Одна забытая история

***

Рассвет в Подземелье всегда был условным, но когда кристаллы на потолке пещеры замигали, наполняя лавку Герсона их мягким, холодным сиянием, это значило, что ночь закончилась. Физически и морально истощенные, трое зрителей сидели среди разбросанных катушек с пленкой, будто после долгого и изматывающего шторма. Они увидели слишком много. Детские игры, обернувшиеся борьбой за выживание. Братскую связь, ставшую и спасением, и проклятием. Рождение прекрасной лжи, превратившейся в оружие шантажа. И холодную, обжигающую боль, скрытую под белыми перчатками. — Гья… — Герсон провел ладонью по лицу, и его пальцы дрожали от усталости. — С меня хватит. Моя старая голова не вмещает столько… правды за один присест. Керли, бледная, с синяками под глазами, молча кивала, глядя на пустой экран. Ее аналитический ум, обычно такой быстрый, теперь работал на износ, пытаясь сложить все фрагменты в единую, пугающую картину. Шарли просто сидела, обхватив колени, и смотрела в пространство. Слез уже не было, лишь глубокая, щемящая тяжесть в груди. Именно в этот момент тишины, когда казалось, что дальше уже некуда, легкий шорох у двери заставил их вздрогнуть. На пороге лежал еще один лист плотной, желтоватой бумаги. С замиранием сердца Шарли подняла его и развернула. Почерк был тем же — изящным, язвительным, выведенным чернилами цвета старой крови.

«Уважаемые зрители нашего театра!

Вы были, в добровольно-принудительном порядке, приглашены на СУПЕР-ИГРУ! В награду к ней… ВЫ СМОЖЕТЕ ВСТРЕТИТЬСЯ С АКТЕРСКИМ СОСТАВОМ! УРА-УРА! ВЫ СМОЖЕТЕ РАССПРОСИТЬ НАС, ИХ, А МОЖЕТ И СТЕНЫ, О ПРОШЛОМ МИРА, О ПРОШЛОМ ПРОРОЧЕСТВА!

И не забудьте деловые костюмы!

Она медленно, слово за словом, зачитала записку вслух. Ее голос звучал плоским, лишенным эмоций эхом. Герсон слушал, и его лицо медленно застывало в каменной маске. Он поднялся, подошел к письму и вырвал его из рук Шарли. — Супер-игра… — прошипел он, сминая бумагу в своем кулаке. — Гья… Они не просто показывают нам прошлое. Они ведут нас по сценарию. К финальной сцене. Где мы — либо зрители на их гибель, либо… актеры в их последнем безумии. Керли посмотрела на старика, и в ее глазах вспыхнула искра старого, упрямого любопытства, смешанного с леденящим страхом. — Встретиться с актерским составом… — прошептала она. — С Джаном? С… Джевом? С теми, кто остался? Спросить о прошлом… Они действительно дадут нам ответы? — Или просто покажут новый спектакль? — горько добавила Шарли. — Где вопросы будут риторическими, а ответы — очередной ложью? Герсон швырнул смятый комок в угол. Он стоял, тяжело дыша, его тень отбрасывалась на стену, заляпанную чернильными пятнами от старой карты. — Выбора у нас нет, огоньки, — его голос был хриплым и окончательным. — Они загнали нас в угол, как когда-то его. — Он кивнул в сторону проектора. — Игнорировать приглашение — значит получить следующий акт прямо здесь. В своей постели. В отражении чайной кружки. Он выпрямился, и в его старой, согбенной фигуре вдруг снова появилась твердость «Молота». — Что ж, — сказал Герсон, глядя на них испытующе. — Похоже, нам предстоит сыграть в их игру. Давайте посмотрим, какие у них правила. И… будем надеяться, что наш билет в партер не окажется пропуском в самое пекло. Утро в Подземелье вступило в свои права, но покоя оно не принесло. Оно принесло лишь отсрочку и тяжелое знание о том, что следующий акт этого бесконечного спектакля уже ждет своего начала.

***

— А ведь главное, адреса не оставили, на старика надеются! -

***

Девочкам пришлось ненадолго разойтись. Шарли, войдя в свою скромную квартирку, минуту стояла перед шкафом, прежде чем достать оттуда аккуратно упакованный в чехол черный костюм. Память нахлынула, горькая и резкая, как уксус.

«Ты теперь лицо, Шарли, а лицо должно выглядеть модно!» — говорил Бенди, вручая ей когда-то этот подарок с своей фирменной улыбкой.

Теперь не было желания носить его, но она надела его. Черт с ними, с правилами. Это был ее доспех. Керли, в своей лаборатории, с не меньшим трепетом извлекла из глубины гардероба белый, строгий костюм. На нем все еще виднелись едва уловимые следы от пролитых когда-то реактивов, зашифрованные пометки на внутренней стороне лацкана.

«Наука наукой, Керли, а на официальных встречах в халате не походишь. Прими это как униформу для выхода в свет».

Она надела его, и скрипучая чистота ткани казалась ей теперь ложью. Это был не выход в свет. Это было погружение в самую густую тьму. Герсону, как всегда, было намного проще. Его костюм не нёс никакой печальной истории. Порывшись в сундуках своей лавки он нашел его, старенькая коричневая плоская шляпа, пиджак и брюки. На шее у него красуется свободно свисающий оранжево-коричневый шарф, а под пиджаком — белая рубашка. Три фигуры в безупречных костюмах, стоящие в пыльном полумраке каменного переулка, будто делегаты на собственную казнь. — Ну что, — Герсон поправил свой берет, его глаза холодно блестели под его полями. — Похоже, мы соответствуем дресс-коду. Теперь бы и сценарий найти. — он тяжело вздохнул. Конечно, вот продолжение в текстовом формате: Они обменялись краткими взглядами — трое людей в деловых костюмах, затянутых в тугой узел чужим прошлым и собственным страхом. И тронулись в путь, не зная адреса, но точно зная, что дорога сама приведет их куда надо. — Пойдемте, огоньки, — хрипло пробормотал Герсон, делая первый шаг. — Ноги вспомнят дорогу, а я пойду за ними. Гья-гья… Его слова были скорее попыткой утешить себя, чем реальным планом. Но едва они сделали пару шагов, из тени под вывеской лавки выскочила та самая кукла-посланник. Ее движения были резкими, подергивающимися. — [[Всего за 99.99]] П0ЗВ0ЛЬТЕ ВАС ПR0В0ДИТЬ! — проскрипел ее голос, смесь фонографического скрежета и навязчивого рекламного зазывалы, от которого закладывало уши. — Г0СП0ДИН И ВЕЛИКОЛЕПНЫЕ ДАМЫ! НЕ УПУСТИТЕ ШАНС [[Спасения Вашей Жизни]]! ПОСПЕШИТЕ, ПРЕДЛ0ЖЕНИЕ [[Ограничено по времени]]! Она неестественно изогнулась в реверансе, и ее стеклянные глаза щелкнули, поймав тусклый свет. — НАШ [[Величайший Показ]] НАХ0ДИТСЯ В [[Зоне Повышенной Опасности]]! — тараторила кукла, ее стеклянные глаза безумно сверкали, отражая их искаженные, испуганные лица. — [[Мелкие Сошки]]! [[Грязные Воришки]]! ОНИ [[Акция Ограничена]] ГРАБЯТ ВСЕХ, КТ0 [[В поле зрения]]! Н0 ВЫ НЕ Б0ЙТЕСЬ! ВАШ [[Проводник в Мир Успеха]] ЗДЕСЬ! П0СЛЕДУЙТЕ ЗА МН0Й К [[Большим Сделкам]] И [[Большим Выстрелам]]! Герсон смотрел на куклу с каменным безразличием, за которым скрывалась целая гора усталости и отвращения. Шарли скептически приподняла бровь, ощущая, как нарастает знакомое раздражение против этой клоунады. Керли же, аналитик до кончиков пальцев, попыталась выцедить из этого потока безумия хоть крупицу смысла, но слова рассыпались, как песок. — «Опасное место»… «Мелкие воришки»… — проговорила она, и ее голос прозвучал непривычно хрупко. — Они направляют нас по определенному маршруту. Зачем? Чтобы мы что-то увидели? Или чтобы нас что-то нашло? Может, это просто проверка на послушание? — Возможно, и то, и другое, — мрачно ответил Герсон, не сводя глаз с дергающегося проводника. — В их спектакле нет случайных реплик. Каждое слово — ремарка. Каждый жест — постановка. Даже у этого… дергающегося болвана. Мы зрители, которых ведут за руку к самой интересной сцене. Той, где кровь настоящая. — ЧТ0 ЖЕ ВЫ МЕДЛИТЕ?! — взвизгнула кукла, подпрыгивая на месте, и скрип ее суставов напоминал звук ломающихся костей. — ВАС ЖДУТ [[Самые Горячие Предложения]] ВЕЧЕРА! П0ШЛИ ЖЕ [[Прямо Сейчас]]! ВЕДЬ ВРЕМЯ — ЭТ0 [[Не Восстанавливаемый Ресурс]]! И, не дожидаясь ответа, она резко развернулась и засеменила прочь, ее механические суставы поскрипывали. Троице не оставалось ничего иного, как последовать за этим безумным проводником. Их деловые костюмы выглядели нелепо и жутко на фоне темных, безлюдных переулков, в которые она их вела. Каждое ее слово, каждая помеха в речи были частью постановки. Они шли, не зная, ведет ли их кукла к ответам, в западню или на самое дно этого театра абсурда. На их удивление, это существо молчало всю дорогу, лишь изредка оборачиваясь, чтобы жестом, похожим на нервный тик, поторопить их. Шаги их гулко отдавались в пустых переулках, и им постоянно чудилось, что за каждым углом кто-то есть, но ни души. Кукла довела их до лестницы, которая вела к огромной, непропорционально высокой дубовой двери, украшенной стертыми от времени резными масками — одна плакала, вторая смеялась. Затем она просто рассыпалась на месте, будто ее никогда и не существовало, оставив после себя лишь запах горелой проводки. За дверью слышалась музыка, медленная, похоронная мелодия, играющая на расстроенном пианино… по их спинам, будто живые щупальца, поползли леденящие мурашки. Шарли, Керли и Герсон вошли в сине-фиолетово-черное пространство арены. Воздух не просто звенел тишиной — он был густым, вязким, как сироп, и эта тишина тут же была порвана хриплым, многослойным смехом, будто смеялись сразу несколько голосов, наложенных друг на друга. Сверху, разрезая эту густоту, упала причудливая, изогнутая коса. Старик, движением, опережающим мысль, сноровкой, отточенной в сотнях стычек, отбил ее тростью. Лезвие, чиркнув по полу, вызвало короткую, яростную вспышку белого столба, осветившего на миг их потрясенные лица и пустые зрительские ряды. — Это было близко, спасибо, старик, — прошептала Шарли, чувствуя, как адреналин ударил в голову, прочищая усталость. Герсон молча кивнул, его глаза уже сканировали пустоту, выискивая форму в хаосе, логику в безумии. Голос обрушился на них отовсюду, визгливый и дробный. О СТАРИК! Я НЕ ОЖИДАЛ! УИ-ХИ-ХИ! ГОСТИ! ТЕПЕРЬ МЫ МОЖЕМ ИГРАТЬ! ПРОСТАЯ ИГРА В ЧИСЛА. КОГДА ВАШЕ ЗДОРОВЬЕ УПАДЕТ ДО НУЛЯ, ВЫ ПРОИГРАЕТЕ! ДА НАЧНУТСЯ ИГРЫ! Фиолетовый гремлин в шутовском колпаке взметнулся вверх, превратившись в косу, и приземлился в отдалении. Музыка зазвучала быстрее. Девочки приняли боевые стойки. Герсон, исчезнувший на секунду, возник в прочной броне, с молотом в руках. Он не плясал, а стоял, твердый, как скала. О СТАРИК, ТЕБЕ ЗНАКОМ НАШ МОТИВ, МОТИВ СВОБОДЫ, ДА? — Я свободен от чужой судьбы, — бросил Герсон. — А ты от своей — нет. Пространство исказилось. С хлопком разорванной реальности Шут материализовался ближе. Его рука метнулась вперед с треском. Пять стальных пик вырвались веером, целясь им в спины. Но Герсон уже двигался. Он был на пути, его молот описал в воздухе короткую дугу. Раздался сухой, частый стук. Так-так-так-так-так. Все пять пик отскочили в стороны, посыпав искрами. УФ, СТАРОСТЬ ПОЛУЧАЕТСЯ РАДОСТЬ? — просипел Шут. ХА-ХА! ТЫ ДЕЛАЕШЬ МЕНЯ СЧАСТЛИВЫМ! ЭТО ВЕСЕЛО! Герсон не отвечал. Он с силой опустил молот на землю. Ударная волна, искажающая свет, покатилась по полу и отбросила Шута. Тот пошатнулся, но его смех стал лишь громче. ОХ, СТАРИК, ТЫ ЗАБЫЛ! БОЛЬ — ЭТО ТОЖЕ ВЕСЕЛЬЕ! В этот миг язык пламени прожег воздух в сантиметре от его шутовской шапки. — Черт! — выругалась Шарли, сжимая обожженные кулаки. Керли вытянула руку. Перед ними взметнулась стена из сжатой воды, прозрачная и прочная. Тишина сгустилась, стала тяжелой. — Приготовьтесь! — рявкнул Герсон. Из ничего вспороли пространство десять черных щупалец. Десять стальных пик образовали кольцо вокруг них, зависли в воздухе. Первая пика ринулась в центр. За ней вторая, третья. Они летели по спирали, создавая смертельный вихрь. — Двигайтесь! По кругу! За ритмом! — скомандовал Герсон, толкая Шарли. Они бросились бежать против часовой стрелки. Пики впивались в пол в сантиметрах от пяток. Свист стоял в ушах. — Меняет! — крикнула Керли. Ритм атаки сменился. Новая пика полетела по часовой стрелке, прямо в них. — Назад! В обратную! — Герсон развернулся на пятке. Группа, почти столкнувшись, рванула в обратную сторону. Керли поскользнулась, но Шарли схватила ее за руку. Они снова бежали по кругу, уворачиваясь от нового залпа. Танец продолжался под давящий хохот. Хохот оборвался. Пики исчезли. На другом конце зала плясал Шут, его ухмылка растянулась до ушей. Он ждал крови и не получил ее. Без предупреждения струя огня и молот полетели в его сторону. Вода снова окутала девушек защитой. Шут даже не уклонился. Удар отбросил его, одежда задымилась, но он смеялся еще исступленнее. ЛАДНО-ЛАДНО, ВЫ МЕНЯ УТОМЛЯЕТЕ! ЗАКОНЧИМ ЭТО БЫСТРЕЕ! Он исчез. С потолка посыпались пестрые коробки. Они взрывались, выпуская град из бубен, пик и крестей. Со стен выплеснулись алые, пульсирующие черви, извиваясь в воздухе. — Спиной к спине! — скомандовал Герсон. Они сомкнулись. Молот с грохотом отбивал летящие символы. Шарли, вращаясь, создала кольцо огня, но червей было слишком много. Огненные бабочки сгорали, не успевая за напором. Водяной купол Керли трещал, на грани срыва. — Керли! Теперь! — крикнула Шарли, отбивая червя, едва не впившегося ей в шею. Керли, прижатая к их спинам, сжала кулаки. Ее лицо было бледным от концентрации. — Держитесь… Вода вокруг них пришла в движение. Она закрутилась, набирая скорость, и превратилась в бушующий водяной смерч. Он втягивал в себя карточные символы, смывая алых червей в бесформенную массу. На мгновение пространство очистилось. Шут материализовался снова. Его ухмылка сменилась гримасой раздражения. ЛАДНО! ОН ВАС УЧИЛ СРАЖАТЬСЯ? НО ДАЖЕ ОН! ОН НЕ МОГ ВЫДЕРЖАТЬ МОЙ ИСТИННЫЙ ХАОС! Я НЕ БУДУ СТОЯТЬ И ТЕРПЕТЬ! Шут закружился в бешеном плясе, его тело слилось с тьмой и превратилось в косу. С мерзким шелестом он взмыл вверх и исчез. Пространство провалилось. Исчезли стены, пол, потолок. Они повисли в фиолетово-черной пустоте. Сверху донесся нарастающий смех и свист. Косы. Десятки кос падали на них с невидимой высоты. Они вонзались в невидимый пол, и на месте удара вздымался ослепительный белый столб энергии, гудел и трещал. — Не стой! Беги! — закричала Шарли, толкая Керли вперед. Они рванули наугад. Свист нарастал. Белые столбы вздымались то слева, то справа. Одна коса чиркнула по плечу Шарли, оставив на коже глубокий порез. Та вскрикнула от боли. — Я не вижу, куда бежать! — почти закричала Керли, ее глаза были полны слез. Герсон, тяжело дыша, крутился на месте. — По спирали! — проревел он. — Двигайтесь против хода! Чувствуйте ритм! Они снова пустились в смертельный танец в темноте. Керли, спотыкаясь, создавала под ногами короткие ледяные дорожки, чтобы отталкиваться быстрее. И тогда Керли, с лицом, мокрым от слез и пота, выбросила руки. — Хватит! Широкий водяной купол раскинулся над их головами. Косы впивались в него, с каждым ударом щит трещал и истончался. — Он не выдержит долго! — Ему и не нужно! — Шарли собрала в ладонях остатки сил, создавая маленькое, ослепительное огненное копье. — Дай мне миг! Но мига у них не было. Пространство взорвалось светом. Пустота расширилась до бесконечной арены. Над ними, заливая все сиянием, парил Шут. УЗРИТЕ МОЙ ФИНАЛЬНЫЙ ХАОС Свист стал оглушительным. Сотни кос посыпались сверху, каждая взрывалась белым столбом от низа до верха этого мира. Они метались по нижней кромке, выискивая бреши. Это был ад. Герсон получил glancing удар по плечу, броня смялась с хрустом. Шарли, защищая Керли, получила ожог от взрывающейся энергии. Первый залп стих. Второй залп отсек их друг от друга. Они нырнули в единственную щель, едва избежав гибели. Наступила тишина. Сверху, медленно, начала опускаться Гигантская Коса. Ее лезвие перекрывало все небо. От нее исходила мощь, от которой крошился камень под ногами. — Увернуться невозможно… — прошептала Керли, отступая. — СТОЙ! — рявкнул Герсон. Его лицо было искажено не болью, а ясностью. — Не двигайся. Это иллюзия. Ловушка для испуга. Доверься. Шарли посмотрела на него, потом на Керли. Ее ноги вросли в невидимый пол. — Доверимся. Гигантская коса прошла сквозь них. Они почувствовали леденящий холод до костей и оглушительный звон в ушах. Но они были целы. Один шаг навстречу — и их бы не стало. Поле боя сжалось. В центре, тяжело дыша, стоял Шут. Безумие в его глазах потухло, сменившись усталостью. Он смотрел на них, на их непоколебимость. НЕВОЗМОЖНО! КАК? ВАШЕ БЕЗУМИЕ ПРЕВОЗШЛО МОЕ. ДАЖЕ Я НЕ СМОГ БЫ ТАК. МОЖЕТ… ВЫ ЕДИНСТВЕННЫЕ, КТО СВОБОДЕН? Его лицо исказилось усталой гримасой. КТО ЗНАЕТ! УЖЕ ТОЧНО НЕ Я! Он заплясал вяло, широко раскинув руки, подставляя грудь. Удара не последовало. ПОЧЕМУ ВЫ НЕ АТАКУЕТЕ? ЭТО СКУЧНО! ДОБЕЙТЕ И ПРОЙДИТЕ! Шарли медленно опустила руки. Пламя погасло. — Нет. Мы не палачи. Керли, держась за окровавленное плечо, шагнула вперед. — Ты проиграл. Этого достаточно. Герсон молча положил молот на плечо. Его молчание было приговором. Шут замер. Его пружинная шея перекосилась. В его желтых глазах что-то надломилось. Безумие ушло, оставив пустоту. Он медленно покачал головой. И исчез. Не с хлопком, а с тихим вздохом. На его месте осталась лежать одна, помятая шутовская колода карт. Тишина стала гулкой. И в этой тишине послышались медленные, мерные хлопки.

Хлоп. Хлоп. Хлоп.

Они доносились из темноты в глубине зала. Огромный театральный занавес из черного бархата, который они приняли за стену, с глухим шорохом пополз вверх. Он открывал зрительный зал. Заброшенный. Призрачные силуэты сгнивших кресел. Искривленные люстры. И в этих креслах, обращенные к арене, сидели неподвижные фигуры в истлевших пышных костюмах. Их лица были скрыты масками. Немая, жуткая публика. А в первом ряду, в центральном кресле, сидел он. Второй гремлин. Его темно-синий костюм был безупречен. Если не считать аккуратно откушенной мочки правого уха. Из-за темных очков на них смотрели два узких серпа ярко-желтого света. Холодных и оценивающих. Его хвост медленно покачивался, словно хлыст. Хлопки смолкли. Он поднялся с неспешной грацией хищника. Его движения были полной противоположностью хаотичным пляскам Шута. Выверенными. Экономичными. Несущими скрытую мощь. — Браво. Его голос был низким, хриплым, словно скрип несмазанных шестерен. В нем не было безумия. Лишь ледяная, всеведущая уверенность. — Вы не просто победили. Вы поставили точку. Мой коллега всегда путал финал с антрактом. Вы внесли ясность. За что и заслужили право перейти к следующему акту. Его горящий взгляд скользнул по их изможденным лицам. Задержался на смятой колоде карт. Вернулся к Герсону. — Будем знакомы. Он слегка склонил голову. Словно отвешивал поклон аудитории. — Старик. Ты ведь помнишь наши пьесы. Помнишь, как всё начиналось. До того, как сцена поглотила актеров. Герсон не дрогнул. Но его пальцы сжали рукоять молота так, что сталь застонала. Он молчал. Его каменный взгляд был тяжел от прожитых лет и угасших надежд. Шарли и Керли стояли плечом к плечу. Застывшие между отчаянием и готовностью биться. Но здесь, перед этим существом, их боевые стойки казались детской игрой. Гремлин уловил их напряжение. Уголок его рта дрогнул в подобии улыбки. — Не тратьте силы. Настоящее шоу еще впереди. А вам, как нашим самым проницательным зрителям, полагается эксклюзивный доступ. За кулисы. К первоисточнику. Он сделал паузу. Словно давая им прочувствовать вес своих слов. — К актерскому составу. Он повернулся. Его жест был простым и не терпящим возражений. Он указал за их спины. Там, где была стена, теперь стояла та самая дверь, в которую они вошли. — Идемте. Ваши вопросы наконец получат ответы. Он прошел сквозь них. Его хвост медленно вилял в такт шагам. — Я вам известен как Джан. Наш друг Сенджамин наотрез отказывался называть Нас полными именами. Хоть мне и все равно, как вы меня будете называть. Меня зовут Джанкилл. Моего коллегу, с которым вам посчастливилось сразиться, Джевилл… Он не оглядывался. Он знал, что они последуют за ним. Дверь стояла открытой. За ней была не арена, а длинный, тускло освещенный коридор, уходящий вглубь. Его голос, ровный и лишенный эмоций, плыл за ним, заполняя пространство между шагами. — Нашего курьера, как вы уже знаете, наш дорогой Сенджамин мило называл Спамом. Почти верно. Его настоящее имя — Спамтон. Думаю, о нем остались записи в королевском архиве. Как о почтальоне, который смог поселиться в королевском дворе. И который потерпел полный крах и исчез с радаров… Они шли за ним по коридору. Стены были голыми, из темного камня, без украшений. Воздух пах пылью и старым металлом. Только их шаги и его ровный голос нарушали тишину. Герсон шел молча, его взгляд был прикован к спине гремлина. В его памяти всплывали обрывки слухов, старые отчеты. Почтальон при дворе. Быстрое возвышение и столь же стремительное падение. Он всегда считал это просто одной из многих историй о неугодных, которых стерла система. Теперь эта история обретала новые, зловещие очертания. Шарли и Керли переглянулись. Имя Спамтон ничего не говорило им, но фраза «полный крах» и тон, каким это было сказано, заставляли сжиматься сердце. Это было не просто исчезновение. Это было уничтожение. Джанкилл не оборачивался, продолжая вести их вглубь лабиринта, в самое сердце тайны, что так долго скрывалась за пестрой ширмой безумия. Наконец он остановился у одной из многих одинаковых дверей и беззвучно открыл ее, жестом приглашая войти внутрь. Комната была небольшой. Стены украшали пожелтевшие плакаты, кое-где скрывавшие глубокие трещины в камне. Выцветшие рисунки карточных мастей — пики, червы, бубны — пестрели на них, создавая странный контраст с убогостью помещения. Несколько старых люстр, покрытых паутиной, слабо освещали пространство. В углу стояли обшарпанные кресла с протертой обивкой. И на фоне этого запустения резко выделялся один уголок. Он был поразительно чистым. Там аккуратно стояло радиооборудование — микрофон на стойке, пара наушников, панель с регуляторами. Все блестело, словно его только что протерли. Это место выглядело как чей-то личный, тщательно оберегаемый островок порядка в море хаоса. Вдоль стен замерли манекены. Они были разными — широкие и тщедушные, высокие и низкие, словно собранные здесь случайной компанией. На них висели костюмы, когда-то, должно быть, яркие и праздничные, а теперь истлевшие и покрытые пылью. На некоторых виднелись грубые заплатки, сделанные небрежной рукой. В противоположном от радио уголка конце комнаты стояло пианино. Его полированная поверхность была матовой под толстым слоем пыли. Рядом — простой деревянный стол и два стула. Казалось, к этому месту не прикасались много лет, и сама время словно застыло, обволакивая их молчаливым саваном забвения. А в другом углу царил чистый беспорядок. На полу лежала груда писем, их конверты пожелтели и истлели по краям. Рядом темнели неопределенные пятна, а среди всего этого хаоса поблескивали осколки розово-желтого стекла — видимо, от разбитых линз очков. По центру этого хаоса, словно алтарь, возвышалась кафедра из темного дерева. И на ней, под стеклянным куполом, который поражал своей кристальной чистотой и даже казался отполированным до блеска, лежало странное яйцо. Его скорлупа переливалась сине-голубыми оттенками. У основания кафедры была аккуратная табличка с подписью: «pipis». Джанкилл жестом разрешил команде осмотреть комнату. Пока они расходились по углам, он направился к массивному столу в центре. Его движения были точными и лишенными суеты. Он занял место на диване за столом, словно босс, готовый к совещанию. Сложил руки крестом на столешнице. Его темные очки скрывали направление взгляда, но было очевидно — он ждет. Он ждал, когда они осмотрятся, когда их любопытство достигнет пика. Ждал, когда в гримерке соберется основной состав труппы. Тишина в комнате стала плотной, насыщенной невысказанными вопросами. Девочки застыли у пианино. Что-то парализовало их, пригвоздив к месту. Воспоминания о маленьком чернильном друге нахлынули с новой силой. Им казалось, что сейчас из-за спины раздастся его знакомый голос, и он снова шутливо погрозит им пальцем в перчатке, запрещая трогать инструмент. А потом покажет, как играть несколько простых мелодий, состоящих всего из пары нот. Герсон, не выпуская девочек из поля зрения на всякий случай, подошел к сине-голубому яйцу под стеклянным куполом. Он слегка постучал пальцем по стеклу, прислушиваясь к звуку. Пожал плечами, не поняв назначения предмета, и медленно вернулся к девочкам, заняв место рядом с ними у пианино. Вскоре дверь снова открылась, и в комнату вошли двое. Тот самый Спамтон и Шут. Джевилл выглядел совершенно иначе. Его безумный пыл угас, глаза смотрели куда-то вдаль, будто не видя окружающего. Он казался потрясенным до глубины души. Спамтон же, напротив, преобразился. Выглядел менее обшарпанно, хотя время для него, казалось, текло иначе. Его черный пиджак сменился потертым пиджаком почтового курьера со значком конверта. Черные брюки и туфли уступили место белым. Неизменными остались лишь бледная деревянная кожа, большие очки и яркие красные щеки, похожие на грим клоуна. Команда только щас подметила, что некоторые манекены были точной его копией, только без лица и волос. Они вошли и остановились у входа. Джевилл безучастно опустился на ближайший стул, его гибкое тело обмякло. Спамтон стоял прямо, его поза была напряженной, почти манекенной. Он не смотрел прямо на гостей, его взгляд был направлен в пустоту над их головами. Джанкилл медленно повернул голову в их сторону. Он не произнес ни слова, но его поза, его собранность еще более подчеркивала контраст между ними. В комнате теперь находилась вся труппа. На сцене появлялись все действующие лица этой странной и мрачной пьесы. Пришло время для ответов. Он медленно раскинул руки в стороны, словно собираясь обнять всю комнату. Его голова слегка запрокинулась, бледный язык провел по тонким губам. Когда он заговорил, его голос потерял часть прежней ледяной отстраненности, в нем появились ноты усталого театрального пафоса. — присаживайтесь, гости дорогие. Увы, чая или кофе не найдется. Его руки опустились на стол ладонями вниз. — Мы здесь, чтобы ответить на ваши вопросы. О нашем общем знакомом и его прошлом. Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание слушателей. Его взгляд из-за темных очков скользнул по сидящему в ступоре Джевиллу, по застывшему Спамтону, по изможденным путникам. — Все мы были жестко обмануты и брошены. Также как и вы. В этих словах прозвучала не театральная жалоба, а холодный, выверенный факт. Он не просил сочувствия. Он констатировал общую участь, превращая их из противников в союзников по несчастью. — К-как вы познакомились с Бенди? — голос Шарли дрогнул, пробиваясь сквозь ком в горле. Пальцы Керли впились ей в плечо, а рука Герсона легла на спину обеим девочкам, твердая и надежная. Джанкилл издал короткий, сухой звук, нечто среднее между смешком и кашлем. Его пальцы медленно постукивали по столу. — Мы не знакомились. Он нашел нас. Собрал, как выброшенные вещи, которым не было места в обычном мире. — Его взгляд скользнул по Спамтону, чье тело напряглось еще сильнее. — Он говорил о свободе. О том, что мы можем сами писать свою судьбу. Джанкилл обвел рукой комнату, указывая на манекены, на пианино, на яйцо под куполом. — Пригласил нас в этот… Цирк Уродов. Пообещал, что здесь мы будем хозяевами своих ролей. Джанкилл медленно поднял голову. Его темные очки отражали тусклый свет люстр, скрывая глаза, но не скрывая напряженной игры лицевых мышц. Уголки его грозно подрагивали. — И знаете что? В каком-то смысле он был прав. — Его голос стал тише, но в нем зазвучала горькая убежденность. — Мы обрели свободу, потому что нас все забыли. Для всего мира мы — НИКТО! Последнее слово прозвучало как удар. Джевилл съежился в своем кресле, а Спамтон застыл, словно превратившись в одного из своих безликих двойников. — Только никто может быть по-настоящему свободен! — Джанкилл с силой уперся ладонями в стол. — Только тот, кого стерли из памяти, может начать писать свою судьбу с чистого листа! Он замолчал, переводя дыхание, и в тишине было слышно, как скрипят его зубы. Когда он снова заговорил, его голос стал приглушенным, острым и опасным, как лезвие бритвы, приложенное к горлу. — вскоре он овладел некой техникой под названием «мелодия сирены»… Он стал способен гипнотезировать всех своей музыкой, как сирены своими песнями. Однако Он этим не пользовался на полную… Он лишь внушал всем всякие спецэффекты, из-за которых его популярность взлетела выше, всякий редкий раз когда он ошибался в мелодии… Бенджамин не стеснялся использовать сирену, чтобы остальные не замечали косяки… Он способен обмануть всех и каждого. — Он играл с нами. Заводил, как заводные игрушки, и наблюдал. И его брат… — Джанкилл сделал паузу, слишком долгую, словно слова застревали у него в горле, обжигая его. — Его дорогой Брат… пытался остановить это. Он был… наивным глупцом. Или единственным светлым пятном в этой тьме. Который… искренне пытался дружить с нами. Считал нас… семьей. Он резко выпрямился, отступив на шаг, будто отшатываясь от собственных слов. Его хвост замер. Джанкилл замер, его пальцы так впились в край стола, что побелели суставы. Спамтон резко, с сухим щелчком дернул головой, словно от невидимого удара током. Даже Джевилл медленно, с трудом поднял взгляд, проступающий сквозь пелену отрешенности, и в его глазах мелькнула настоящая, живая боль. Он резко выпрямился, отступив на шаг от стола, будто отшатываясь от собственных слов, от этой внезапно прорвавшейся правды. Его хвост замер, превратившись в напряженную струну. — Нет. Я неправильно выразился. Его дорогой Брат… не был при делах. Не в том смысле. — В голосе Джанкилла впервые прорвалось что-то похожее на растерянность, на попытку оправдать невиновного. — Он был… светом. Глупым, наивным, чистым светом. Который… пытался дружить даже с такими, как мы. Который верил, что под всем этим гримом и бутафорией есть что-то настоящее. Спамтон издал короткий, хриплый звук, не то смешок, не то болезненный спазм, и маслянистая слеза, тяжелая и темная, скатилась из-под его огромных очков, оставив блестящий след на краске щеки. Его манекенная поза окончательно застыла, будто он превратился в памятник собственной утрате. Джанкилл провел рукой по лицу, снимая невидимую, но тяжелую маску цинизма. Когда он снова заговорил, в его тоне не осталось и следа от прежнего театрального пафоса или горького торжества. Теперь это был голос простой, усталой констатации горького, неудобного, болезненного факта. — Да. Глупцом. Но тем, в чью глупость хотелось верить. Он верил в лучшее даже в нас. И он… сдерживал Бенджамина, — продолжил Джанкилл, и в его голосе впервые, едва уловимо, прозвучало нечто похожее на искреннее, пусть и запоздалое, уважение. — Только благодаря ему, его наивным просьбам и вере, Бенджамин оставался с нами так долго. Пока тот… свет горел. — Кто такой Сенджамин? — прошептала Керли, и ее голос был тих, как шелест высохшего листа. Ее лицо было белым как мел, а глаза огромными от предчувствия. Джанкилл замолкает. Его взгляд из-за темных очков медленно переходит с бледного лица Керли на Герсона, поддерживающего ее, и наконец останавливается на Спамтоне, чья неподвижность стала зловещей. Джанкилл медленно поворачивает голову к Керли. Его голос теряет прежнюю резкость, становясь почти задумчивым. — Сенджамин… Брат Бенджамина. — В углу Джевилл вздрогнул. — Тот, кто держал нас вместе. Чьи детские идеи приносили деньги и… радость. Его взгляд на мгновение задержался на Спамтоне. — Он верил в простые вещи. В дружбу. В семью. — Голос Джанкилла дрогнул. — И когда он умер… — Он умер на нашей последней репетиции, — хрипло прошептал Джевилл. — Просто… ушел. Спамтон наконец шевелится. Медленно, как манекен на ржавых шарнирах, он поворачивается к группе. Из-за его огромных очков катится еще одна маслянистая слеза, оставляя темный след на краске щеки. — Он обещал, — тихо говорит Спамтон, и его голос звучит как скрип старого фонографа. — Обещал, что мы будем семьей. С его уходом на тот свет, Бенджамина ничто не держало в театре, у него уже была репутация, авторитет. Он… Голос Спамтона, сначала тихий и прерывистый, внезапно взорвался искаженным, металлическим визгом. Его тело дернулось в судорожном спазме, пальцы сцепились в неестественной гримасе. — ОН ПРОСТО [СБРОСИЛ НАС С ВЕРШИНЫ] СТАВ [БОЛЬШАЯ ШИШКА! 1!] Эхо от его крика ударилось о стены пыльной комнаты. Джевилл сжался в своем кресле, закрыв лицо руками. Джанкилл сидел недвижимо, его лицо было каменной маской, но жилка на виске яростно пульсировала. Воздух стал густым от горя и ярости, вырвавшейся наружу. Герсон, не раздумывая, шагнул вперед, встав между девочками и метавшимся в истерике Спамтоном. Его молот был опущен, но поза говорила о готовности в любой миг поднять его. Шарли обняла Керли, которая вся дрожала, прижимаясь к подруге. Слезы текли по ее лицу, но она смотрела на троих существ не с отвращением, а с жгучим сочувствием. Они сами были сломлены потерей. Они поняли эту боль. — Его больше нет, — прошептала Шарли, глядя поверх плеча Герсона на Джанкилла. — И он бросил вас. Но вы… вы все еще здесь. Джанкилл медленно провел рукой по лицу, и в этом жесте была такая безысходность, что Керли невольно сглотнула слезы. — Мы слишком погрязли в этом болоте, — тихо ответил он. — У нас не осталось ничего от той жизни, что была до. Нас стерли. Просто… вычеркнули из истории. Не знаю, как он это сделал, но обратной дороги нет. Спамтон стоял неподвижно, но из-под его очков потекли статические помехи, искажая воздух вокруг. Джевилл безучастно смотрел в стену, его пальцы медленно сжимались и разжимались. — Мы пытались, — голос Джанкилла стал глухим, будто доносящимся из-под толщи воды. — Делали ремонт в театре. На последние гроши нанимали новых актеров. Но люди… будто забывали дорогу сюда, едва переступали порог. Мы разорились. Новые бежали. А старички… — он кивнул на Спамтона и Джевилла, — …наша тройка да еще пара таких же упрямых дурней… остались. Чтобы гнить здесь до конца времен. — Мы обнаружили, что радиоэфир нас еще помнит, — голос Джанкилла стал тише, приобретя странную, почти нежную интонацию. — Только благодаря ему, нашему шоу… его слушали, может быть, полтора процента от всего Подземелья… мы еще дышали. Чувствовали, что не совсем стерты. Он медленно подошел к сияющему радиооборудованию, проведя рукой по микрофону. — Но потом радиоприемники, способные поймать нашу волну, стали исчезать. Их заменяли новыми, современными… которые просто не могли нас найти. — Его пальцы сжались вокруг стойки микрофона. — Старые коробочки ломались, их выбрасывали… или находили разбитыми в переулках. Спамтон издал гортанный звук, и статические помехи из его очков участились, заполняя комнату тихим шипением, словно звук теряющей частоту радиостанции. — Наш сигнал становился все слабее, — прошептал Джанкилл, глядя в никуда. — Голоса растворялись в помехах. Последние слушатели… они отворачивались, переключали волны. И мы остались здесь. Говорить в пустоту. Петь для глухих стен. Шутить в полной тишине, где даже эхо уже устало повторять наши шутки. Он отпустил микрофон и повернулся к гостям. В его усталых глазах плескалось отражение того самого угасающего сигнала — далекое, одинокое, обреченное. — Мы стали призраками в эфире. Эхом в пустом зале. И самое страшное… мы до сих пор выходим в эфир, даже зная, что по ту сторону тишина. — Этот театр стал нашим саваном. А эти роли — последним, что у нас осталось. Даже если играть уже не для кого.