в поклоне

      

Помни: глаза не устают смотреть, но неспособны тут же отличить истинное от ложного. Человек с ущербным взором подобен сломанному зеркалу: уродство для него — красота, а красота — уродство. Из первого запрета Аббатства Обывателей

И если ты уйдешь И я за тобой не пойду, как слепой, То это будет ложь. Арсений Тарковский

      Корво знал, что такое смерть, с самого раннего детства.       Мертвые киты, выброшенные на берег, с распотрошенными гниющими телами и внутренностями наружу — бесполезные для добытчиков жира, но полезные для незаконной торговли китовым усом и костями. Шахтеры, почерневшие от грязи, харкающие черной пылью на грубые камни улиц Батисты, с черными языками и зубами. Иногда они умирали, задыхаясь во сне, и считалось, что это было милостью в сравнении с участью тех, кого хоронили под тоннами камней в глубинах шахт, где ничто, кроме взора Чужого, не могло бы их обнаружить. Сироты, неудачно попавшиеся под руку офицерам и казненные если не на месте, то на площади, случайные жертвы уличных банд, красиво раскинувшиеся в дорогих креслах аристократы, отравленные или, так же красиво, сверкающие вскрытыми глотками. Смерть была вокруг, в ней не было ничего удивительного или страшного, кроме того, что оставалось после нее, — разлагающаяся на солнце плоть, зловоние, облака мух, если труп не убирали вовремя. Корво был далек от смерти как мальчик, живущий в хорошей семье в не самом опасном месте района, но он был близок к ней так, как был к ней близок каждый житель Карнаки.       И хотя с раннего детства он знал о смерти, познакомиться с ней ему довелось лишь в возрасте девяти лет, когда он наблюдал, как переломанное тело его отца заносили в дом в такой же коробке, которую предприятие лесозаготовок Доуэлла предоставляло всем умершим на работе мужчинам. Это была страшная смерть, смерть его отца, но быстрая и почти безболезненная, когда бревна покатились и раздавили ему голову раньше, чем все остальное. Корво любил своего отца. Тот был строгим, иногда несправедливым, но нельзя было не смотреть на него снизу вверх как на образец мужчины — на его большие руки, умные глаза и серьезное лицо, редко освещаемое улыбкой. Корво хотел стать, как он. Не обязательно делать то же, но быть сыном своего отца и человеком, достаточно умным, сильным и способным, чтобы заботиться о семье, чтобы быть достойным любви. Потому что многие из тех, кого Корво девяти лет называл друзьями, либо не имели отцов, либо имели тех, кого им приходилось называть «сэр», избегая любой фамильярности. Быть любимым мужчиной, иметь уважение своих детей — это была мечта.       Когда его отец умер, Корво не плакал, потому что уже тогда отталкивался от отчаяния и грусти еще прежде, чем они подберутся к нему, и вместо этого уходил в злость и отчужденность. Однако в те дни он был настолько оцепеневшим, настолько смятенным перед возможным будущим и трагическим настоящим, что не смог ни разозлиться, ни отстраниться. Он чувствовал ничто. Если бы где-то в мире существовало место, лишенное всего, он, вероятно, смог бы с ним слиться неким таинственным, необъяснимым образом. И, пребывая в этом ничто, он почувствовал, что смерть положила руку ему на плечо, словно в холодном, неестественном сочувствии. Гораздо позже, когда он вспоминал те дни, ему казалось, будто она что-то нашептывала ему — слова предупреждения, смирения, скорби и страха, не ее собственные, но его, просто существующие вне его.       Тем не менее, встретившись со смертью в девять, впервые он подарил ее, словно владел ею, в двенадцать.       Когда вы мальчишка в Карнаке, вся жизнь которого связана с улицами, весь мир для вас делится на верных товарищей и смертельных врагов. Нейтральные люди просто выпадали из поля зрения, как нечто невидимое, незначительное. Взрослея, Корво учился называть вещи своими, а то, что назвал своим, защищать изо всех сил. Он защищал свою старшую сестру перед задиристыми мальчишками, даже если она была более умной, более дерзкой, чем он; он защищал тех, кого считал своими друзьями, и эта верность, как верность любого ребенка, была безграничной, ведь он думал, что эти люди останутся с ним навсегда, будут ли при этом они рядом или нет. Иногда он дрался со взрослыми, которые толкали его, и с теми, кто косо на него смотрел. Он дрался за банки соленой миноги, даже когда минога была отвратительна на вкус и жгла горло сильнее, чем алкоголь. И все это в стремлении быть диким, как смертельно опасные звери в густых лесах Серконоса.       Он был рослым парнем, даже когда ему было лишь двенадцать. Он был силен. И он также был любим. Одежда его отца сидела на нем слишком свободно, делая его меньше, менее опасным, и, несмотря на пыль, собранную на крышах, была аккуратно зашита его матерью там, где он был слишком неосторожен, перелезая через заборы или ползая по острым камням канализаций в доках. Его сестра, Беатриче, старше и более свободная духом, часто брала его с собой на самые безумные вылазки, из-за которых у их матери седели волосы. Не было ничего удивительного в том, что они двое, будучи по-своему бесстрашными по своей молодости и грубости натуры, часто обманывались в своей власти быть свободными и безнаказанными и в конце концов дорого платили за это.       Когда Беатриче оттаскивала его, покрытого кровью, с осколком бутылочного стекла в изрезанной руке, от умирающего тела бандита, Корво еще не осознавал себя убийцей, хотя и видел полный панического ужаса взгляд этого жалкого и злобного мужчины, когда тот корчился и хныкал от боли, вырываясь из-под тела Корво, как обезумевшее неуклюжее насекомое, пришпиленное булавкой к доске. Разум Корво был ясен и чист, чище, чем стекло, которое он сжимал все время по дороге домой, а затем спрятал в кармане штанов. Он убил не от злости и не от дикости, что бурлила в нем, и он убил не в безумии. Он также убил без наслаждения и без неуверенности. Однако его руки дрожали от адреналина, кровь кипела, а чувство, лишь одно, было горячим и всепоглощающим, и оно заставило его впервые по-настоящему испытать презрение к самому себе. Это был стыд.       Понять природу этого стыда он не мог довольно долго. Первое убийство сделало его вдумчивым, угрюмым. Он определенно не сочувствовал бандиту, что жил жалкой жизнью и наслаждался причинением боли. Он также не верил в закон как в конечную, абсолютную силу, перед которой следовало трепетать, — для таких, как он, мальчишек из бедных семей, закон был не более чем словом, и это слово не кормило, не давало возможностей, не помогало выжить. Закон — это гвардейцы, иногда снисходительные, иногда злобные, иногда до смешного пьяные, иногда пугающие, иногда жалкие.       Когда он думал об убийстве, он представлял себя бревнами, упавшими на его отца. Несколько раз он был слабым тросом, разорвавшимся под их тяжестью. И совсем редко он становился силой, которая порвала этот трос, той силой, что привела его отца в тот самый момент прямо под бревна. Он становился судьбой, и смерть была в его руках, как его собственность, нечто такое, что жило под его кожей, что он мог отдать и забрать безвозмездно, по собственному желанию.       И, невзирая на свою гордость, он чувствовал себя поистине униженным тем, что убийство сделало с ним. Оно показало ему, что он был лишь жалким человеком, способным уничтожать, но неспособным созидать. Прикосновение к судьбе, лежащей за пределами его представления, не делало его сильнее, лишь напоминало ему о собственной беспомощности и тщетности существования, и это, эта глубинная, необъятная, невозможная для истинного и полного понимания бессмысленность, пугала его. Он стыдился этого страха, но презирал себя за то, что в конце концов был не лучше, чем тот человек, который обратился в жужжащее от боли насекомое, проткнутое куском стекла. Только жизнь сидела на нем, как тень, и судьба блестела в руках этой тени, как острая грань осколка на солнце.       Когда Корво исполнилось тринадцать, Беатриче ушла из дома. Спустя год бесконечных ссор между ней и матерью, спустя множество холодных и одиноких вечеров, когда она уходила в поисках другой жизни в их маленьком карнакском уголке, черном и пыльном, безнадежном для таких людей, как она, — пытливых, свободолюбивых, неудовлетворенных, — она сбежала с острова на корабле, что шел в Морли. После того, как они нашли короткую записку и опустевший шкаф с вещами, Корво проводил мать к пирсу, где она выспрашивала каждого владельца корабля и капитана, встречавшихся на пути, видели ли они девушку, похожую на Беатриче. Корво молча шел позади нее, желая, чтобы ее отчаяние не было столь же отравляющим, как соленый воздух океана и вонь доков. Но она всю жизнь страдала из-за своих детей, и потому он послушно вдыхал это отчаяние, как ребенок, который должен был наследовать страдания родителей.       Вечером, сквозь обыкновенную тишину между ними, она бесполезно сказала:       — Не могу поверить, что она ушла.       — Она не мертва, — ответил Корво. — Это уже хорошо.       Его мать посмотрела на него блестящими от слез глазами в каком-то мутном, рассеянном удивлении.       — А, — произнесла она мягко, как осознание. Затем аккуратно, холодно положила ладонь на его загорелую щеку. — Ты уже убивал. Мне очень жаль.       Корво не знал, как она поняла это, но его мать была очень умна и проницательна, и, когда не стало отца, он научился уважать ее и любить не меньше, чем его. Хотя, конечно, будучи всего лишь упрямым и гордым мальчиком, он не мог ею восхищаться так, как она была того достойна.       — Не становись настоящим убийцей, Корво, — сказала она ему, строго стиснув его челюсть своими тонкими пальцами. — Настоящие убийцы — это не те, кто не имеет сожалений. Это те, кто раз за разом сознательно борется с сожалением, стремясь стать пустым, как Бездна. Поэтому они идут до конца, пока от них ничего не останется.       Корво вспомнил ее слова, когда смотрел на Хэвлока, который жил в мучениях и который, быть может, хотел, но не мог сдаться. Возможно, об этом говорили Смотрители, когда внушали, что убийцы есть последователи Чужого, — потому что каждый настоящий убийца желал уничтожить себя, выскоблить из себя все человеческое настолько, чтобы соединиться с Бездной.       И если бы у Корво не было метки, обжигающей холодом океанских глубин, — метки, что сверкала от мерного дыхания Бездны, — он мог бы поверить в это.              В третий день месяца тепла Антон Соколов предложил Корво принять участие в экспедиции к берегам Пандуссии.       Это было тихое утро, стрелка на Часовой Башне медленно ползла к полудню, и циферблат казался живым, когда все его механические внутренности двигались, напоминая Корво о ритмичном биении сердца и щелчках, сопровождающих его. Он редко открывал шкатулку, где хранил Сердце, но иногда по ночам эти звуки мучили его, как далекое эхо одиноких ночей, которые он проводил в заброшенных домах, свернувшись на грязном полу или пыльном матрасе и спрятав Сердце в складках своего плаща.       Щелк-щелк-щелк. Ту-дум, ту-дум, ту-дум. Щелк. Щелк. Его глаза были устремлены на ряд строчек в отчете об озимых культурах на полях северо-западных сельских угодий, но взгляд видел непроницаемую синь ночи и торжественный ритуальный пурпур. В ушах грохотало и щелкало. Потом Эмили прикоснулась к его плечу, и он вновь оказался в ярко освещенном зале с холодным и бледным мрамором стен и рассекающими их бирюзово-золотыми полосами флагов.       Он положил руку на ее ладонь и нежно сжал.       — Как дела с урожаем? — спросила она, и ласковое веселье звучало в ее голосе.       — Как ни странно, неплохо, — ответил Корво, откладывая отчет. — Как дела с кучей зануд и снобов из Академии?       — Терпимо, — проворчала Эмили. — Антон Соколов сказал мне, что хочет поговорить с тобой. Так что… — она забрала стопку отчетов перед ним, — дай мне это, и можешь забрать самого большого зануду и сноба на всех островах себе.       — Спасибо, дорогая, — тихо сказал Корво.       Эмили только похлопала его по плечу, а затем, украв заодно его стакан с бренди, в сопровождении ожидавшей Алекси покинула зал.       Вновь оказавшись в одиночестве, Корво потер переносицу. Его зрение все еще было острым, что он считал не более чем удачей для своего возраста, дожить до которого удавалось далеко не всякому мужчине, но глаза быстро уставали, и иногда, противясь неловкости наедине с собой, он проделывал упражнения, рекомендованные ему окулистом. Отчеты, в особенности не касающиеся его напрямую, находились в начале списка его наименее любимой работы, однако почти в любой день он предпочел бы их компании Соколова. Тем более Соколова, которому было что-то нужно.       Словно убеждая его в этой мысли, Соколов распахнул двери зала. Он не был демонстративным типом, и все же спрятать такую выдающуюся, подпитываемую непомерной гордостью и великим умом эксцентричность было бы невозможно, даже если бы Соколов однажды захотел. Корво чувствовал усталость от одного только взгляда на него.       Однако Соколов принес бренди. Корво решил выслушать его хотя бы ради одного стакана.       — Корво, — бросил Соколов, взмахивая стаканами в приветствии, после чего поставил оба на стол с характерным стуком и, откупорив бутылку, наполнил их бренди. — В своей стихии?       Корво пододвинул к себе стакан.       — Лучше бы ты был здесь по делу.       — В наши дни работа лорда-защитника не так уж обременительна, — заметил Соколов, усаживаясь на стул рядом с ним и выпивая бренди одним глотком. — Посмотрите на себя — как будто побывали в отпуске. Если бы отпуск для таких людей, как мы, не был худшим мучением и пустой тратой времени.       Корво не намеревался делиться с ним деталями своей работы — голодными бунтами в Альбе и рабочими протестами в Куллеро, возвращением банды Дандемура в Ткацкий квартал и нарастающим давлением Аббатства, — однако спорить не стал. Последние пару лет он общался с Карноу чаще, чем с Эмили, и ненавидел напоминать об этом самому себе.       — Ты здесь, чтобы вытащить меня из «отпуска»? — спросил Корво и проглотил бренди.       Соколов пристально смотрел на него, крутя в руке стакан. В этом оценивающем взгляде был расчет. Корво часто думал о том, что Соколов, несмотря на свою впечатляющую способность к абстрактному художественному мышлению, оторванному от конкретики, имел для каждого человека свою формулу. Просчитывая их действия, он смешивал значения показателей личности со значениями внешних показателей.       — Не совсем.       Взгляд Соколова неожиданно скользнул по повязке на ладони Корво. Это было мимолетно, но чувства Корво хищно обострились.       — На самом деле всего лишь небольшая история, которая, возможно, заинтересует лорда-защитника. — Соколов взял бутылку и снова наполнил их стаканы. — Итак, вам наверняка известен Императорский музей истории и археологии. Его управляющая, Беатрис Ривш, выпускница Академии. Сухая и претенциозная дама, но в чем ей не откажешь, так это в профессионализме. Уже лет тридцать музей сотрудничает с Академией и спонсирует наши исследовательские отделения. Недавно Ривш обратилась ко мне с предложением. Ей нужны животные и растительные образцы с Пандуссии для новых залов после того, как музей расширил программы. Она готова организовать экспедицию при условии, что я войду в команду. Я планирую согласиться.       Корво знал, что каждое десятилетие группы мореплавателей и ученых предпринимали попытки высадиться на континент. Он также слышал самые разные истории об этих путешествиях, начиная с трагических, таких как смерть среди скал, и заканчивая фантастическими вроде рассказов о невообразимых зверях, бродящих по суше, и океанских монстрах, охраняющих берега. В чем он был уверен, так это в том, что если у Пандуссии не было своего Антона Соколова, то большая часть ее населения наверняка встретила грязную и болезненную смерть от чумы.       Когда он читал дневники Берроуза, о Пандуссии там было лишь несколько слов: «Страшная пустыня. Если и есть здесь живые, то наверняка уродливые по самому своему строению». Он так и не ступил на берег, желая, чтобы континент остался диким и неприкосновенным. Быть может, он чувствовал опасность, страх незнакомого. В конце концов, он любил упорядоченность. Богатые, бедные, аристократия, рабочий класс, теория, производство. Мир был легок и глуп в его глазах, и Корво долго думал о том, чтобы сжечь каждую запись, прежде чем запер дневники внутри сейфа за книжной полкой в своем кабинете.       — Ты уже бывал в экспедициях к Пандуссии, — сказал Корво.       — Да, — слегка раздраженно ответил Соколов. Он не любил, когда утверждалось что-то очевидное. — Это будет десятая, если я выживу.       — Судя по твоим историям, Пандуссия едва не отняла у тебя жизнь несколько раз. Неутомимое любопытство ученого, я полагаю.       — Если бы я бросал все, что едва не отнимало у меня жизнь, я бы никогда не достиг того, что я знаю и что имею.       Корво, несмотря на уважение к его гению, надеялся, что Соколов однажды встретит погибель в своем любопытстве.       — Что ж, — он поднял стакан, — привези мне новую пару ботинок.       Соколов остался равнодушен.       — Я пришел, чтобы предложить вам забрать их самому, Корво.       Корво отпил бренди, обдумывая его слова.       — Хочешь, чтобы я был твоим телохранителем?       — Я прекрасно могу позаботиться о себе. К тому же, я бы не стал унижать лорда-защитника подобной просьбой.       — Ты стал бы, если бы видел в этом пользу. Что, по-твоему, я забыл на Пандуссии, Соколов?       — Я был на Пандуссии девять раз, — повторил Соколов. — Я знаю о континенте больше, чем, вероятно, кто-либо еще в Империи, и видел то, чего не видел больше никто. Но есть и вещи, которые мне неизвестны. Растения, почва, — с легким презрением произнес он, — это не имеет большого значения. С другой стороны, история? Континент, вероятно, древнее островов на несколько тысяч лет, если не больше. Единственное достаточно старое существо, которое я могу сравнить с этой землей, — это существо, которое дало вам силу скинуть Берроуза с трона и подчистить за ним весь беспорядок.       Корво силой воли удержал свою руку от того, чтобы сжаться в кулак. Соколов, при всем его уме, был фанатично увлечен магией и почти не делал из этого секрета, лишь силой своего авторитета и влияния держа Смотрителей на расстоянии. Видеть сквозь повязку для него не представляло труда. Соколов знал о метке, а Корво знал о его исканиях и ритуалах, и они никогда не упоминали об этом. Аббатство могло вздернуть их обоих.       — Подумайте об этом. Во время своих путешествий я нашел памятники, свидетельствующие о существовании культа на континенте. Более чем культа — настоящей культуры. Место, где зародилась ересь. Разве вы не хотели бы увидеть его своими глазами?       Соколов говорил спокойно, но жестикулировал, наклонившись к столу. Корво видел в нем страсть и испытывал к ней почти такое же равнодушие, что и Чужой. Что он чувствовал, так это жалость. Соколов не видел для себя границ: все границы, когда-либо существовавшие, он разрушил силой своего разума и труда. Недостижимость Бездны могла свести его с ума.       — Нет, — сказал Корво.       — Чушь. Я слышу, как на вас гремят китовые кости.       Корво прищурился. Затем четко повторил:       — Нет.       — Вы не равнодушны. Но что это тогда, трусость?       — Я лорд-защитник, если ты забыл об этом. Я исхожу из того, что будет лучше для императрицы. Отпуск на Пандуссии — не то, что нужно императрице. Или мне.       — Вам никогда не снилась Пандуссия? — спросил Соколов. — Я видел ее во снах. Это были картины, которые я видел, и картины, которые мне незнакомы. Однажды я нарисовал их.       Его взгляд, устремленный куда-то за спину Корво, был затуманен, словно он видел перед собой не вышитый на флагах герб Империи, а далекий континент. Он казался не помешанным, но влюбленным, очарованным. Это очарование не имело ничего общего со светлыми чувствами. Так же дети в доках не могли оторвать взглядов от траулеров с громадными жирными тушами китов, истекающими кровью.       — Нет, — снова ответил Корво. — Мне не снилась Пандуссия.       Соколов снова посмотрел на него.       — Тогда, наверное, вам действительно нечего там делать.       Его слова звучали, как отвержение. Корво на мгновение почувствовал себя оскорбленным, но в конце концов это было скорее смешно, чем оскорбительно.       Соколов поднялся со стула.       — Я не забираю свое предложение, Корво. Подготовка будет идти еще два месяца. В месяц леса планируется отправление. Если вы измените свое мнение, дайте мне знать.       Когда он ушел, Корво взглянул на стакан с бренди, а затем движением пальца оттолкнул его подальше. За эти годы он начал думать, что Соколов больше ничем не сможет удивить его, и все же моменты, подобные этому, продолжали случаться, и всякий раз он вспоминал одну карнакскую поговорку: «Пьяный рыбак пойдет и кита на удочку ловить». И песенка, которую они напевали в детстве: «Я отправлюсь в океан с деревянной удочкой, чтобы поймать Левиафана…»       Он почти начал напевать ее у себя в голове, возвращенный памятью в яркие от солнца переулки Карнаки, где они, четырнадцатилетние дети, пили и пели, пока гвардейцы не разгоняли их за шум и пьянство. Затем он снова подумал о словах Соколова. Родина ереси. Что он предлагал? Какое-то паломничество к древним камням, которые Корво должен был уважать, потому что…       Повязка сидела на его ладони плотно, как кожа. Метка под ней спала, но одно лишь соприкосновение с Бездной, и она загорелась бы, как переливы драгоценных камней, и зашептала бы на древнем языке, так, что никакая ткань не могла бы скрыть ее. Тайна никогда не была только практической предосторожностью, она представлялась ему формой почтения. Безумцы, фанатики и просто отчаявшиеся люди сооружали алтари в темных уголках своих квартир, в подвалах и канализациях; аристократы, банкиры, адвокаты, генералы и художники — высший класс отводил для алтарей отдельные комнаты, запертые на несколько замков. Если бы Корво попытался построить алтарь, у него получилось бы нечто в высшей степени нелепое. Но он уважал интимность этого акта, интимность поклонения. Он не верил в безраздельное внимание Бездны для одного. Но ему нравилось, что сила его чувств была известна лишь ему и Бездне.       Не было нужды в далеком путешествии, когда весь он, со всей его любовью, виной и скорбью, был прозрачен для мира вне сфер и вечности, взирающей на него оттуда. Его любовь, вина и скорбь были не более чем песчинками в безбрежном море дюн человеческих эмоций, а его поклонение, вероятно, не могло сравниться со страстью безумцев вроде Соколова и Старой Ветоши. Подобно крепчайшему и сильнейшему из корней, преданность была самым глубоким, самым потаенным чувством Корво. Он был предан Джессамин. Он был предан Эмили. И он был предан Чужому — это единственный и самый великий дар, который он мог дать. Чем были стертые колени на камнях Пандуссии?       Ночью, когда он и Эмили сидели на крыше Башни после долгой тренировки, с морозным ветром, несущимся с океана и охлаждающим их разгоряченные лица, Эмили спросила у него:       — Ты согласился на предложение Соколова?       Она разминала плечо, которым ударилась о камень крыши при неудачном приземлении. Неожиданно, глядя на ее простые движения, на темные глаза, сверкающие над ее маской, так похожие на глаза ее матери, Корво понял, какой взрослой она стала.       — Он посвятил тебя в свой бред? — в свою очередь спросил Корво.       — Просто сказал, что хочет предложить тебе место в своей экспедиции на Пандуссию.       — Тебе надо было заткнуть его тогда.       — Думаешь, надо было?       На некоторое время между ними повисла тишина. Луна, катящаяся над горизонтом, рассыпала серебристые блики по темным волнам вод реки Ренхевен.       — Я предполагала, что ты, возможно, захочешь присоединиться к нему, — продолжила Эмили. — Я знаю, как ты уважаешь того, кто дал тебе это, — она прикоснулась к запястью его скрытой руки. — И если бы это смогло подарить тебе немного спокойствия, тогда я была бы рада отпустить тебя.       — Я спокоен, — проворчал Корво. Ему нравилась ее проницательность, но для некоторых вещей проницательности было недостаточно.       — Может быть, — согласилась Эмили. — А может, и нет. Поэтому я позволила тебе самому решать. И просто чтобы ты знал, пока тебя не будет, Карноу и Алекси останутся рядом со мной. И я уже довольно хороша в тивийском захвате, а?       Она ткнула его локтем, поддразнивая.       — Что, ты уже отсылаешь меня?       — Просто успокаиваю твою паранойю. — Эмили откинулась на руки и продолжила тихим, серьезным голосом. — Ты нужен мне всегда, папа. Но сейчас… это спокойное время. Самое спокойное за последние годы. Оно не вечно. Но пока оно длится, пока есть люди, которые могут защитить меня, пока я сама готова тебя отпустить, ты должен поехать, если хочешь. Может быть, у тебя больше не будет шанса.       Он проглотил ком в горле. Она редко называла его «папой».       — Я подумаю, — пообещал он, хотя это были пустые слова. Однако Эмили, понимала она или нет, согласно склонила голову.       — Ты когда-нибудь видел его? — спросила она.       Он редко говорил о Бездне, о Чужом. Иногда он был откровенен, если она задавала вопросы, но это была осторожная откровенность, трепетная, когда каждая частица личного впечатления и чувства тщательно огранялась, чтобы стать простой историей без грубых краев его эмоций. Он боялся однажды заинтересовать ее. В представлениях людей о Чужом рождались искры безнадежного очарования, которое разгоралось в пламя одержимости.       — Однажды, — ответил Корво.       Глаза Эмили заблестели, чуть сощуренные от ее улыбки.       — Как он выглядел? Действительно ли он — Левиафан?       — Может быть. Когда я встретил его, он выглядел похожим на человека. Достаточно, чтобы искать его в лицах других, но недостаточно, чтобы находить его среди них.       Она помедлила, раздумывая над его словами.       — Ты искал?       — Да, — признал Корво.       Эмили обернулась, чтобы посмотреть на него.       — Значит, все как на картинах?       — Да, примерно как на картинах.       Художники любили изображать Чужого как темную фигуру среди мраморных скал или штормовых течений, украшенную зловещим пурпурным сиянием и голубыми потоками магии. Но его лицо всегда оставалось неясным. Когда-то Корво думал, что причиной этого была неспособность художников уловить тонкие детали в сновидениях. Но позже, увидев его собственными глазами, Корво понял, что Чужой, обладая человеческими чертами, не обладал человеческим лицом. Бездна деформировала его, как и ту реальность, обрывки которой Корво видел в ее бледном свете.       Если самым способным художникам Империи не удавалось запечатлеть Чужого, то Корво с его жалким даром слова не стоило и пытаться описать его.       Эмили издала задумчивый звук.       — Ты видел его с тех пор?       — Редко, — Корво поднял руку с меткой и сжал ладонь в кулак. Под повязкой сожженная в образе метки плоть натянулась на его костях. — Только во снах, мельком. И не в последние несколько лет.       — Он оставил тебя?       — Я не думаю, что он был со мной. Кажется… это не так работает.       — Почему он вообще дал тебе метку?       — Я не знаю.       — Может, он хотел помочь тебе?       Это предположение показалось Корво настолько абсурдным, что он не удержал смешка. Эмили обиженно наклонила голову.       — Что? Это кажется возможным. Он дал метку Дауду, а затем дал метку тебе, чтобы в конце концов ты исправил то, что натворил Дауд.       Корво посмотрел на нее, внимательную и любопытную.       — Не дай своему воображению очаровать тебя, Эмили, — тихо сказал он. — Некоторым нравится думать, что Бездна обладает волей, состраданием или справедливостью, только потому что там есть нечто, напоминающее человека. Но это не так.       Он вспомнил, как искаженно Бездна копировала реальность. Как чувства и эмоции тех, чью память она воровала, отпечатывались на ее искусственных картинах. Она не обладала ничем своим и не ассимилировала то, что получала, а лишь подвергала хаосу те осколки реальности, которые находила у живых.       — Бездна, — продолжил он, — всего лишь пространство, наполненное мертвецами. У Чужого нет ни амбиций, ни власти влиять на нас и наш мир. Он никогда не говорил мне, как я должен использовать метку. Чего бы он ни хотел, он лишь наблюдал и никогда не давал больше того, что подарил однажды.       — Он дал тебе метку. Это уже что-то значит.       Корво знал истории о других меченых и все же не мог объяснить, почему он, почему Дауд, почему та женщина или тот мальчик. Все, что он знал о Чужом, это его ненасытное любопытство и столь же великое равнодушие.       — Мы никогда не узнаем, — сказал Корво, стремясь закончить этот разговор. — Но что я могу сказать наверняка, так это то, что метки не делают нас сильнее, умнее и быстрее. В отличие от пробежки.       Эмили с ворчанием поднялась на ноги.       — Бег не сделает меня умнее.       — Иногда самое умное, что мы можем сделать, это перестать думать и просто выполнять работу.       — Не удивлена, что слышу это от тебя, — поддразнила Эмили и, потягиваясь, направилась к лестнице. Корво лишь несколько секунд наблюдал за ней, тронутый тем, какой прекрасной девушкой она росла, после чего встал с холодного камня и последовал за ней.       Несмотря на то, что и слова Соколова, и слова Эмили задели что-то внутри него, он быстро забыл об экспедиции на Пандуссию и в течение следующей недели занимался разбором отчетов, присланных лично человеком Карноу из Морли. Только однажды он вспомнил о предложении Соколова, когда, сидя на камне изрезанного утеса над доками Дануолла и слушая, как шум волн внизу пытался поглотить человеческие голоса, увидел громаду траулера, выходящую из-за скал. Корабль гудел, словно стремясь сотрясти океан, а тело полуживого кита с распоротым брюхом раскачивалось на крюках, извергая из себя кровь, как дождь. Корво знал народ китобоев — в детстве ему не раз доводилось слышать истории об их приключениях, и, как и все мальчишки, он запойно впитывал каждую деталь, пока не стал достаточно взрослым, чтобы понять, что истории эти полнились правдой примерно на столько же, на сколько и ложью. Охотники любили описывать китов как злобных, свирепых созданий, готовых противостоять человеку с его гарпунами до последней капли крови, хотя это легко объяснялось тем, каких огромных размеров были эти животные. Они потопили немало китобойцев, но лишь потому, что их яростная борьба за жизнь была губительна для хрупкого человека среди водной стихии. Хотя некоторые рассказы и пестрели явными прикрасами, Корво мог поверить в слова тех китобоев, которые утверждали, что киты обладали характерами. Каждый вид вел себя по-своему, но в то же время и среди опаснейших особей были слабые и беспомощные, а среди миролюбивых китов были такие, которые вели себя агрессивно.       Глядя на траулер, Корво приложил руку к тому месту, где под тканью пальто висели его амулеты. Существо, что извивалось на крюках, наверняка было вырвано из Бездны. И хотя его кости еще не были обработаны и зачарованы, в них пела сила Бездны. На память Корво приходила отрывистая болтовня Старой Ветоши, пока она напильником выскабливала руны, бездумно вдыхая полные легкие костяной пыли. «Эту карту придумали древние, — говорила она, резцом нанося узоры на поверхности. — Гаснущая вселенная. Места самых ярких звезд, названные дряхлым языком тех стариков, от которых теперь не осталось и песка». Ее необратимо искаженный ум смешивал времена и путал желаемое с действительным; осколки истины в ее словах терялись в лишенной смысла череде образов.       Корво вспоминал, что она говорила о Пандуссии, — «земля моего возлюбленного» — пока не увидел на горизонте среди застывших барж корабль контрабандистов, прибытия которого ожидал. После этого он начал спускаться с утеса.       В пятнадцатый день месяца тепла он сопровождал Эмили в канцелярию Верховного Смотрителя.       После чумы и устранения лорда-регента Аббатство было насильно переформировано — все свободы и привилегии, данные Берроузом и обернувшиеся массовыми облавами, были отменены, уменьшилось количество состава боевых единиц среди смотрителей и после суда над представителями верхов, собранных вокруг Кэмпбелла и Мартина, значительная часть уполномоченных лиц Аббатства была смещена со своих постов. Кроме того, большим ударом по авторитету и традициям Аббатства стала отмена Испытаний в месяц дождя и последовавшее за ней дознание относительно ритуалов, использующихся при посвящении избранных в ряды смотрителей. Раскол между Императрицей и Аббатством был резким и сильным, очевидная враждебность обеих сторон долгое время не давала Эмили покоя, хотя та твердо отказывалась давать Аббатству поблажки. Роль Верховного Смотрителя она даровала Юлу Хулану, что расследовал использование магии в Испытаниях на Белом Утесе, и Корво считал, что это было одно из самых удачных решений для того времени. Хулан не был фанатиком, не был воином и не был дипломатом, но имел всего понемногу. Его суровый догматизм и готовность к сотрудничеству в итоге привели к возрождению доверия к Аббатству среди населения.       На площади Холджера статуя первого смотрителя наблюдала за ними с высоты своего величественного постамента. Не хватало лишь ножа в глазу, который он получил во время осады Белого Утеса. Перед воротами их встретил неизвестный настоятель, коротко представившийся невзрачным именем, и в тишине проводил их в главный зал канцелярии. Убранство этого места было аскетичным серым, за исключением лишь торжественно вывешенных знамен Аббатства, что стекали по стенам красными линиями. В полу на черном мраморе был высечен трезубец, указывающий на ораторский пьедестал, с которого велись проповеди. Возле этого пьедестала, в окружении нескольких смотрителей, их ожидал Юл Хулан, высокий, с гордой выправкой воина и лицом таким же непроницаемым, как и маска, что висела на его поясе рядом с саблей.       Когда вошла Эмили, он и его люди преклонили колени. Корво знал немногих людей, которые умели падать на колени, не теряя гордыни. Хулан был одним из них.       — Верховный Смотритель, — сказала Эмили. — Поднимитесь.       — Императрица, лорд-защитник, — Хулан выпрямился. — Прошу прощения за задержку.       — Мы не вовремя? — поинтересовалась Эмили тоном, который ясно подразумевал, что любое время, когда она решит прийти, будет подходящим.       — Мне только что доложили о предателе, которого мы разыскивали последние несколько дней. Его задержали часом ранее.       Лицо Эмили помрачнело. Она скрестила руки на груди.       — В чем его вина?       — Почитание Чужого, — незамедлительно ответил Хулан. — Внушение еретических мыслей последователям Аббатства. Мужчины, женщины и дети… они приходили к нему, находясь на распутье со смятением в мыслях, и он направлял их по пути Чужого.       — Вы сказали, что разыскивали его. Он прятался?       — Как и всякий клятвопреступник, боящийся правосудия. Один из его братьев нашел амулеты, спрятанные в его комнатах. Когда мы забрали их, он исчез.       Вне зависимости от того, кто стоял во главе Аббатства, паранойя и нетерпимость продолжали распространяться среди смотрителей. Их суеверия обретали гротескные формы и порождали острую, болезненную подозрительность, затем страх и в конце концов насилие. Каждый ожидал предательства от своего товарища и готов был донести на друга. И случаи, подобные этому, лишь подогревали пламя враждебности. Их война давно велась с призраками, а не с черной магией.       Даже в лихорадке смерти Корво не сумел бы забыть сцены, которые видел во время чумы. Смотритель, что за волосы вытаскивал женщину из дома, где она доживала свои голодные дни. Человек в маске, спокойно наблюдавший, как кричащего ребенка ели крысы, а затем сплюнувший наземь. Такое быстрое озверение смотрителей во время узурпации Берроуза говорило лишь о том, насколько гнилым было Аббатство все это время. Оно гнило при Джессамин и при ее отце. И даже Юл Хулан не смог бы восстановить его разрушающиеся кости.       — Каково будет наказание? — спросила Эмили. В последние годы, по отредактированному уставу, на смерть осуждали лишь тех, чьи преступления нанесли тяжелый ущерб обществу. Если преступление было совершено внутри Аббатства, наказание выбиралось по усмотрению Верховного Смотрителя.       — Это зависит от него, — ответил Юл Хулан.       Как только он произнес эти слова, двери зала распахнулись, и трое смотрителей, сопровождающих беглого преступника, вошли внутрь. Каждый держал в руках цепь, что сковывала пленника железными кольцами по рукам, ногам и на шее. Оковы гулко гремели, стуча о мраморный пол, когда тот хромал. Лицо пленника, посиневшее и окровавленное, говорило о том, что он яростно сопротивлялся. Либо его братья не были снисходительны к нему во время ареста.       Смотрители дернули цепи, и пленник упал на колени.       — Брат Кроу, — сказал Хулан, глядя на него сверху вниз. — Перед Ее Величеством Императрицей островов Эмили Колдуин, при свидетельстве Верховного Смотрителя и твоих братьев признайся добровольно в своей вине перед Аббатством Обывателей и его последователями. Ты ли проповедовал пути Чужого на мессах и лично внушал еретические мысли тем, кто искал у тебя совета и помощи?       Пленник не смотрел ни на императрицу, ни на Верховного Смотрителя. Его взор был устремлен на линии символа Аббатства, высеченные под его ногами.       — Я.       — Твоими ли были такие слова, произнесенные среди братьев: «Чужой есть часть мира — значит, Аббатство отрицает мир»?       — Моими.       — Тебе ли принадлежали амулеты, найденные братом Эрветтом?       — Мне.       — Продавал ли ты эти амулеты прихожанам?       На несколько секунд повисла тишина. Эмили наблюдала за происходящим с напряжением, которое Корво легко угадывал в ее спине и плечах. Хулан сохранял спокойствие, крепкое, как камни стен Аббатства.       — Нет, — наконец ответил Кроу.       — Не продавал, — нечитаемым тоном повторил Хулан.       Кроу медленно поднял голову, обнажая изуродованное лицо.       — Не продавал. Я просто отдавал их.       Вновь наступила тишина. Один из смотрителей резко дернул цепь, и голова Кроу дернулась назад. Раздался его болезненный стон. Корво держал руки за спиной, крепко сжимая перевязанную ладонь. На скулах Хулана бродили желваки, хотя его вид сохранял неколебимое спокойствие.       — Ты говоришь с гордостью, — заметил он.       Поза Кроу была скрюченная, болезненная и унизительная, но голос звучал ровно.       — Я говорю правду.       — Ты вырезал амулеты?       — Да.       — Кто обучил тебя этому?       — Я научился сам.       Губы Хулана презрительно скривились.       — Императрица. Хотите ли вы задать вопросы этому еретику, прежде чем его уведут?       Эмили некоторое время молчала, затем задала вопрос:       — Отдавая амулеты людям, какие цели вы преследовали?       — Лечить болезни, — ответил Кроу. По его грязному лицу катился пот, размывая кровь. — Избавлять от кошмаров. Делать жизнь легче.       — Амулеты — это опасная вещь, — медленно, вкрадчиво произнесла Эмили. — Вы должны знать об этом, если делали их своими руками. Когда вы говорите, создается впечатление, будто вы верили, что действуете из лучших побуждений. Однако мы не контролируем магию и не знаем, как она может повести себя. Возможно, вы раздавали людям смерть. Вы понимали это, когда отдавали амулеты прихожанам?       Кроу долгое мгновение глядел на нее своими ясными несчастными глазами, а затем его голова снова опустилась.       — Я знал, что я им давал, — тихо ответил он. — И это была не смерть.       — Вы не знали, — сурово подчеркнула Эмили, не повышая голоса, однако сила ее слов заставила Кроу уткнуться подбородком в грудь. Смотрители позади него стояли неподвижно, словно боясь пошевелиться. — Потому что, кем бы вы ни были, вы не хозяин и не властитель магии. В таком древнем искусстве одна ошибка может привести к неисправимому злу. И чего вы точно не могли знать, так это того, как ваши слова отзовутся в умах тех, кому вы проповедовали. Каждый склоняется к Чужому по своим собственным причинам. Иногда это не отчаяние и не бессилие, а жадность и корысть. Откуда вы знаете, что люди приходили к вам в поисках веры, а не магии?       — Жадным и корыстным тоже нужна помощь.       — Помощь, а не амулеты, которые могут причинить им вред.       Кроу молчал. Эмили посмотрела на Хулана и коротко кивнула. Тот приказал:       — Уведите.       Смотрители, держащие цепи, подняли Кроу на ноги и повели его к дальней двери, за которой находился проход в подземную тюрьму. Это были временные помещения для преступников из рядов смотрителей, которых затем переводили для суда в Аббатство на Белом Утесе.       Неожиданно яростно загремели цепи, и Кроу, обернувшись к Верховному Смотрителю, снова упал на пол, не позволяя вести себя дальше.       — В этом городе тысячи людей, верующих в Чужого! — закричал он. Это не был жест отчаяния, только последний акт упрямой борьбы. — И все они в страхе перед Аббатством держат свои мысли в тайне. Вы заставляете их прятаться, но никогда не сможете заставить их отречься! Именно поэтому Аббатство всегда будет беспомощно против него. И поэтому он останется той частью мира, которую вы отрицаете.       Пока он говорил, смотрители, что стояли рядом с Хуланом, подошли и подняли его на ноги. Кроу не сопротивлялся. Он смотрел на Верховного Смотрителя, на императрицу, а затем встретился взглядом с Корво. Через мгновение его развернули в направлении тюрьмы, и в сопровождении смотрителей он покинул зал.       Хулан обратился к Эмили.       — Вероятнее всего, это будет смерть. Теперь прошу вас в мой кабинет. Там мы сможем обсудить остальные вопросы.       Когда он отошел, Эмили обернулась к Корво и мягко коснулась его плеча.       — Ты идешь? — тихо спросила она. Ее взгляд, серьезный, теплый, обеспокоенно скользил по его лицу.       Корво склонил голову.       — Иди, — сказал он. — Я буду за тобой.              В двадцать первый день месяца тепла Корво принял предложение Антона Соколова.