Чёртов Ворон

      Машина продолжала мчаться по ночной дороге, оставляя за собой мир правил и ограничений. В салоне царила тишина, нарушаемая лишь равномерным гулом двигателя и свистом ветра за стеклами. Энид сидела, прижавшись к Уэнсдей, её голова лежала на плече темноволосой, а рука всё ещё крепко держала её пальцы.       Фестер время от времени поглядывал в зеркало заднего вида, его странная улыбка казалась ещё шире обычного. Он насвистывал какую-то мелодию, которая то появлялась, то исчезала, словно ветер в осеннем лесу.       — Ты в порядке? — наконец нарушила молчание Уэнсдей, её голос был тихим, почти шёпотом.       Энид медленно подняла голову, её глаза встретились с карими. В них было столько всего: облегчение, усталость, страх, но главное — благодарность.       — Да, — прошептала она. — Просто… всё произошло так быстро. Я до сих пор не могу поверить.       Её пальцы сжали руку Уэнсдей сильнее, как будто проверяя реальность происходящего.       — Это не сон, волчонок, — сказала Аддамс, и в её голосе прозвучала редкая мягкость. — Ты здесь. Со мной.       Она провела свободной рукой по светлым волосам голубоглазой, заправляя прядь за ухо. Движение было настолько нежным, что у блондинки на глаза навернулись слёзы.       — Я так боялась, — призналась она, голос дрогнул. — Боялась, что ты не придёшь. Боялась, что всё кончено. После того как я… после нашего расставания…       Кареглазая молчала, давая ей говорить. Её глаза не отрывались от лица Энид, изучая каждую эмоцию, каждое движение мышц.       — Каждый день я просыпалась с чувством, будто что-то внутри умерло, — продолжила Эни, её слова вырывались наружу, как вода из прорванной дамбы. — Я пыталась быть той, кем они хотели меня видеть. Пыталась забыть тебя. Но ты… ты была везде. В каждой тени, в каждом звуке, в каждом воспоминании.       Она замолчала, сглотнув ком в горле. Уэнсдей не торопила её, просто продолжала гладить её волосы, её прикосновения были твёрдыми и уверенными, как якорь в бушующем море. Она понимала, что за такой короткий срок её волчицу сломало морально.       — Почему ты вернулась? — наконец спросила Энид, её голос был полон недоумения и надежды одновременно. — После всего, что я сказала… после того как отвергла тебя…       Уэнсдей задумалась на мгновение, её взгляд ушёл куда-то вдаль, за окно, где мелькали тёмные силуэты деревьев.       — Потому что ты лгала, — сказала она наконец, и в её словах не было обвинения, только констатация факта. — Ты лгала им. И себе. Но не мне. Я видела твои глаза в тот день. Видела боль в них. И знала, что это не конец.       Синклер закрыла глаза, слёзы наконец прорвались наружу, тихие, почти беззвучные.       — Я не хотела причинять тебе боль, — прошептала она. — Но они… мои родители… они сказали, что это неправильно. Что мы из разных миров. Что я должна найти кого-то… подходящего.       — Подходящего? — в голосе Уэнсдей прозвучала лёгкая ирония. — Кого они считают подходящим для тебя? Какого-нибудь скучного недооборотня с безупречной родословной и пустой душой?       Энид слабо улыбнулась сквозь слёзы.       — Что-то вроде того, — призналась она. — Они уже подыскивали кандидатов. Устраивали «случайные» встречи. Я… я не могла больше этого выносить.       Она открыла глаза, и в них загорелся тот самый огонь, который Уэнсдей так любила: упрямый, живой, настоящий.       — А потом я поняла, — продолжила Энид, её голос окреп. — Поняла, что лучше быть с тобой и быть несчастной по их меркам, чем без тебя и быть «счастливой» по их правилам.       Уэнсдей наклонилась и поцеловала её в лоб. Поцелуй был лёгким, почти невесомым, но в нём была вся обещанная вечность.       — Ты никогда не будешь несчастной со мной, — сказала она. — Не по-настоящему. Мы создадим свой мир, волчонок. Со своими правилами.       Машина свернула с главной дороги на узкую, извилистую тропу, ведущую через лес. Деревья смыкались над ними, образуя живой туннель, сквозь который лишь изредка пробивались лучи луны.       — Почти приехали, — объявил Фестер, и в его голосе слышалась явная гордость. — Дом Аддамсов ждёт свою новую обитательницу.       Энид прижалась к окну, пытаясь разглядеть что-то в темноте. Она никогда не была в доме Аддамсов, видела только летом силуэтом, тенью. И то, была ночь и, главное, что перед ней была только лишь ворон. Их отношения развивались в основном в школе «Nevermore» и во время редких свиданий в городе.       Внезапно деревья расступились, и перед ними открылась поляна. И на ней — дом.       Не дом. Замок.       Тёмный, готический, с остроконечными башенками, стрельчатыми окнами и множеством дымоходов. Он стоял, словно выросший из самой земли, часть пейзажа, древний и вечный. В некоторых окнах горел свет — тёплый, жёлтый, приглашающий.       — Боже, — прошептала Энид, её глаза расширились. — Это… невероятно.       — Дом, — просто сказала Уэнсдей, но в этом одном слове было столько любви и принадлежности, что Энид почувствовала лёгкое щемление в груди.       Машина остановилась перед массивными деревянными воротами, которые сами собой начали открываться, скрипя на древних петлях. Фестер проехал через арку и остановился на внутреннем дворе.       — Приехали! — весело объявил он, выключая двигатель. — Добро пожаловать в логово Аддамсов, дорогая Энид.       Дверь машины открылась, и на девушек повеяло холодным ночным воздухом, пахнущим влажной землёй, хвоей и чем-то ещё — чем-то старым, мудрым и немного жутким.       Уэнсдей вышла первой, затем протянула руку Энид. Та взяла её, её пальцы были холодными от волнения.       — Готова? — спросила темноволосая, и в её глазах мелькнула искорка чего-то, может, беспокойства, а может, гордости.       Энид глубоко вдохнула.       — Готова.       Они направились к массивной дубовой двери, которая уже начинала открываться. И на пороге стояли они.       Гомес и Мортиша Аддамс.       Гомес был первым, кто двинулся навстречу. Его лицо светилось такой искренней радостью, что Энид на мгновение растерялась.       — Дорогая Энид! — воскликнул он, распахивая объятия, но остановившись в шаге от неё, давая ей пространство. — Наконец-то! Мы так ждали этой встречи!       Его глаза блестели, и в них не было ни капли осуждения или неодобрения, только неподдельное счастье.       Мортиша стояла чуть позади, её осанка была безупречной, как всегда. Но когда её глаза встретились с Энид, в них промелькнуло что-то тёплое, почти материнское.       — Добро пожаловать в наш дом, дитя, — сказала она, и её голос, обычно такой холодный и властный, звучал мягко. — Мы рады видеть тебя здесь.       Волчонок замерла, не зная, что сказать. Она ожидала многого: неодобрения, холодности, вопросов. Но не этого. Не этой открытой, искренней радости. И тем более не поняла как Аддамсы опередили их по возвращению домой.       — Я… спасибо, — наконец выдавила она, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам. — Я не знаю, что сказать…       — Ничего не нужно говорить, дорогая, — вмешался Гомес, его улыбка стала ещё шире. — Просто знай — ты дома. В самом настоящем смысле этого слова.       Он обернулся к Уэнсдей, и его взгляд стал серьёзнее.       — А ты, дочь моя, — сказал он, и в его голосе зазвучала гордость. — Поступила как настоящая Аддамс. Защитила то, что любишь. Я горжусь тобой.       Уэнсдей кивнула, и Энид заметила, как уголки её губ дрогнули в почти неуловимой улыбке.       — Спасибо, отец.       Мортиша подошла ближе, её чёрное платье шуршало по каменному полу.       — Тебе должно быть холодно, дитя, — сказала она, оценивающим взглядом окинув Энид, одетую только в лёгкую футболку, поверх которой накинут плащ Уэнсдей, и штаны. — И тем более босиком. Дорогая, отведи её в свою комнату, дай что-нибудь тёплое надеть. А мы тем временем приготовим чай.       Она повернулась, чтобы уйти, но затем остановилась и обернулась.       — И не беспокойся о твоих родителях, — добавила она, и в её глазах мелькнуло что-то опасное и в то же время обнадёживающее. — Мы поговорили. Достигли взаимопонимания.       Энид почувствовала, как по спине пробежали мурашки. «Поговорили» в исполнении Мортиши Аддамс, вероятно, было зрелищем, которое она не хотела бы видеть.       — Что… что вы им сказали? — осторожно спросила она.       Мортиша улыбнулась — медленной, загадочной улыбкой.       — Просто напомнила им о некоторых семейных связях, о долгах, о последствиях. — Она сделала паузу. — И о том, что наша дочь нашла себе пару, которая делает её счастливой. А для Аддамсов это единственное, что имеет значение.       Гомес кивнул, его лицо стало серьёзным.       — Они не будут вас беспокоить, — сказал он твёрдо. — У них есть другие проблемы и заботы теперь.       Энид поняла, что не хочет знать подробностей. И в этом осознании было странное облегчение, знать, что кто-то взял на себя эту тёмную, сложную часть, чтобы она могла просто быть.       — Спасибо, — прошептала она, и в этом слове была вся её благодарность — не только за защиту, но и за принятие.       Мортиша кивнула, и в её глазах промелькнуло что-то, что Энид могла бы назвать одобрением.       — Иди, отогрейся, — сказала она мягче. — Уэнсдей позаботится о тебе.       Ворон взяла Энид за руку и повела её по длинным, тёмным коридорам дома. Стены были увешаны странными картинами и трофеями, пол устлан тёмными коврами, а из-за углов то и дело выглядывали какие-то тени, которые, казалось, двигались сами по себе.       Но Энид не боялась. Наоборот, она чувствовала себя на своём месте. Как будто эта странность, эта тёмная эстетика всегда была частью её, просто ждала, чтобы её признали.       Наконец они остановились перед массивной дверью из тёмного дерева с причудливой резьбой.       — Моя комната, — сказала Уэнсдей, открывая дверь.       Комната была именно такой, какой Энид её представляла, и в то же время совершенно другой. Большая, с высоким потолком, стены тёмно-серого цвета. Огромная кровать с чёрным балдахином, письменный стол, заваленный книгами и странными приборами, полки с коллекцией всего: от черепов до засушенных насекомых.       Но было и кое-что новое. На столе стояла фотография, та самая, которую они сделали на школьном балу, потому что Синклер заставила её. На стене висел рисунок — портрет голубоглазой, сделанный рукой Уэнсдей. И на кровати лежала вторая подушка, как будто её ждали.       — Ты… — начала Энид, но слова застряли в горле.       Аддамс слегка покраснела. Ну, настолько, насколько это было возможно для её бледной кожи.       — Я надеялась, — просто сказала она. — Все эти месяцы. Надеялась, что ты вернёшься.       Она подошла к шкафу, достала тёплый чёрный халат и протянула его Энид.       — Надень. Ты дрожишь.       Энид взяла предмет гардероба, скидывая с себя чёрный плащ, халат был мягким, пахнущим, на удивление, лавандой и чем-то ещё, что было чисто Уэнсдей. Она накинула его на плечи и тепло сразу же обволокло её.       — Спасибо, — прошептала она, закутываясь плотнее.       Кареглазая подошла к камину, в комнате действительно был камин, и несколькими ловкими движениями разожгла огонь. Пламя вспыхнуло, отбрасывая тёплые, танцующие тени по стенам.       — Садись, — сказала она, указывая на кровать.       Синклер села, её ноги наконец-то отдохнули от бега и напряжения. Она сняла халат и устроилась поудобнее, прислонившись к изголовью.       Уэнсдей села рядом, но не близко, оставив пространство между ними. Её глаза изучали лицо блондинки при свете огня.       — Как ты себя чувствуешь? — спросила она наконец.       Энид задумалась. Как она себя чувствовала? Это был сложный вопрос.       — Странно, — призналась она. — Освобождено. Испуганно. Счастливо. Всё сразу. — Она взглянула на девушку. — А ты?       Уэнсдей улыбнулась настоящей, не скрытой улыбкой.       — Целой, — сказала она. — Впервые за долгое время.       Она протянула руку и Энид взяла её, их пальцы снова переплелись.       — Расскажи мне, — попросила черноволосая. — Всё. Что происходило после того, как ты ушла.       Энид закрыла глаза, погружаясь в летние воспоминания, которые тогда ещё в комнате не успела рассказать. Они были болезненными, но теперь, когда она была здесь, с Уэнсдей, они казались менее острыми. Как будто её присутствие залечивало раны просто фактом своего существования.       — Они забрали меня сразу после нашего… разговора, когда я убежала, — начала она, её голос был тихим, монотонным. — Отвезли домой. И началось то самое перевоспитание.       Она открыла глаза, и в них отразился огонь из камина.       — Каждый день какие-то уроки этикета. Встречи с «подходящими» молодыми людьми. Бесконечные напоминания о том, кто я и что от меня ожидают. — девушка сделала паузу. — Я пыталась сопротивляться. Сначала. Но с каждым днём становилось всё тяжелее. Они… они знали, как давить. Не криками, не угрозами, а разочарованием, напоминаниями о долге, о традициях.       Её пальцы сжали руку Уэнсдей.       — А потом пришли письма, — продолжила она. — От тебя. Я читала их тайком, ночами. Каждое слово было как глоток воздуха после долгого пребывания под водой, но и как нож в сердце. Потому что я знала, что не могу ответить. Они проверяли всю мою почту.       Уэнсдей молчала, но её глаза говорили всё: понимание, боль, гнев.       — Я начала гаснуть, — призналась Энид, и её голос дрогнул. — Становиться той, кем они хотели меня видеть. Вежливой, послушной, пустой. А потом я увидела тебя.       Она посмотрела на Уэнсдей, и в её глазах стояли слёзы.       — Это было ещё до начала семестра, в городе. Ты шла по улице, даже не подозревая, что я наблюдаю из окна машины. И в тот момент… в тот момент что-то внутри сломалось. Или, может, наоборот, починилось. Я поняла, что не могу больше. Не могу жить без тебя. Даже если это будет трудно. Даже если весь мир будет против.       Уэнсдей подняла их сплетённые руки и поцеловала костяшки пальцев девушки. Поцелуй был лёгким, но в нём была вся её благодарность.       — А потом началась подготовка к, так называемой, недосвадьбе, — продолжила Энид, её голос стал твёрже. — Они нашли «идеального кандидата». Сын какого-то альфы. Старый род, деньги, безупречная репутация. И абсолютно пустой внутри. Я встречалась с ним дважды за лето. Он говорил о политике, о инвестициях. Ни разу не спросил, что я люблю. Что я чувствую. Кто я.       Она покачала головой.       — И тогда я решила. Решила, что сбегу точно. С тобой, воронёнок.       Оборотень замолчала, её дыхание стало прерывистым.       — А когда ты не приходила… я начала терять надежду. Думала, что ты разозлилась. Что ты решила, что я не стою того. Что…       — Никогда, — прервала её Уэнсдей, и в её голосе была сталь. — Никогда я не подумала бы, что ты не стоишь того.       Энид посмотрела на неё, и в её глазах было столько любви, что Уэнсдей почувствовала, как что-то сжимается у неё в груди.       — Ты пришла, — прошептала Энид, чувствуя как наворачиваются слёзы на глаза. — Ты действительно пришла.       — Всегда, — ответила Уэнсдей. — Куда угодно. Когда угодно. Всегда.

***

      В это же время внизу, в гостиной, Гомес и Мортиша сидели у камина, попивая тёмный, ароматный чай.       — Ну что, дорогая? — спросил Гомес, наблюдая, как пламя играет в глазах его жены. — Как прошла финальная встреча с Синклерами?       Мортиша улыбнулась медленной, довольной улыбкой.       — Интересно, — сказала она, делая глоток чая. — Очень интересно. Они пытались сначала угрожать, говорить о законе, о похищении, о репутации.       Гомес засмеялся тихим, радостным смехом.       — А ты?       — Я просто напомнила им кое-что, когда ты уже пошел к автомобилю, — продолжила Мортиша, её глаза сверкнули. — О том инциденте с их дедушкой в 1953 году. О тех документах, которые хранятся в нашем архиве. О тех… связях, которые они предпочли бы забыть.       Она поставила чашку на стол.       — А потом я сказала им о любви, — добавила она, и в её голосе прозвучала неожиданная мягкость. — О том, как наша дочь смотрит на их дочь. О том, как их дочь смотрит на нашу. И спросила — разве это не важнее всех их традиций и ожиданий?       Гомес посмотрел на неё с восхищением.       — И что они сказали?       — Сначала ничего, — ответила Мортиша. — Потом миссис Синклер заплакала. Мистер Синклер выглядел так, будто его ударили. А потом… потом они спросили, счастлива ли Энид.       Она сделала паузу.       — Я сказала правду. Что не знаю. Но что она будет счастливее с Уэнсдей, чем с кем бы то ни было ещё. Потому что Уэнсдей видит её настоящую. Любит её настоящую. А не ту, которую они пытались создать.       Гомес кивнул, его лицо стало серьёзным.       — И они согласились?       — Не сразу, — призналась Мортиша. — Но когда я упомянула, что у нас есть достаточно компромата, чтобы разрушить их репутацию на несколько поколений вперёд, они стали более сговорчивыми.       Она вздохнула.       — В конце концов, мы достигли соглашения. Они не будут вмешиваться. Не будут пытаться вернуть Энид. Взамен… мы не обнародуем те документы. И будем поддерживать видимость, что всё в порядке. Для общества.       Гомес протянул руку и взял руку жены в свою.       — Ты сделала правильно, дорогая, — сказал он мягко. — Для счастья нашей дочери. Для её любви.       Мортиша посмотрела на него, и в её обычно холодных глазах промелькнула нежность.       — Она похожа на тебя, — сказала она. — В своей преданности. В своей готовности бороться за то, что любит.       — И на тебя, — ответил Гомес, улыбаясь. — В своей силе. В своей решимости.       Они сидели молча несколько минут, слушая, как трещит огонь в камине и как где-то наверху разговаривают их дочь и та, кого она любит.       — Они будут счастливы, — наконец сказал Гомес, и в его голосе была абсолютная уверенность.       — Да, — согласилась Мортиша. — Они будут.

***

      В комнате ворона разговор постепенно сменился тишиной. Но это была не неловкая тишина, а комфортная, тёплая, наполненная пониманием.       Синклер лежала на кровати, её голова на подушке Уэнсдей, а та сидела рядом, одной рукой перебирая её светлые волосы.       — Я до сих пор не могу поверить, что я здесь, — прошептала Энид, её глаза были закрыты. — Что это не сон.       — Это не сон, — подтвердила кареглазая, её пальцы продолжали свои движения. — И ты можешь оставаться здесь столько, сколько захочешь. Навсегда, если захочешь.       Энид открыла глаза и посмотрела на неё.       — А школа? — спросила она. — Учёба?       — Мы разберёмся, — ответила Уэнсдей. — Ты сможешь учиться или на домашнем обучении, или мы вернёмся обе. Как захочешь.       Энид задумалась. Всё происходило так быстро. Всего несколько часов назад она была пленницей в собственном доме. А теперь у неё была свобода, выбор, а главное, любовь.       — Я хочу быть с тобой, — сказала она просто. — Всё остальное… всё остальное не так важно.       Уэнсдей наклонилась и поцеловала её мягко, нежно, без спешки. Это был поцелуй обещания. Поцелуй будущего.       — Тогда будем вместе, — прошептала она, их лбы соприкоснулись. — Всегда.       Они лежали так ещё некоторое время, просто глядя друг на друга, изучая черты лица, которые так соскучились видеть.       — Я так сильно по тебе скучала, — призналась Энид, её голос дрогнул. — Каждый день. Каждую ночь.       — Я тоже, — ответила Аддамс, и в этих двух словах была вся её боль, вся тоска, всё ожидание.       Она легла рядом с Энид, обняв её за талию и притянув к себе. Блондинка прижалась к ней, её лицо уткнулось в шею тёмной принцессы, вдыхая её запах: холодный, как ночь, и тёплый, как дом.       — Я люблю тебя, — прошептала голубоглазая, слова вырвались сами, без раздумий, без страха.       Уэнс замолчала на мгновение, и Энид почувствовала, как её сердце замерло. Но потом:       — Я люблю тебя, — ответила Аддамс, и в её голосе была такая уверенность, такая твёрдость, что Энид почувствовала, как слёзы снова наворачиваются на глаза. — Больше всего на свете.       Они лежали, обнявшись, слушая, как трещит огонь в камине, как за окном шумит ветер, как бьются их сердца, сначала вразнобой, а потом всё синхроннее, как будто настраиваясь на один ритм.       — Что теперь? — спросила Энид, её голос был сонным, уставшим, но счастливым.       — Теперь мы спим, — ответила Уэнсдей, её рука нежно гладила спину Энид. — А завтра… завтра начнётся наша жизнь. Настоящая.       Энид кивнула, её глаза уже закрывались. Стресс, бег, эмоции — всё наконец настигло её, и она чувствовала, как погружается в сон. Но впервые за долгое время сон без страха. Сон с уверенностью, что когда она проснётся, всё будет на своих местах. Что Уэнсдей будет рядом.       — Спокойной ночи, Уэнс, — прошептала она уже почти во сне.       — Спокойной ночи, cara mia, — ответила Уэнсдей, её губы коснулись лба Энид. — Спи. Я здесь.       И Энид заснула глубоким, спокойным сном, в объятиях той, кого любила. В доме, который стал её домом. В жизни, которая наконец-то стала её собственной.

***

      Стукнула полночь и школа «Nevermore» уснула. Только где-то вдалеке слышен вой ночной птицы да скрип старых полов в коридорах Офелия Холл. Комната двух девушек — тот самый островок в море готической архитектуры, где чёрное встречается с радужным, где смерть флиртует с жизнью.       Уэнсдей сидела за своим столом, пытаясь закончить злополучное эссе по истории оккультизма. С того побега прошёл месяц, они вернулись обратно в школу по настоянию Мортиши, которая не то чтобы устала от двух девушек, но хотела того, чтоб они закончили хотя бы учебный год. Хоть и было трудно отпускать уже обеих. Дочь, которая растаяла как лёд под действием солнца, то есть Энид, которая привносила в семью Аддамс красок. Ярких красок, а они были и не против данного.       Чернильная ручка скрипела по бумаге, оставляя за собой следы аккуратных готических букв. За её спиной Энид, которая лежит на своей кровати, уткнувшись в телефон, но ворон чувствует её взгляд на своей спине. Чувствует уже минут десять.       — Если ты собираешься что-то сказать, Cara Mia, то скажи, — говорит она, не оборачиваясь, крепко удерживая меж длинными бледными пальцами ручку.       — Я ничего не собираюсь сказать, tesoro, — её голос звучит невинно. Слишком невинно. И слишком подозрительно.       Уэнсдей откладывает ручку, поворачиваясь на стуле в сторону девушки. Та лежит на животе, подперев голову руками, и смотрит на неё. В пижаме с радужными единорогами, которая так контрастирует с её чёрным шелковым халатом. Что-то с прошлого всё равно осталось неизменным.       — Ты пялишься, — констатирует факт, едва дёргая уголками губ.       — Наблюдаю, — поправляет волчица, поднимая на мгновение голубые глаза на девушку. — Есть разница, милая.       — И что ты наблюдаешь? — изогнув вопросительно чёрную бровь, старшая повела плечами.       Она улыбается той медленной, хитрой улыбкой, которая заставляет сердце тёмной принцессы биться чуть быстрее.       — Что ты красивее, когда концентрируешься. Между бровей появляется морщинка. Вот здесь, — она указывает пальцем в воздухе и Уэнс непроизвольно касается лба.       — И что?       — И ничего. Просто мило.       Аддамс встала, подходя к чужой кровати, остановилась в шаге от неё.       — Ты что-то задумала, gattino, — скрестив руки под грудью, девушка размяла шею, блаженно прикрыв глаза.       — Я? Да никогда, — хмыкнула блондинка, широко улыбаясь.       Но чужие глаза говорят обратное. Они блестят в свете единственной лампы, которую они оставляют включённой на ночном столике. Синие, почти фиолетовые, полные того знакомого огня, который Уэнс научилась узнавать за всё это время.       Она села на край кровати, пружины которой неприятно проскрипели под её весом.       — Энид, — серьёзно проговорила девушка, глядя на возлюбленную.       — Уэнсдей, — удивлённо произнесла собеседница и виновница недописанного эссе, невинно закусывая нижнюю губу.       Они смотрели друг на друга неотрывно, а между ними всего полметра, но кажется, будто целая вселенная. Вселенная, которую они построили вместе в этих четырёх стенах. Со своими правилами, своими войнами, своими перемириями.       — Ты закончила с эссе? — спрашивает блондинка также невинно.       — Почти, — констатация фактов, но брови она всё равно сводит к переносице.       — Значит, можешь сделать перерыв, — это явно был не вопрос, а приглашение. Вызов.       Предложение, от которого невозможно отказаться.       Аддамс наклонилась ближе. Их губы встретились сначала осторожно, как будто проверяя, изучая, а затем более увереннее, глубже. Чужие руки поднимались выше и выше, обвиваясь вокруг шеи и притягивая ближе.       Так они целуются несколько минут: медленно, сладко, как будто у них есть всё время в мире. И в каком-то смысле так и есть. Ночь только началась, а завтра суббота. Никаких занятий. Никаких обязательств.       Энид первой отрывается, раздраженно проговаривая, чуть ли не рыча: — Знаешь, что я ненавижу?       — Что же? — хриплым голосом спрашивает кареглазая, сглатывая вязкую слюну.       — Твой халат. Он слишком скользкий.       — Это шёлк, Cara Mia, — улыбается в ответ на возмущение.       — Именно, — фыркнула волчица, теперь уже сдувая упавший локон волос. — Он не даёт как следует за тебя ухватиться.       Девушка садится, её пальцы находят пояс чёртового халата. Развязывает его одним уверенным движением, а ткань тем временем послушно расходится, обнажая пижаму под ней, такую же чёрную, такую же шёлковую.       — Лучше? — уточняет гот, сдерживая улыбку.       — Немного, — беззаботно пожимает плечами она.       Девичьи руки скользят под халат, находят бока и чужие пальцы впиваются в ткань пижамы, чувствуя тело под ней.       — А теперь пижама, — говорит голубоглазая и в её голосе появляется та самая нота: твёрдая, уверенная, не терпящая возражений.       Уэнсдей послушно откидывает халат на пол. Он падает беззвучно, как тень.       И вот они смотрят вновь друг на друга — два хищника в клетке размером с комнату в общежитии. Но это не настоящая борьба. Это игра. Ритуал. Часть их собственного танца, который они отточили до совершенства.       Волчица делает первый ход. Руки на девичьих плечах, толчок и та оказывается на спине на яркой кровати. Она сверху, её ноги сжимают бледые округлые бёдра, а руки прижимают запястья к матрасу.       — Так-так, — шепчет младшая Аддамс с ноткой опасности в голосе. — Наглость.       — Эффективность, — вновь поправляет её девушка, наклоняясь так близко, что их носы почти соприкасаются. — Ты же любишь эффективность.       Её губы опускаются на шею, горячие, влажные поцелуи, которые заставляют выгибаться под ней. Уэнсдей пытается высвободить руки, но её оборотень держит крепко. Сильнее, чем кажется на первый взгляд.       — Энид, — тихо и просяще, что чувствуется как Синклер вздрагивает и шумно втягивает воздух через нос.       — Молчи, — её голос звучит над ухом, тёплый, бархатный и властный. — Просто чувствуй.       И она чувствует. Чувствует каждое движение девушки, каждый поцелуй, каждое прикосновение. Чувствует, как её тело прижимается к её, как чужое сердце бьётся в унисон с другим, чёрным.       Она отпускает запястья, но только для того, чтобы её руки могли отправиться в путешествие по подтянутому телу. Снимает ненавистную скользящую пижамную рубашку медленно, как будто разворачивая подарок. Потом штаны. Потом всё остальное.       И вот Уэнсдей Пддамс лежит перед ней, перед девчушкой, которую когда-то считала слишком глупой и яркой, а теперь её собственной ловушкой, обнажённая, уязвимая, но не стыдящаяся ничего. Потому что это она, её девушка. Потому что в этих четырёх стенах, на этой кровати, под этим потолком, который видел столько ссор и примирений, она может быть собой. Полностью и без остатка.       — Ты прекрасна, — говорит Эни и в её голосе нет ни капли фальши. Только восхищение. Только любовь.       — Ты тоже, — хрипит лежащая на лопатках темноволосая.       Голубоглазая снимает свою пижаму. Радужные единороги падают на пол, и вот она перед Уэнсдей — вся. Сильная, мускулистая, но в то же время удивительно мягкая. Шрамы от прошлых трансформаций, синяки от тренировок — история её тела, которую та знает наизусть.       Она ложится рядом, прижимается всем телом. Кожа к коже. Тепло к теплу. Её рука опускается между ног, сначала нежно, почти робко. Потом более увереннее.       — Я хочу, — хрипит девушка в изгиб шеи, и её пальцы находят то, что ищут. — Хочу, чтобы ты сегодня позволила мне всё.       Лишь один кивок, а затем губы сами находят пунцовую щёку, мягко целуя, пока руки обхватывают чужую шею и делают замок позади. Телом ворон прижимается сильнее, дабы ощутить весь жар, исходящий от её избранницы. Чужие пальцы аккурат, почти невесомо проводят по клитеру, вызывая волну удовольствия и тихий сдержанный стон в ту же щеку. А затем они спускаются ниже пока волчица свободной рукой прижимает ближе к себе. Длинные изящные пальцы с маникюром кружат возле входа, потом погружаясь внутрь, сначала один, с несколькими толчками для небольшой подготовки, а затем второй.       Её пальцы двигаются внутри Аддамс уверенно, точно, как будто она читает ноты с листа. Она знает каждый отклик чужого тела, каждую чувствительную точку, каждый ритм, который заставляет последнюю терять рассудок.       Уэнс выгибается, её руки отсоединяются от шеи и впиваются в простыни с радужным принтом, которые она успела полюбить. Сдерживает стоны, но они всё равно вырываются: тихие, сдавленные, как эхо в ночной тишине.       — Не сдерживайся, Уэнс, — шепчет она в ухо, обдавая то горячим дыханием. — Здесь только мы. Стены не расскажут.       И девушка отпускает контроль. Позволяя звукам вырываться из груди, позволяет телу двигаться в такт пальцам, позволяет чувствам затопить себя с головой.       Голубоглазая целует губы, шею, грудь. Каждый поцелуй — это слово в языке, который понятен только им двоим. Каждое прикосновение это предложение в истории, которую пишут вместе.       — Я близко, — выдыхает темноволосая, скуля от удовольствия, её пальцы впиваются в плечи Энид.       — Я знаю, — она улыбается своей ехидной улыбкой, не останавливаясь. — Я всегда знаю. — шепчет и проводит языком по изгибу шеи, оставляя на ней влажную дорожку.       И это правда. Она знает. Знает Аддамс лучше, чем она сама себя. Знает, когда нужно ускориться, когда замедлиться, когда добавить давления, когда ослабить. И когда кульминация наступает, это не взрыв. Это завершение. Аккорд в симфонии, который звучит так правильно, так гармонично, что кажется так и должно было быть.       Девушка сдавленно кричит, тихо, но достаточно громко, чтобы эхо разнеслось по комнате. Её тело выгибается, цепляется за чужое, ищет якорь в этом море ощущений.       А потом тишина. Только тяжёлое дыхание на двоих. Только биение двух сердец. Только скрип кровати, который постепенно затихает.       Энид ложится рядом, обнимает за талию ворона. Её рука рисует круги на спине, ленивые, успокаивающие. Они лежат молча несколько минут. За окном снова воет ночная птица. Где-то в коридоре скрипнула дверь.       — Знаешь, что я люблю больше всего? — спрашивает наконец Уэнсдей.       — Что?       — Что здесь, в этой комнате, мы можем быть кем угодно. Или никем. Или… просто собой.       Энид целует её в макушку, прижимая к себе до безобразия близко, проговаривая: — Мы всегда просто собой и будем. Просто вместе.       Кареглазая прижимается к ней ближе, кладёт голову на чужую грудь, слушая как бьётся сердце: ровно, сильно и надёжно. Как стук часов, отсчитывающих время нашей совместной жизни.       — Завтра суббота, — усмехается ворон, вырисовывая неизвестные узоры на девичьем животе.       — Угу.       — Можем проспать до обеда.       — План.       Уэнс улыбается, закрывая глаза. Чувствует тепло своего человека, её запах — мёд и волк, шампунь с клубникой и что-то ещё, что принадлежит только ей.       Та же в ответ обнимает куда крепче, засыпая так, обнявшись, на её кровати с радужными простынями, под чёрным балдахином, который она повесила специально для своего ворона.       А за окном луна плывёт по небу, заливая Офелия Холл серебристым светом. И где-то вдалеке воет ночная птица. И всё хорошо. Всё правильно. Всё так, как должно быть в Неверморе, в их комнате, в их вселенной, которую пытались бессовестно разрушить, а они её восстановили.