычно скованная поза расслабилась, как глаза, всегда немного отстранённые или настороженные, теперь горели сосредоточенным интересом. Он не просто смотрел сериал — он изучал. Впитывал детали быта, жесты, интонации. И в этом не было ничего странного — просто ребёнок, увлечённый историей, пусть и поданной в форме мыльной оперы. Уголки её губ дрогнули в почти невидимой улыбке. Следующие несколько часов пролетели незаметно. На экране сменялись эпохи, интриги, страсти, но сердцевиной оставалось это медленное, детальное погружение в чужой, отлаженный как часы мир. Бенди видел, как тот же напиток, «кофе», становился причиной заговоров и символом статуса, как вокруг него вырастал целый этикет. Это было не менее сложно и интересно, чем законы Подземелья. Лишь когда старинные настенные часы в комнате с тяжёлым, дребезжащим скрежетом пробили четыре раза, заклинание рассеялось. Звук был грубым, реальным, он врезался в атмосферу дворцовых покоев и разорвал её. Бенди вздрогнул и моргнул, словно вынырнув из глубокой воды. Вокруг была знакомая комната с потертым диваном, а не покои султана. Элиза тоже очнулась. Она потянулась, кости тихо хрустнули, и её лицо снова стало тем самым, привычно-строгим лицом воспитательницы. — Всё, — сказала она твёрдо, но без раздражения. — Представление окончено. Поздновато для исторических изысканий. Марш спать, Бенди. Он кивнул, без возражений. В теле была приятная усталость от долгой неподвижности и напряжённого внимания. Он молча встал, поправил свой неизменный пиджак (который, как ни странно, даже после нескольких часов сидения выглядел безупречно) и направился к двери. Элиза не стала его провожать. Она тоже поднялась, выключила телевизор, и комната погрузилась в тишину, теперь нарушаемую только её шагами. Она направилась не в спальню, а в другую сторону — в свой кабинет, где её ждали стопки бумаг, которые не стали меньше от того, что она несколько часов провела, наблюдая за Османской империей. Бенди вышел в коридор. Он был пуст и тёмен, освещён только тусклым ночником у дальней стены. Где-то за стеной послышалось сонное бормотание — кто-то из детей говорил во сне. Он потянулся, чувствуя, как реальность приюта — с её запахами дезинфекции и каши, скрипом половиц и далёким гулом ночного леса — мягко, но неуклонно возвращала его к себе. Исторические страсти остались там, за экраном.

…

…

… Вновь утро, вновь колокольчик Элизы, очередные взгляды на пиджак. Рутина, ставшая в какой-то степени родной. Бруно, как обычно, трясётся от переизбытка энергии, со стороны слышатся голоса Сов, которые возвращаются в кровати на заслуженный сон. Они явно завидуют вечному активному Бруно, ну или презирают его за лишний шум. Кто как. Помимо исторической части жизни некоторых людей несколько сотен лет назад, Бенди, ночью так же вникал в рекламу, которая понемногу показывала нынешний человеческий технический прогресс. Конечно, за счёт ресурсов и огромных территорий люди обогнали Подземелье почти во всех аспектах, однако в плане выработки электроэнергии на геотермальном Ядре и социальной составляющей — люди явно отставали. Они до сих пор делили друг друга на «виды», которые любили и/или ненавидели по той или иной причине. Как и в древние времена, человек делился на три вида: узкоглазые, чернокожие, светлокожие. «Три титана», от которых пошли другие расы. Хоть они и пытались говорить, что все равны, и прочую чушь про равенство, сериал же наоборот пропагандировал войны за религию и простое притеснение по различным признакам. Любой другой скажет: «Это чтобы не повторять ошибки прошлого!» Бенджамин, а именно он, скажет: «Инструкция на будущее, какие ошибки были совершены и привели к провалу, чтобы их не повторить». А Бенди, нехотя, покачает головой в знак согласия. — БРУНО ВЫЗЫВАЕТ БЕНДИ, ПРИЁМ! ПРИЕМ, ПУСТАЯ ТЫ БОШКА! — Бруно легонько постучал по лбу монстра. Бенди пришел в себя, дервнувшись от контакта с кулаком, чуть сморщив лицо он собирался, что то сказать, но… — ПОРА В СТОЛОВУЮ! Сегодня у нас должна быть творожная запеканка с изюмом! И чай! К сожалению ромашковый… — последнюю часть он пробормотал. — Ромашковый? — если кто-то скажет, что лицо Бенди стало светлее, он не докажет — чего мы тогда ждем?! Несколько ребят недоверчиво покосились на него, они впервые услышали нетерпение и трепет в его голосе. Чудеса случаются. Прищурив глаза, Бруно ничего не сказал и просто рванул дальше по коридору, не желая ждать своего друга. Бенди спокойным шагом пошел за ним, здороваясь, уходящими на сон, совами. Столовая встретила его с привычным тёплым ветерком, который проникал через плотный костюм, согревая все тело. В воздухе витал аромат чего-то кисломолочного и заверенной ромашки, если первый запах был ему не особо знаком, ведь фанатом таких блюд он, в подземелье, не был, то аромат ромашки уже одним своим присутсвием вселял в него покой. Бруно махал из, уже их «личного», столика. Лина же обошлась обычным кивком головой, этого было абсолютно достаточно. Тарелки уже стояли на столе, в них лежал белый кубик, местами желтый, где-то подгорелый. На пару с кубиком, тарелку также делила оранжевая масса, что пахла яблоком. — твороженная запеканка и яблочное повидло… Не люблю четверги — со страдальческим выражением произнес смуглый мальчишка, готовясь принять свою судьбу. — не хотелось бы с тобой соглашаться, но да, мне это тоже нравиться — произнесла Лина, лениво превращая кубик в кашицу вилкой. — еще и ромашка… — а вот нашему дворянину! Ромашка кажется по душе! Представь себе! Кто-то согласен пить эту воду со вкусом травы! Бред же! — выпалил Бруно, поглядывая на непонимающего Бенди. — чем вам так не угодила ромашка? — Мальчик наклонил голову в бок — очень успокаивает и вкус прекрасный. — Да-да, конечно-конечно. Спорю! Ты не сможешь выпить 3 стакана этой бурбы не поморщившись! Ставлю свое повидло! — Бруно ударил ладонями по столу. — третий стакан, как я понимаю мой, да? А впрочем… Я его все равно не выпью — произнесла Лина, протягивая стакан с чаем Бенди — я в деле! Смерив их взглядом, Бенди медленно поднес стакан к лицу, сделал глубокий вдох, позволяя ромашке проникнуть ему нос, и начал медленно пить чай, делая маленькие глотки, пристально смотря на парочку. Его взгляд стал насмешливым, в то время как лицо Бруно оплакивало вероятную потерю повидла. Бенди не торопился. Он наслаждался каждым глотком, чувствуя, как тепло разливается внутри, нейтрализуя остатки ночного холода и тревоги. Его спокойная, почти театральная медлительность сводила Бруно с ума. Тот уже ёрзал на стуле, его глаза метались от почти пустого стакана в руке Бенди к собственному, ещё полному, и обратно к заветному повидлу на своей тарелке. Лина наблюдала за этим спектаклем с ленивым интересом, подпирая щеку ладонью. Первый стакан опустел. Бенди поставил его со лёгким стуком. Ни одной морщинки на лице, только лёгкое, удовлетворённое выдыхание. —Один, — констатировала Лина, кивая. Бруно фыркнул: «Фаза разминки! Настоящее испытание впереди!» Бенди взял второй стакан — свой собственный. Сделал паузу, посмотрел на Бруно поверх кромки стекла. В его взгляде мелькнул тот самый огонёк, который Элиза когда-то назвала «все замечающим». Он видел не просто спор из-за еды. Он видел ритуал, игру, крошечную драму, которая делала эту реальность — реальной. И он играл свою роль безупречно. Второй стакан исчез так же незаметно, как и первый. Воздух вокруг Бенди, казалось, стал ещё спокойнее. Он даже слегка улыбнулся, уголки его губ дрогнули в едва уловимом, но для Бруно совершенно невыносимом торжестве. — Два, — произнесла Лина, и в её голосе уже звучало лёгкое удивление. Теперь настал черёд третьего стакана — того, что Бруно великодушно «пожертвовал». Он был полным. Бруно, казалось, замер, его энергия на мгновение сконцентрировалась в пристальном, почти гипнотическом взгляде. Он жаждал увидеть хотя бы тень страдания, гримасу, что-то! Бенди поднял стакан. Сделал небольшой, церемонный глоток. Потом ещё один. Он не пил, он дегустировал. Казалось, он различал в этом простом ромашковом чае целую симфонию оттенков: лёгкую горчинку, цветочную сладость, послевкусие летнего луга. В столовой постепенно стихал общий шум. Другие дети, закончившие завтрак, начали замечать странную троицу. Кто-то перешёптывался, кто-то просто смотрел с любопытством. И вот последний глоток был сделан. Бенди аккуратно поставил пустой стакан на стол, ровно между тарелкой и собой. Его лицо было совершенно невозмутимо. Более того, на нём читалось лёгкое, почти блаженное умиротворение. Тишина длилась несколько секунд. Потом Лина медленно, с театральным трагизмом, протянула руку и стащила тарелку Бруно с повидлом к себе, а затем передвинула её перед Бенди. — Капитуляция, — торжественно объявила она. — Повидло переходит к победителю. Бруно, у тебя железные нервы, но желудок, видимо, стеклянный. Бруно смотрел на свою пустую тарелку с выражением человека, только что пережившего великую несправедливость вселенной. Затем его взгляд упал на Бенди, и в нём вспыхнула новая искра — не злости, а дикого, необузданного любопытства. — Ладно, — выдохнул он, сдаваясь. — Ты выиграл. Но это ненормально! Кому может нравиться ромашка? Ты… ты точно с этой планеты? Бенди, уже намазывая повидло на остаток запеканки (которую он всё же решил доесть), лишь пожал плечами. —Он успокаивает. И пахнет… как дом, — сказал он тихо, и это было самой искренней фразой за весь завтрак. Для него «дом» был абстрактным понятием, с одной стороны он всегда пытался его покинуть, но с другой… Ему было хорошо, авторитет, подруги, несколько интересных собеседников. Бруно не нашёл что ответить на это. Он просто покачал головой, словно отгоняя непонятную мысль, и принялся доедать свою запеканку без повидла, ворча что-то под нос о «странных вкусах дворян».