в поклоне

      

Лучше не проронить ни слова за всю жизнь, чем хотя бы единожды извергнуть из себя ложь. Ибо эхом отзовутся лживые слова, и будет то эхо гласом Чужого. Из второго запрета Аббатства Обывателей

И вот однажды ночью Я вышел. Пело море. Давид Самойлов

      В течение месяца жатвы шла активная подготовка к экспедиции, но Корво в ней не участвовал. До конца месяца леса он был занят введением Карноу в незавершенные дела, формированием легенды о своем отсутствии — командирование в Карнаку — и подготовкой специальной команды для личной защиты Эмили. Она обращалась с мечом почти так же хорошо, как его самые способные люди, но была еще лучше в скрытности и тактике. Он не сомневался, что в чрезвычайной ситуации она будет действовать разумно; что ему было нужно, так это то, чтобы рядом с ней стояли сильные и верные люди, которые ее прикроют. Сам Корво в последние годы делал только это: прикрывал ее. Она уже давно умела защищаться и нападать так же искусно, как он защищался и нападал в свои восемнадцать, тренированный лучшей армией Серконоса. Однако его молодая гордость собственными победами не шла ни в какое сравнение с гордостью за достижения его дочери.       Так, не извещая о своем отплытии никого, кроме доверенных лиц, он был последним, кто поднялся на борт «Уайтхорна» в двадцатый день месяца леса. В таком деле, как дальнее плавание, основополагающими были три вещи: корабль, капитан и команда. Ни один капитан, кроме мошенника и пирата, не согласится с перспективой долгого путешествия встать за штурвал незнакомого судна. Набирать же случайную команду, члены которой не знакомы ни с капитаном, ни друг с другом, и вовсе было бы сумасшествием. Сработанность каждого человека друг с другом, их уважение к капитану и подчинение ему определяли успешность плавания не менее, чем погодные условия.       «Уайтхорн» был судном, предназначенным для дальних переправ, достаточно небольшим, чтобы рядом с траулером казаться незначительным по своим размерам, но более маневренным и приспособленным к движению во время непогоды, чем любой китобоец. Он принадлежал Ассоциации Восточного пути, что организовывала маршруты для охотничьих судов между островами и владела не менее чем полусотней кораблей в пределах каждого острова — вполне законная сделка, организованная Беатрис Ривш. На этот раз Соколов не мог просто сесть в судно к пиратам. Вопреки названию, «Уайтхорн» имел ржаво-красный оттенок, темный, как засохшая кровь, с едкими разводами от соленых волн. Но на палубе царили порядок и чистота.       Команда состояла из двадцати семи человек, каждый из которых в свое время служил на рыбацких судах или траулерах. Все они были отобраны капитаном — опытным моряком и бывшим адмиралом флота по имени Найджел Траск, который служил в море уже шестьдесят лет и плавал еще на старых китобойцах, что не напоминали фабрики по переработке китов. Корво был знаком с членами экипажа только заочно, с быстрых и не особенно подробных объяснений Соколова, но за несколько недель до отплытия собрал информацию о других участниках экспедиции, заключивших соглашение с Беатрис Ривш. Среди них были: художница и владелица «Живой галереи» в квартале особняков — женщина по имени Лаура Кроссен, Генри Кавендиш, представитель «Промышленной компании Гарднера» в Карнаке, и Ирвин Дьюар, работник школы из Колкенни. Также кроме команды корабля в состав экспедиции входила группа ученых: исследователь из Императорского музея и два профессора из Академии, лично отобранные Соколовым, со специализациями в ботанике, зоологии и, как ни странно, лингвистике.       Об остальных Корво узнал только тогда, когда ступил на корабль.       Соколов встретил его и проводил вниз, где располагались каюты экипажа, — скромные, но уютные помещения с узкими койками и небольшими столами, которые, если бы не были предусмотрительно прикручены к полу, при любой настойчивой волне могли придавить тех, кто за ними сидел. Корво бросил там сумку с вещами, а затем следом за Соколовым отправился по тускло освещенным лестницам и узким коридорам на палубу.       — Капитан должен видеть в лицо всех, кого он берет на борт, — сказал Соколов. — С нашей стороны тоже полезно увидеть того, в чьи руки мы отдаем свои жизни на ближайшие месяцы.       — Так ты не знаешь капитана.       — Я более чем достаточно узнал его во время всех этих организационных дрязг. В какой-то момент я пожелал выстрелить ему в колено, и уже одно это вызывает достаточно к нему уважения. Да и его тип распространен среди людей океана — суровый морской волк, полный цинизма, я бы сказал, самый приятный тип. Нет ничего, что вы возблагодарите больше, чем цинизм, когда приблизитесь к Пандуссии.       На верхней палубе их встретили свежий морской воздух, крики чаек и крачек, голоса портовых рабочих, доносящиеся с берега, и шум скользящего между кораблями прибоя, что с шипением врезался в берег. Небо было серым, но с юга все более обнажалась чистая голубизна.       Слышалась отдаленная песнь китов.       На небольшом открытом пространстве в задней части корабля собралось семеро человек. Заняв места как можно дальше друг от друга, все они спокойно ожидали появления капитана. Самым заметным из них был высокий широкоплечий мужчина средних лет, одетый в строгий костюм серых цветов. Темные волосы, в которых едва блестела седина, были выбриты на висках и в соответствии с модой гладко зачесаны назад. В его чертах заметно проявлялась мужественность — сильные скулы, выдающийся нос, широкая челюсть и прямой склон лба, — но в то же время вид выдавал в нем если не щегла, то фигуру не последней важности. И все же тем, что привлекало к нему внимание в первую очередь, была аккуратная повязка на глазу, перетянутая через затылок тонкими шнурками. Он носил ее с гордостью и невозмутимостью, достаточной, чтобы у окружающих не возникало желания задавать вопросов. Корво предположил, что это был Кавендиш.       Женщина с мрачным, скучающим выражением лица, что стояла возле фальшборта и пресыщенно смотрела на кружащих вокруг корабля чаек, была, вероятнее всего, Лаурой Кроссен, судя по ее строгому костюму с вышивкой из серебристых цветов и драгоценностям на руках и шее. Китовая песня исходила от нее, а точнее от необыкновенного украшения в ее волосах — заколки из китовой кости. Корво бросил взгляд на Соколова, но тот, даже если услышал, не показал никакой увлеченности.       Корво не сумел определить, кем была вторая женщина, — темнокожая, в легком плаще и грубых рабочих штанах, с выцветшим шейным платком красного цвета, выглядывающим из расстегнутого воротника. Она остановилась возле натянутых тросов, сложив руки на груди, и не смотрела ни на кого.       Еще двое мужчин находились на палубе — первый казался в обстановке корабля удивительно неуместным, другой же был настолько неподвижен и незаметен, что едва не сливался с окружением. Один из них должен был быть Ирвином Дьюаром.       Корво, краем уха слушая Соколова, поймал на себе несколько взглядов. Лаура Кроссен, прищурившись, оглядела его с ног до головы, мельком посмотрела на Соколова и снова отвернулась. Неуместный мужчина с беззастенчивым любопытством, но без узнавания разглядывал всех присутствующих с таким же интересом, с каким смотрел и на чаек, и на доки, и на море. Генри Кавендиш бесстрастно смотрел, не отводя глаз, даже когда Корво обернулся на него. Но более всего он ощущал на себе внимание человека, что стоял поодаль от всех, незаметный, несмотря на свой внушительный рост и сильные плечи. Он глядел исподлобья, пристально, и Корво сразу же отметил его для себя как того, кого следовало сторониться.       — Кто это там, у ящиков? — негромко спросил он, прислоняясь к фальшборту с противоположной стороны от Лауры Кроссен. Ветер уносил его слова в море.       — Неожиданное добавление, — так же тихо ответил Соколов, хотя его каркающий голос могли перекрыть лишь крики голодных гагар. — Подал прошение в последние дни перед отправкой. Зовут Айвен. Или Эйден. Или черт знает как.       — Откуда он?       — Дануолл. Судя по документам, с китобойни.       — Что здесь забыл рабочий китобойни, Соколов?       — Что здесь забыли все остальные? — в свою очередь спросил Соколов. — Хотя я понимаю, о чем вы, у меня нет ответа, который вы ищете. Он заплатил достаточно, чтобы Ривш одобрила место для него. Спросите у меня, — и тогда он действительно понизил голос, — так это никакой не Эйден, Айвен или как его там и уж точно не рабочий китобойни.       У мужчины, который теперь стоял, отвернувшись, хотя и была сила, подходящая для рабочего с китобойни, была также и выправка, больше соответствующая военному образцу. Он держал себя статно, но это была неосознанная, естественная манера, в которой он не отдавал себе отчета.       — Бардак, — пробормотал Корво. — Вы брали любых пассажиров за деньги? Ты сказал, это исследовательская экспедиция.       — Это экспедиция на Пандуссию, Корво. Тысячи людей мечтают увидеть континент. Научный интерес, коммерческий, обыкновенное праздное любопытство — что бы их ни влекло, они берутся за шанс, если видят его. А шанс дается нечасто. Если бы это был только я, то я сел бы в любой корабль, который смогу нанять, с лучшей командой, будь они хоть головорезами, хоть китобоями. Но сейчас Ривш выступает организатором, и ей нужны спонсоры. Разумеется, она превратит это в экскурсию для богачей в обмен на деньги. Меня не беспокоит кучка каких-то болванов, когда под рукой имеется хорошая лаборатория.       — Беспокоиться о болванах — это моя обычная работа, — сказал Корво. — Не ожидал, что ты просто заставишь меня сменить поле деятельности.       — Что я слышу? Вы жалуетесь, Корво?       — Ты умрешь раньше, чем я пожалуюсь.       — Я выживал еще до того, как вы научились делать свои прыжки над Дануоллом. Прикиньте получше, у кого из нас более высок шанс умереть раньше.       Закрыв тему, Корво спросил:       — Женщина в плаще. Кто она?       Соколов обернулся, чтобы взглянуть на нее.       — Ее зовут Меган Фостер. Один мой хороший друг из Карнаки порекомендовал нанять ее в качестве дополнения к команде механиков. Я лично одобрил ее кандидатуру, и мое решение основано на полном доверии. Не говоря уже о том, что капитан подтвердил ее участие. Так что не беспокойте ее своим вниманием.       Корво не стал расспрашивать.       Через несколько минут на палубу спустился капитан. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы кровь Корво на мгновение застыла в жилах. Ему показалось, что он увидел Дауда. Эти черты, резкие, как шрамы, и твердый взгляд… но больше ни единого сходства. Через минуту он не смог бы и вспомнить, почему подумал о Дауде.       Капитан был человеком среднего роста, одетым в утепленное пальто, цветом напоминавшее борта корабля, с капитанскими нашивками на груди. Его волосы, густые и белые от седины, гладко облизывали его череп и лишь слегка топорщились бакенбардами на висках и возле ушей, подбородок и щеки были гладко выбриты. Весь он был тверд, но в то же время сух, что говорило о возрасте и опыте. На плече у него висело ружье. Многие капитаны стреляли птиц перед тем, как зайти в доки.       Он застыл у перил на платформе и прошелся взглядом от левого до правого фальшборта и вдоль, осматривая присутствующих. Лицо у него было выразительным по своему сложению, но неизменно сохраняло один и тот же вид, словно высеченное в камне.       — Какая замечательная компания. Стоит провести полноценное знакомство, если ближайшие месяцы мы собираемся провести друг у друга на шее, — произнес капитан, направляясь к лестнице. Он спускался небрежно, резиновые подошвы ботинок глухо стучали по стали ступеней. Его голос был сильным, несмотря на хрипотцу, и густо звучал даже в наполненном шумом воздухе. — Точнее, вы собираетесь провести у меня на шее, пока я тащу вас к черту на рога.       — Замечательный способ показать свою власть — начать с оскорблений, — произнесла Лаура Кроссен с тонким презрением.       — Именно так, — согласился капитан, даже не взглянув в ее сторону, больше заинтересованный бумагами, которые подавал ему один из помощников. Он быстро проглядел написанное. — Моя главная задача прямо сейчас — напомнить вам, что вы пассажиры на моем корабле. Каждый ящик будет здесь важнее вас в критической ситуации. Мне оплатили ваш проезд, но не вашу безопасность, поэтому в чрезвычайной ситуации ваша единственная задача — прятаться и не мешать.       — Если вы беспокоитесь, — сказал Генри Кавендиш, — что кому-либо здесь интересна ваша компания или компания друг друга, то можете не волноваться. Как вы и сказали, мы — пассажиры, простые путешественники, и наша цель добраться до места, а не учиться мореходству или другим образом вмешиваться в вашу работу.       — Ну, вы, мистер Кавендиш, могли бы и поучиться мореходству пользы ради, — произнес капитан, указывая на него краем бумаг. — Но правила для всех просты: ничего не трогать вне зависимости от того, знаете вы или нет, для чего это нужно, если только вас об этом прямо не попросил уполномоченный человек; во время работы никого не отвлекать; не залезать туда, куда вас не пускают; и, наконец, никаких гребаных драк. Этот корабль будет в пути примерно сорок шесть дней за исключением пребывания на континенте, и за это время мне не хотелось бы решать ни одной ссоры. Напоминаю вам об этом, потому что, надеюсь, подобное отношение оскорбит вас достаточно, чтобы вы избегали конфликтов, как падений за борт. Завтраки с шести до семи, обеды после полудня, ужины в семь. Вопросы?       Спустя несколько секунд тишины раздался вопрос Кавендиша.       — Вы сами бывали на континенте, капитан?       — Три раза я видел Пандуссию, но никогда не ступал на ее берега. И не желал бы. Исследователи, которым довелось увидеть те земли, не зря говорят об их опасностях. Как на суше, так и в воде. Океан вокруг Пандуссии и его обитатели не приветствуют любопытных гостей. Меня устраивает вид с безопасного расстояния на борту моего корабля. Еще вопросы?       Повисла краткая пауза. Затем неприметный мужчина, Эйден или Айвен, спросил:       — Курить разрешено?       Капитан взглянул в его сторону.       — Разрешено при условии, что никто не будет гадить ни на корабле, ни в океане. Ваше имя?       — Эйвери Коэн, сэр.       Капитан хмыкнул.       — Не знаю, как вы здесь оказались, мистер Коэн, но если я найду хоть один окурок на корабле, я выброшу за борт всех курящих. Вы меня услышали?       — Четко и ясно, сэр.       — Это касается всех, — капитан оглядел присутствующих и громким, четким голосом представился: — Меня зовут Найджел Траск. С тысяча восемьсот девятнадцатого капитан в Императорском военно-морском флоте, с восемьсот двадцать третьего — вице-адмирал. В тысяча восемьсот тридцатом перешел на перевозки по дальним маршрутам. На данный момент, как вы можете видеть, я капитан «Уайтхорна», карнакского коммерческого судна, принадлежащего Ассоциации Восточного пути. Если во время плавания у вас возникнут какие-либо проблемы, обращайтесь к первому помощнику Шэду или ко мне. Теперь, если нет других вопросов, готовьтесь к отплытию. Профессор Соколов, зайдите в мою каюту.       Когда он ушел, Соколов сказал Корво:       — Что я вам говорил? Самый приятный тип, — а затем последовал за капитаном к лестнице.       Взгляд Лауры Кроссен чиркнул по Корво, прежде чем она направилась в другую часть корабля. Отвернувшись от нее, Корво наткнулся прямо на угрюмое лицо Эйвери Коэна, обращенное к нему с другого конца палубы. Меган Фостер продолжала неподвижно дремать с открытыми глазами, пока Кавендиш, недовольный, возился с сигаретой.       У Корво уже было плохое предчувствие.              Когда Эйхорн Колдуин посадил Корво напротив себя и спросил, спал ли тот с его дочерью, Корво ответил ему: «Да».       Это были теплые месяцы 1823 года. Корво помнил Эйхорна покрытым белизной: он носил белые одежды с королевским синим, пряди седины волнами вплетались в его густые волосы, кожа у него была бледной и тонкой, как лепестки белой розы. В одну из ночей он пригласил Корво в свой кабинет, поставил перед ним стакан с виски и задал простой вопрос, на который Корво так же просто ответил. Эйхорн, несмотря ни на что, был добр к нему, даже если редко это показывал. Он был добросердечным мужчиной, который легко тянулся к светлым сторонам жизни, к веселью, музыке, любви, счастью. Чем старше становилась Джессамин, тем более она была ему подругой, и некая нить связывала их характеры так крепко, что они, даже будучи разными людьми, удивительно походили друг на друга. Когда ее отца не стало, а Империя начала кипеть от интриг и жажды перемен, Джессамин изменилась, и из того, что связывало ее с отцом, остались лишь некоторые внешние черты. Оба они были подстать своим эпохам.       Эйхорн не был зол на Корво. Он также не призывал их расстаться. По его словам, Корво был хорошим человеком для брака: он мог бы обеспечить Джессамин достойную защиту, и он также стал бы ответственным отцом. Но Эйхорна не устраивало происхождение Корво. Если бы аристократия Дануолла и других столиц Империи узнала, что на троне оказался мужчина из рабочего класса, гражданской войны было бы не избежать. Эйхорн настрого запретил Джессамин выходить за него и взял с Корво клятву никогда не настаивать на браке. Корво не хотел иметь ничего общего с троном, он лишь любил женщину, которая должна была стать императрицей. Поэтому он дал согласие.       На протяжении почти десятилетия после рождения Эмили Корво не раз приходилось слышать вопрос: «Чей она ребенок?» Люди, считавшие себя достаточно смелыми или достаточно близкими к Джессамин, чтобы спрашивать ее об этом, не получали ответа. Только однажды Корво услышал, как Джессамин сказала одной из своих подруг: «Она дочь достойного человека». Но вопрос этот не был так популярен, как ожидалось, по одной причине: правда была прозрачна, как тонкий весенний лед, и все видели ее сквозь пустые слова. Верховный смотритель Кэмпбелл, регистрируя рождение Эмили, походя спросил у Корво, когда они остались наедине: «Скажите честно, это ваш ребенок?» Корво ничего не ответил, только посмотрел на него. Больше никогда и никто не спрашивал у него об Эмили.       Ему также не пришлось ничего говорить, когда Эмили вернулась на трон, а крысиная чума подошла к концу. Никто не спрашивал, был ли Корво тем человеком в маске, потому что они знали, что он был. Он расписался в книге Бойлов, и на следующий день его имя вновь пестрело на первых страницах «Вестника», а сообщения о розыске по радио участились в два раза. Тогда он находил свою шутку глупой и необдуманной, но в конце концов она спасла его от множества прямолинейных вопросов. Командир городской стражи, позже смещенный с должности, прилюдно поклонился перед ним, выражая извинения за арест, охоту и служение предателю. Корво хотел бы извиниться перед теми немногими, кого ему действительно было жаль бросать без сознания в темных углах, но знал, как опасно было признавать свою работу на лоялистов, а затем и против них. Сам факт того, что он был ренегатом, вычистившим императорскую власть прямо из сердцевины Империи, ставил его вне закона, когда был произнесен вслух. Когда же этот факт шептался порочными губами сплетников, он служил щитом, вылитым из страха, для молодой Эмили.       Корво никогда не был лжецом. Обман казался ему сложной, обременительной игрой, хотя он не мог не уважать его так же, как правду. Одновременно с тем он не был и исключительно честным человеком. Просто так получилось, что у него никогда не было необходимости лгать. Если он не мог или не желал говорить правду, он молчал. Иногда, как в Колдридже, он говорил только правду — и его секли, топили и морили голодом.       Лишь раз в своей жизни он произнес ложь. Когда Юл Хулан, недавно вступивший в должность Верховного Смотрителя, спросил у Корво, верил ли тот в Чужого, Корво ответил: «Нет». Это слово обожгло ему язык, но он проглотил огонь, удивляясь про себя, каково это было — лгать.              Корабль отошел от пристани в десять часов пополудни. Солнце стояло невысоко, но тепло набирало силу, несмотря на прохладный воздух, проникающий под одежду. К вечеру следующего дня они должны были присоединиться к морской станции «Ахав» неподалеку от островов Серконоса, чтобы проверить запасы воды, еды и топлива, и после этого продолжить путь к Пандуссии по южному маршруту.       До вечера Корво изучал корабль, путешествуя по нижним палубам в сопровождении одного из матросов, которого любезно выделил для него первый помощник капитана Шэд. Матроса звали Санто, он был молод и болтлив, но профессионален, и он рассказывал о корабле вещи, которые мог знать только опытный моряк. Корво едва ли понимал половину, но находил полезной и даже симпатичной такую откровенность. В Санто он ясно видел пристрастие к морю, что у более старых морских волков обращалось в крепкую привычку и нерушимую привязанность, иногда слишком болезненную, чтобы вновь возвращаться на берег. Вспоминая, Корво мог сказать: в Хэвлоке было много обмана, но его тоска по морю была искренней.       Они прошлись по грузовым складам, заглянули в отделение первого механика и посмотрели на топливные машины Соколова, в которых ворвань сияла, как лунный свет. Первый механик увидев Корво, остался равнодушен. Он неохотно оторвался от своей резьбы по дереву, но представился полным именем как Салливан «Сэл» Мероуз и крепко пожал протянутую руку, проявляя себя доступным и приятным человеком, несмотря на некоторую угрюмость и краткость выражений. Глядя на него, можно было догадаться, что он относился к типу людей с длинной и тяжелой историей за плечами. Более шестидесяти лет жизни он провел в море и мог считаться самым опытным и старым человеком на корабле. Его хорошие отношения с капитаном Траском и подразумеваемое этим одобрение только укрепляло верность членов команды своему капитану и их веру в его способности.       — Наш капитан сложный человек, — сказал Санто, — мало кому удается с ним поладить. В свое время он пережил пять бунтов против себя, и ни один не был удачным! Я думаю, дело в том, что люди, которые достойны всякого уважения, особенно талантливые в своей профессии, всегда будут вызывать либо ненависть, либо любовь. Любовь не слишком распространенный вариант. Но здесь, в команде, нет тех, кто испытывал бы к нему ненависть.       В тот момент Санто неожиданно обернулся к нему.       — Вы же лорд-защитник. Вам, наверное, это знакомо.       Хотя его мысли, несмотря на явный романтизм, казались не лишенными своего основания, Корво сомневался, что человек, посвятивший свою жизнь морю, хорошо представлял себе, кто такой император, не говоря уже о лорде-защитнике.       — Что ты знаешь о должности лорда-защитника? — спросил он, и Санто подтвердил его мысли, когда ответил:       — Ничего. Я просто думаю, что это похоже. Вам судить, мистер Аттано.       Санто также спросил его, курил ли он, и Корво ответил отрицательно, просто потому что взял с собой лишь дешевые сигареты и совсем не для того, для чтобы курить. Причина вопроса была проста — повсюду на стенах висели таблички, запрещающие курить где-либо, кроме верхней палубы и кают-компании. Все отходы, если таковые имелись, обязательно должны были храниться в предназначенных для того пепельницах, периодически вычищаемых. Сбрасывать мусор за борт или в неприспособленные для этого помещения корабля запрещалось.       Они побывали на камбузе, где Санто познакомил Корво с коком по имени Чарльз Сатур, затем поднялись на вышку к дежурному матросу, второму помощнику Коултеру, недовольному компанией. Санто ползал с ловкостью обезьяны и съезжал вниз, не жалея ладоней. Кроме того, что он ничего не знал о лорде-защитнике, он также скудно, только по слухам и газетным статьям, был осведомлен о перевороте Берроуза — как он случился, кто выступал за, а кто против, как Берроуз был смещен с должности и прочие детали. Он не слышал ни о каком мстителе в маске и хвалил Корво за его силу и способность карабкаться по снастям с искренним удивлением и добротой.       — Дурак, — сказал ему более осведомленный Коултер, — это же лорд-защитник.       — Что, лордов-защитников гоняют вверх и вниз? — с недоумением, неясно, наигранным или подлинным, спросил Санто, и Коултер согнал его с вышки.       Они также посетили капитанскую рубку, где капитан Траск стоял, освещенный бьющими в окна солнечными лучами, сложив руки за спиной и глядя на чистую и сияющую линию горизонта. Первый помощник Шэд записывал что-то, стоя над картами у дальнего стола. Капитан спокойно отнесся к их осмотру и даже сам показал некоторые навигационные приборы, рассказал об астрономических картах, мореходных таблицах и графиках, висящих на стенах и заполненных различными заметками карандашом.       После они посетили кают-компанию, обходя стороной лаборатории, потому что Соколов запретил кому-либо из членов команды подходить к ним близко, и капитан этот запрет поддержал. В основном зале, где располагались комфортные диваны, деревянные столы и бар с напитками, они встретили Кавендиша, занятого почтой. Он объяснил, что после прибытия к «Ахаву» ему нужно будет передать несколько рабочих писем в Карнаку. Недовольные интонации, в которых слышались усталость и раздражение, придали новое понимание всему его сдержанному, строгому и ухоженному образу: это был человек, который тратил почти всю свою жизнь на работу, будь то работа над финансами или над своим внешним видом.       Корво знал, что такое работа, к которой человек привязан до самой смерти. Отцовство было для него делом жизни, но от некоторых обязанностей при императорской службе он давно устал. Это была цена, которую он с охотой платил за возможность защищать Эмили. Впрочем, он вовсе не думал, что понимает Кавендиша или что Кавендиш способен понять его.       В четыре часа Санто оповестил, что пришла его очередь заступать на вахту, и попрощался. Оставшееся до ужина время Корво провел в своей каюте, сначала вновь осматривая стены, пол и полки, чтобы удовлетворить паранойю, обычную его спутницу в последние десять лет, а затем заполняя дневник впечатлениями от краткой экскурсии и историями, которые он узнал от Санто. Эмили называла ведение дневника «стариковской привычкой» из-за того, сколько терпения и созерцательности требовало складное и последовательное изложение мысли на бумагу. Но если бы она заглянула в дневник Корво, то нашла бы в нем ужасный материал для чтения. Он писал рублеными предложениями, не сухо, но кратко, так и не выражая своих самых глубоких переживаний. Дневник не был для него способом рассмотреть свои чувства. Но фиксация реальности помогала отдохнуть от примитивной и утомительной работы с документами. Кроме того, на корабле он впервые за десятилетия был предоставлен сам себе. Вести дневник казалось удачным способом потратить время.       За ужином в тесной столовой, наполненной матросами, было шумно. Не было недостатка в местах, но второй помощник Коултер, увидев Корво, насмешки ради либо в качестве своеобразного испытания пригласил его за свой стол, где помимо него сидело еще пять товарищей. Моряки были простым народом, который проводил на суше лишь малую часть жизни, если море в конце концов их не отвергало; поэтому многие условности, характерные для людей, что ходили по земле, были им недоступны, иногда даже презираемы. Они звали его «мистер Аттано» и, когда он сказал, что в армии имел ранг капитана, слегка иронично «сэр». Хотя у них, как и у Санто, не имелось больших знаний о том, что из себя представляла фигура лорда-защитника, среди них сразу нашлись те, кто слышал о Клинке Вербены. После этой истории даже те матросы, которые были настроены к нему недружелюбно из суеверий или простой нелюбви к пассажирам, смягчили свое отношение.       Кроме Корво в столовой ужинал Эйвери Коэн. Он лишь отметил взглядом присутствие Корво, а затем снова уставился в свою тарелку с рагу, которое прагматично поглощал с паузами между ложками. Наблюдая за его механическими движениями, можно было подумать, что еда для него служила не пищей, а безвкусным топливом для функционирования.       После ужина Корво взял с тарелки последний персик и отправился на верхнюю палубу, где дежурил Санто. Ветер крепчал, солнце опускалось за горизонт ослепительно яркое, и мягкие изгибы волн наполнялись как будто бы мистическим аквамариновым свечением. Тонкая дымка на горизонте в зареве заката напоминала гаснущие языки пламени, застывшие, словно тонкие мазки кисти на картине неба.       Память Корво оживила воспоминания о густом фиалковом аромате и тусклом мерцании светильников в доме Старой Ветоши. Он мог ощутить этот запах, прилипший к его пазухам, и представить магический сиреневый во вздохах волн. Но это были образы прошлого, и лишь в Бездне они могли обрести реальность.       Он нашел Санто дрейфующим у снастей и бросил ему персик. Тот ловко поймал и сразу же вцепился зубами в мякоть, и сок потек по его пальцам. Корво нравилась его естественность, отсутствие забот о мелочах, которые не имели значения. Это казалось соответствующим месту посреди моря, где были лишь небо и вода.       — До десяти ужина мне не видать, — сказал Санто. — Вы меня спасли, мистер Аттано.       — Голод беспокоит тебя больше, чем скука? — спросил Корво.       Санто рассмеялся.       — Иногда жутко скучно, но наверняка гораздо меньше, чем было бы вам на моем месте. Я привык, что время растягивается и кажется таким… нескончаемым, что ли. Как будто одна секунда длится часами. Но потом встает солнце или наступает закат, и все вроде как снова движется. Временами можно взвыть от этого, но живите так годами, и вы станете больше похожи на океан, чем на человека.       — Это проницательное замечание. Ты хорошо владеешь словами, Санто.       — Все так говорят. Думаю, это из-за книжек. Я все детство читал книги. Сейчас тоже читаю, но реже. Вы знаете книгу о еретике, которого проглотил кит? Это была моя любимая.       — Да, я тоже ее любил.       — Правда? Здорово, — Санто посмотрел на него сверкающими глазами. Его рот, растянутый в веселой улыбке, был красным от сладкого сока персика. Казалось, он находил впечатляющим, что между ним и Корво могло быть что-то общее. — Когда я вырос, я начал читать про китов. Оказывается, они и правда могут легко проглотить человека, но им это просто не нужно, потому что они не питаются людьми. Я был немного разочарован, ведь самое интересное в этой истории именно то, что человек оказывается в китовом желудке. Тогда я подумал: почему кит вообще проглотил этого еретика? Вы знаете, что об этом говорят?       — Потому что еретик верил в Чужого.       — В этом есть смысл, но я все равно был расстроен, что объяснение оказалось таким скучным. Может, я просто вырос, — он снова вгрызся в персик, а затем неожиданно спросил: — Вы верите в Чужого, мистер Аттано?       — Нет, — ответил Корво.       — Я тоже. Я бы поверил, если бы увидел больше фактов.       — Например, если бы тебя проглотил кит?       — Точно! — со смехом воскликнул Санто. — Тогда бы я поверил.       Улыбка тронула губы Корво, но он предупредил:       — Смотри, как бы тебя не услышали люди из Аббатства.       — Что они мне сделают из своей крепости на холме? — удивился Санто без всякой бравады. — Вы когда-будь видели живого кита? Здесь не очень хорошее место для охоты, но ночью мы будем в местах, где они часто появляются.       Пока они разговаривали, на прогулочной палубе появилась фигура — Корво четко видел ее, освещенную солнцем, с того места, где сидел возле борта. Это был Ирвин Дьюар. Он застыл возле перил, глядя на закат, и стоял так около минуты, после чего спустился по лестнице и осторожно, даже нерешительно приблизился к ним.       Дьюар оказался молодым мужчиной, возможно, чуть за тридцать, с выразительным лицом, длинным прямым носом и тонкими усами на верхней губе.       — Извините, что прерываю вас, лорд Аттано и вы, уважаемый молодой человек, — он почтительно снял свою кепку, над козырьком которой была вплетена синяя искусственная роза. — Боюсь, я немного заблудился. Не могли бы вы подсказать мне, где здесь столовая?       — Надо идти на шум, мистер, — ответил Санто. — Такая орава голодных мужчин будет голосить громче, чем морские слоны.       — Я несколько опоздал, чтобы увидеть стаю морских слонов, — криво улыбнулся Дьюар. — Теперь вокруг тихо.       — Тогда на запах, — Санто подкинул персиковую косточку и поймал ее.       — Столовая по коридору налево от кают-компании, — сказал Корво. — Красные шторы над аркой.       — О, — с удивлением, ясно написанным в тонких чертах лица, отозвался Дьюар, словно само присутствие Корво ошеломляло его. Затем он чуть поклонился. — Благодарю вас.       Когда он ушел, Санто вздохнул, глядя ему вслед.       — Эх, мужчины съедят его. У них нюх на таких, кто впервые на корабле. Вы уже путешествовали морем, мистер Аттано?       — Не так часто. И не так долго. От Даунолла к Карнаке, пару раз был в Морли.       — Получается… — Санто задумчиво поднял взгляд к небу, — в общей сложности, может быть, несколько недель. Я на море уже десять лет. В тринадцать меня впервые взяли в команду на китобойце, я был так счастлив. Хотя это ничто по сравнению с тем, сколько плавают капитан или Старый Сэл.       — Ты родом с Серконоса? — спросил Корво. Самая минимальная возрастная граница для найма на судно была установлена в Карнаке. Когда Корво был молодым и подумывал о работе китобоя, в команду могли принять по достижении пятнадцати лет.       — Ага, из Куллеро. Но мой отец был первым помощником, поэтому я просто всегда прилипал к нему намертво, когда он уходил в плавание, и мне разрешали остаться, если я не болтался под ногами и помогал. Сколько же всего я повидал! Даже жаль, что я был слишком маленьким, чтобы понять большинство прекрасных вещей.       — Прекрасных вещей, — повторил Корво и взглянул на закат. — Кажется, прекрасные вещи не обязательно понимать.       — Вы говорите, как философ! — воскликнул Санто. — Это замечательная мысль. Может быть, я бы тоже понял ее когда-нибудь, но это хорошо, что вы сказали ее сейчас.       — Ты жаден до знаний, — заметил Корво.       — Да, наверное. Думаю, это потому, что иногда жизнь в море пуста. Время от времени случается что-нибудь интересное, и всегда в мире будет что-то такое, что может удивить, но чем дольше живешь, тем меньше становится таких вещей. В детстве у меня была жизнь почти как из книжки — куда ни глянь, везде что-то необыкновенное, всегда что-то происходит. Теперь все тихо, как сказал этот мистер в красивой шляпе. Если я не буду узнавать что-нибудь новое, все-таки совсем не будет разницы между мной и кораблем. И хотя я люблю корабли, мне хотелось бы еще побыть человеком.       — Ты не пропадешь, Санто. Твой ум и энтузиазм еще принесут тебе немало приключений.       Санто вытянулся от гордости.       После захода солнца ненадолго повисли сумерки, и на глубокой синеве неба засверкали первые звезды. Корво вернулся в свою каюту, не желая мерзнуть под ночным ветром. В теплом свете единственной лампы каюта неожиданно показалась ему гораздо более комфортной, чем при первом осмотре. Сквозь стекло иллюминатора он мог видеть темные волнующиеся воды. Это было мрачное, но гипнотическое зрелище, напоминающее колебания пустоты вокруг Чужого.       Некоторое время он потратил на повторный осмотр каюты и проверку замков, чтобы снова убедить себя в достаточной безопасности и уединении, после проверил сумку с вещами. Но затем без всякого дела лег на кровать, и ему не осталось ничего, кроме как прислушиваться к звукам корабля и ощущать едва заметное покачивание. Он избегал безделья, чтобы не дать себе возможности вернуться к размышлениям о Дануолле и безопасности Эмили. Это были пустые тревоги, если он не мог быть рядом с ней, хотя его мысли раз за разом проходились по каждой вещи, которую он предусмотрел и не предусмотрел перед отплытием. С «Ахава» он мог бы передать зашифрованное письмо, если бы вспомнил что-то важное.       В конце концов он дрейфовал в своем беспокойстве около часа, пока не задремал. Ему снились канализационные туннели, светлые, как днем, из-за сияния Бездны, что прорывала ткань реальности. Жирная серая крыса бежала по мокрым камням, а он бежал за ней. Он был мальчиком лет тринадцати, маленького роста, в ботинках не по размеру и одежде, рваной на плечах и локтях. И одновременно он был наблюдателем и мог видеть, как мальчик несется за крысой, поскальзываясь на влажной плесени. Впереди был свет, яркий, как Бездна, но это был лишь жемчужно-серый день, когда солнце не могло пробиться сквозь густую пелену облаков. Шепот моря и оглушительно визжащая китовая песня ворвались в сознание мальчика, скоро его ноги потонули в прибрежном песке, но он продолжал бежать, пока не оказался там, где волны пытались утянуть его за собой. Вдалеке, где не было разницы между небом и горизонтом, появились фонтаны резвящихся китов.       Сон был лишь набором впечатлений, странных и незнакомых. Корво был мальчиком, затем мальчик становился Санто, после вовсе терял черты лица и расплывался, как масло, размазанное кистью по холсту. Берег мог быть берегом Карнаки. Часть Корво, не погруженная в сон до конца, осознавала взгляд Бездны.       Если он просыпался, то быстро возвращался обратно в дрему. Она опутала его, как морское чудовище, и желала проглотить. В ее желудке Корво видел высокие серые камни, сверкающие серебром в острых гранях, странные символы, людей, которые были тенями либо скрывались в тенях. Ясны ему были лишь собственные чувства — страх и безнадега, как перед смертью. Китовая песня в конце концов замолкла, и вместо нее раздался шепот незнакомых слов, но понятный на каком-то глубинном уровне, недоступном здравому рассудку. Это была молитва, но ее содержание было слишком абстрактным, чтобы понять смысл.       Последнее, что он увидел, — это китовый глаз, развернувшийся в глазнице, чтобы посмотреть на него, будто он был проплывающей мимо рыбой. Он не знал, было ли это частью прежнего сна. В нем уже не было страха, и его выбросило в Бездну.       Корво просыпался медленно, осознавая сухость во рту, ломоту в шее и головную боль от качки корабля, который на самом деле почти не раскачивался. Он сел, наклоняя голову из стороны в сторону, протер глаза и оглядел каюту. Она оставалась уютной, но казалась слишком тесной и душной. Корво снял со стула свое пальто и вышел в коридор, затем на палубу.       Море шумело, и это был знакомый звук, как во сне. Осколок луны висел над горизонтом, словно ковш, желавший зачерпнуть немного воды для изнывающего от жажды невидимого бога, прячущегося во тьме за звездами. Их мириады потоком струились над головой, мерцая то красным, то синим, то белым.       Корво поднялся на верхнюю палубу и там встретил первого помощника Шэда, стоявшего на вахте.       — Капитан не любит, когда по ночам кто-то бродит по кораблю, сэр, — с уважением, но твердо сказал тот.       — Я скоро уйду.       Первый помощник смягчился в сочувствии.       — Трудное первое плавание?       — Не совсем. Просто плохой сон.       Шэд кивнул, затем посмотрел мимо него и отдал честь.       — Вольно, — сказал капитан Траск, приближаясь к ним.       Он все еще был в полном обмундировании и, похоже, в ближайшее время не собирался тратить часы на сон. Первый помощник Шэд замолчал, вежливо делая вид, что он был не более чем мачтой, когда капитан остановился рядом с Корво у фальшборта.       — Лорд Аттано, — поприветствовал он. — Насколько я могу судить, вы самый беспокойный пассажир на этом судне.       — Неужели?       — У вас бродячие ноги. Волнуетесь о суше?       Единственной, кого Корво оставил на суше, была его дочь. Но его дочь также была императрицей, и вместе с ней, хотел он или нет, он оставил целую Империю. Он знал, что некоторые люди никогда не были «слишком молоды» для ответственности, которую несли. Он не был слишком молод, когда умер его отец, и не был слишком молод, когда победил на Клинке Вербены. Как и он, Эмили никогда не была слишком молода для покушений на нее, заговоров против ее власти и собственных тяжелых решений. Корво чувствовал вину за то, что оставил ее, но эта вина рождалась из давней вины перед Джессамин, которую он не смог защитить, находясь совсем рядом.       — Возможно, — сказал он капитану.       — Что ж, волнение вовремя разбудило вас. Мы как раз собираемся пройти мимо места игрищ китов. В водах Карнаки круглогодично наблюдается активность китовых стад. Но сейчас, в теплые месяцы, у них конец периода миграции. Уверен, завтра мы встретим не один траулер и китобоец, выходящий на охоту.       Корво прищурился, глядя на темный океан. Несколько прожекторов освещали водное пространство вокруг корабля, но вдали, особенно за движением волн, он не сумел бы разглядеть даже еще один корабль, не говоря уже о китах.       — Вы много о них знаете? — спросил он.       — Не из особого интереса. Немного по профессии, немного понаслышке. Когда я оставил флот, некоторое время работал на промышленных траулерах. Я не китобой, поэтому долго там не задержался, но насмотрелся достаточно. Гораздо приятнее видеть, как они вертятся в воде и пускают фонтаны, чем как ученые измеряют их желудки и пытаются выяснить, почему их мозг считается деликатесом в Морли.       Он говорил спокойно, как человек с избытком опыта, не встречающий удивления ни в одной из областей, но в то же время в его интонациях проявлялась некоторая неприязнь к китобойному промыслу.       — Трудно не согласиться, — пробормотал Корво.       — Киты по правому борту! — донеслось с прожекторного поста, и свет переместился дальше по воде.       — Приказ в рубку замедлить ход, — крикнул в ответ капитан Траск.       — Есть приказ в рубку замедлить ход!       — Смотрите внимательно, — сказал капитан Траск, обращаясь к Корво. — Может быть, увидите что-нибудь интересное.       Корво проследил взглядом за светом, пытаясь разобрать среди бликов на волнах какое-либо примечательное движение, похожее на кита. Ночи в море были совсем не такими, как в Дануолле. Дануоллские ночи напоминали морские сумерки, в то время как темнота среди простора воды казалась густой и непроницаемой, как голодный космос, о котором любил говорить Соколов. Не было разницы между морем и небом, везде расстелилась чернота.       Затем среди пучины набрасывающихся друг на друга волн показалось покатое блестящее тело. Оно скользнуло, облизываемое водой, и почти сразу же вверх выплеснулся фонтан. Капли воды сверкали, как звезды, в свете прожектора. Все спокойное внимание Корво ожило и обострилось, устремленное к этому кусочку океана, откуда раздавался фонтан за фонтаном. Живое, дышащее существо, огромное, но едва ли показавшееся над водой, находилось не более чем в сотне метров от корабля.       Лишь когда раздался голос капитана, Корво заметил, как крепко сжал холодный край фальшборта.       — Они всплывают на несколько минут, чтобы дышать, — сказал капитан Траск. — Затем вновь уходят на глубину.       Корво удивился тому, как это зрелище подействовало на него. Даже не видя кита целиком, он был ободрен той могучей, великой жизнью, которая обитала внизу.       — Он показался близко к кораблю, — заметил Корво.       — Бесстрашная тварь. Есть киты, которые редко приближаются к поверхности и предпочитают затаиться. Один знакомый мне моряк остроумно называл их «мизантропами» среди китов. Но эти, хотя и способны погружаться на глубину, любят всплывать. Люди с их громоздкими кораблями для них не угроза. По крайней мере, до пятого гарпуна. Другое дело киты для людей. Некоторые моряки не доживают до шанса запустить пятый гарпун.       Корво видел гарпуны, которые использовались на траулерах. Это были настоящие стальные копья, острые и зубчатые. Некоторые из них разрывались, попадая в тело кита, и тем самым наносили ему огромный урон и причиняли невыносимую боль. Существо, способное пережить пять таких выстрелов, могло считаться сильнейшим в мире. Людям пришлось спрятаться на больших кораблях и придумать жестокое оружие, чтобы побеждать в борьбе с ним.       Кит продолжал выплевывать фонтаны, но уже с меньшей частотой. Корабль медленно уходил все дальше, и только свет прожектора был направлен на черное гладкое тело, вокруг которого изгибались волны.       — Вернуть ход! — приказал капитан Траск.       — Есть вернуть ход!       — За ночь будет еще несколько таких. Может быть, парочка даже выпрыгнет из воды, чтобы поздороваться. Но вы, я надеюсь, к тому моменту будете в своей каюте. Не люблю, когда по кораблю шастают ночью.       — Первый помощник Шэд уже сообщил мне, — сказал Корво.       Когда через полчаса он вернулся в свою каюту, все еще тесную после всеобъемлющего простора ночного океана, навеянная дремой усталость давно покинула его тело. Ему пришла мысль записать в дневник образы из сна, но, подумав об этом, он понял, что они растаяли, как рисунок на песке под напором волны. Вместо этого он открыл иллюминатор, слушая шум волн, и вскоре заснул крепким сном без сновидений.