Чёртов Ворон

      Темнота была не просто отсутствием света. Это была живая, дышащая сущность, которая обволакивала, скрывала и защищала. Уэнсдей знала эту темноту. Она выросла в ней. И сегодня ночью она была на их стороне.       Девушки бежали через кухню, Уэнс впереди, Энид за ней, рука волчицы в её, их пальцы переплетены так крепко, что, казалось, срослись. В темноте она ориентировалась по памяти, по очертаниям мебели, по запахам, по едва уловимым изменениям в воздухе.       — Налево, — прошептала темноволосая, потянув Энид за собой, заканчивая тем же шёпотом: — К служебному выходу.       За их спинами были крики. Голос матери блондинки был пронзительный, полный ярости. Голос Гомеса весёлый, почти ликующий: — О, какое приключение!       И голос Мортиши, который был спокойный и властный: — Миссис Синклер, я бы посоветовала вам не преследовать их. Вы же не хотите неприятностей.       Но они всё равно преследовали. Шаги тяжёлые и достаточно быстрые приближались.       Младшая Аддамс нашла дверь. Маленькую, неприметную и ведущую в подсобное помещение. Ручка поддалась с трудом, но она толкнула дверь плечом и та распахнулась с протестующим скрипом.       Двое ворвались внутрь. Комната была маленькой, заставленной ящиками, старыми вещами. И в дальнем углу находилась ещё одна дверь, только уже наружу.       — Фестер, — прошептала ворон в микрофон. — Где ты?       — Прямо за дверью, гадючка, — ответил его голос в ухе. — Машина готова. Но вам нужно пройти через сад.       Кареглазая вновь кивнула, хотя мужчина не мог видеть. Повернувшись к Энид в темноте она едва различала её очертания, но чувствовала её дыхание, её тепло, напряжение в её теле.       — Готовься, — сказала твёрдо Уэнс. — Сейчас будет сложно.       Энид кивнула, её пальцы сжали чужую руку, говоря мол «Я готова».       Тогда черноволосая толкнула наружную дверь и холодный ночной воздух ворвался в комнату, неся с собой запах земли, мокрой травы и, главное, свободы.       Они выбежали наружу, в сад. В тёмный, тихий и залитый лунным светом. Дорожки, кусты, деревья это всё это было знакомо Энид, но сейчас казалось чужим, враждебным.       — Вперёд, — скомандовала девушка и они побежали что есть мочи.       Трава была мокрой под ногами. Луна, почти полная, бросала длинные тени, которые казались живыми, двигающимися. Обе бежали по главной аллее мимо фонтана, мимо беседки, где, как знала черноволосая, Энид проводила детство.       Шаги за ними стали громче. Кто-то напоследок крикнул: — Остановите их!       Уэнсдей оглянулась и ей показалось что тени двигались между деревьями. Те самые охранники. Двое или трое, но, возможно, больше.       — Быстрее, Cara Mia, — прошептала Аддамс, но Энид уже выбивалась из сил. Она была босиком, её дыхание стало прерывистым, хриплым.       Внезапно волчица споткнулась, упав на колени. Уэнсдей остановилась, повернулась, чтобы помочь ей.       — Я… я не могу, Уэнс, — выдохнула она, и в её голосе была боль. Не физическая, а намного глубже.       Она опустилась рядом с ней, её руки мягко касались чужих плеч, со сталью в голосе произнеся: — Можешь, волчонок, должна.       Она подняла голову, и в лунном свете её лицо было бледным, измученным. Но её глаза горели и она спросила сдавленно, болезненно: — Почему? Почему ты пришла? Я.. рассталась с тобой тогда, но каждый день умирала внутри, гасла, переживала. Жила тем, что увижу тебя снова в учебном году, но как же больно было видеть тебя из-за этого поглощающего чувства вины.       Вопрос застал явно врасплох. Не своим содержанием, а своей уязвимостью. Своей истинностью.       — Потому что ты моя, Энид, — сказала Уэнсдей и слова вырвались сами, без фильтра, без размышлений. — И я не отдам тебя. Никому не позволю причинить боль тебе. Прошлое это прошлое, оно должно быть забыто.       Её глаза расширились, что-то в них дрогнуло, сломалось, потом собралось заново, но сильнее и твёрже. Она поднялась. Без помощи ворона. Сама. Её спина выпрямилась. Её плечи расправились и она вдохнула прохладный воздух полной грудью.       — Хорошо, — сказала блондинка и её голос был низким, хриплым. — Тогда бежим.       И они снова побежали, но теперь что-то изменилось. Её шаги стали увереннее, а дыхание ровнее. Как будто слова дали ей то, чего не хватало, не силы, а разрешения. Разрешения бороться. Разрешения хотеть.       Две девушки достигли конца сада, перед ними высокий забор, металлический, с колючей проволокой наверху.       — Фестер, — прошептала кареглазая хриплым от бега голосом в микрофон. — Мы у забора.       — Справа от вас, — быстро ответил он, заканчивая: — есть слабое место, которое я подготовил.       Аддамс посмотрела направо. И да, там секция забора выглядела иначе, как будто её перерезали, а потом аккуратно поставили на место. И подбежав, девушка толкнула забори секция отъехала, открывая тем самым проход.       — Идём, — сказала быстро Уэнсдей, пропуская Энид вперёд и следом тоже проскользнула через проход, оказавшись на другой стороне. На свободе.       Перед ними дорога и на ней машина. Чёрная, старая и узнаваемая. Машина Аддамсов.       Дверь пассажирской стороны была открыта, а за рулём Фестер с его вечной странной улыбкой.       — Входите, дамы, — сказал он, готовясь рвануть по дороге, сжигая резину. — Поездка начинается.       Они бросились к машине, Энид вскочила на заднее сиденье, Уэнс следом, захлопывая дверь.       Мужчина нажал на газ и машина рванула с места, оставляя поместье Синклеров позади.       Ворон обернулась, посмотрев в заднее стекло. В саду всё ещё мелькали тени, кто-то кричал, срывая голос. Но они уже не могли их догнать.       Они были свободны.       Она повернулась к Энид, та сидела, прижавшись к дверце, её дыхание было тяжёлым, прерывистым. Её глаза были закрыты.       — Эни? — позвала тихо Аддамс, подсаживаясь ближе.       Она открыла глаза, посмотрев на свою избранницу, и вдруг рассмеялась тихим, срывающимся смехом, полным истерики и облегчения.       — Мы сделали это, — прошептала она с явным облегчением. — Мы действительно сделали это, Уэнсдей!       Черноволосая кивнула и её рука нашла чужую руку, переплетая пальцы вновь.       — Да, — проговорила девушка со сбившимся дыханием, растягивая губы в облегченной улыбке. — Сделали, волчонок.       Машина мчалась по ночной дороге. За окном мелькали деревья, поля, редкие огни домов. Мир за пределами поместья. Мир, в котором они могли быть вместе.       — Куда мы едем? — вдруг собравшись, спросила Энид, внимательно рассматривая дорогу, которая ей была уже не так уж и знакома.       — Домой, — ответил весело дядя Фестер с переднего сиденья. — Наш дом.       — Но.. — не дав закончить предложение волчице, Уэнсдей перебила:       — О них позаботится мама, у неё есть свои способы убеждения.       Эни посмотрела на неё и в её глазах было беспокойство, осторожно спрашивая и уточняя одновременно: — Что она сделает?       — Ничего плохого, — успокоила Аддамс девушку, гладя тем временем подушечкой большого пальца тыльную сторону девичьей руки, заканчивая: — Просто объяснит ситуацию на своём языке.       И она прекрасно знала, что это значит, ибо язык Мортиши Аддамс — это язык намёков, угроз, скрытых обещаний. Язык, который понимали все, кто имел дело с их семьёй.       Энид кивнула и беспокойство немного ушло. Она смотрела в окно, на проплывающий мимо мир, но затем повернулась к девушке. Её глаза в полумраке машины казались огромными, тёмными. И на мгновение замерла, её дыхание остановилось совершенно на секунду, а потом вырвалось прерывистым вздохом.       — Уэнсдей… — прошептала она, облизывая пересохшие губы.       И в этот момент что-то сломалось, или, может, наоборот встало на место.       Уэнс наклонилась медленно, давая ей время отодвинуться, давая ей своеобразный выбор.       Но голубоглазая не отодвинулась.       Их губы встретились.       Это был не поцелуй, как в фильмах. Не страстный, не нежный. Это было столкновение. Столкновение двух миров — яркости и тьмы, тепла и холода, светлой жизни и странной, тёмной жизни.       Её губы были мягкими, тёплыми, а у ворона прохладные и твёрдые, но в этом контрасте было что-то до безумия правильное. Что-то такое, что заставило Аддамс почувствовать больше, чем когда-либо она чувствовала.       Девичья рука поднялась, коснулась бледной щеки, пальцы были тёплыми, дрожащими. Вторая рука темноволосой нашла чужую талию, притягивая девушку ближе.       И в этот момент, в этой тёмной машине, мчащейся по ночной дороге, мир перестал существовать. Не было поместья Синклеров. Не было родителей. Не было правил, ожиданий, долга.       Были только они. Только губы Энид на её. Только чужое сбившееся дыхание, смешивающееся с аддомовским. Только тепло, проникающее сквозь холодность.       Они разъединились не потому что хотели, а потому что нужно было дышать.       Двое смотрели друг на друга. Голубые сейчас глаза были тёмными, огромными, а губы слегка припухшими и влажными. Блондинка улыбнулась слабо, неуверенно, но по-настоящему. Бледная рука всё ещё лежала на её талии, а её ладонь всё ещё касалась щеки.       — Мы будем дома через час, — сказал Фестер с переднего сиденья, не оборачиваясь, но в его голосе была улыбка. — Если, конечно, вы не хотите, чтобы я ехал медленнее.       — Езжай как обычно, дядя, — заговорила хрипло Уэнсдей, не отрывая глаз от своей волчицы.