в поклоне

Ум рассеянный легко поддается злу и приемлет ложь. Из седьмого запрета Аббатства Обывателей

В пустоте оставляю себя самого, Равнодушно смотрю на себя — на него. Арсений Тарковский

Я приехал туда, где шумит океан, И под шум засыпаю. Давид Самойлов

      Вода заклокотала в горле, и Корво перевернулся на бок, выблевывая из себя океан.       Горло, язык и небо омертвели от соли, легкие жгло, желудок бесполезно сжимался в спазмах. Кашель, которым он разразился, был натужным и хрипящим. Его ребра болели. Кружилась голова. Он был слишком стар для таких вещей.       Вытирая рот, он обнаружил под собой кровь, размытую водой. Рана на шее тихо, но не опасно кровоточила.       Корво поднял тяжелые веки и огляделся вокруг. Бескрайняя пустота Бездны окружала его, серая на невидимом горизонте, бледно-голубая вверху, но везде такая светлая, что ему пришлось болезненно сощуриться. Казалось, что его глаза вытащили из глазниц и натерли на стиральной доске.       Значит, вот куда попадают души после смерти, подумалось ему. В великого левиафана.       — Это делает нас всех еретиками, — просипел он вслух, испытывая смутное веселье от мысли о том, что сможет когда-нибудь рассказать об этом Санто.       Он был спокоен, зная, что Бездна вокруг него была той, которую он знал долгие годы, а не такой, какой она показалась ему в последний раз. В глубине души он опасался, насколько тот сон был правдив. Не обмануло ли его воображение? Но он смотрел в необъятное пространство Бездны и слушал песни далеких левиафанов, живущих в ней так же и в то же время, что и в океане, и чувствовал что-то близкое к облегчению. Спокойствию. Где бы он ни был, что бы ни произошло, его разум был там, где был его бог.       И все же сказать, что это место было знакомым, Корво не мог. Это было даже не место. Просто существование, лишенное всего. Он лежал на белом камне, а его ноги были погружены в воду. Но вода эта напоминала собой скорее тень воды, чем реальность. Он ее не ощущал, и когда он двигался, она оставалась неподвижна. Вокруг не было ничего, кроме торчащих скал и древних полуразрушенных арок, огромных, словно обломки ребер исполинского кита.       И темной фигуры, ожидающей вдалеке.       Он приподнялся на локте, затем медленно встал на ноги. Конечно, Чужой ожидал, что Корво придет к нему, а не наоборот. Даже когда ночами перед ним открывалась Бездна, словно зов, словно приглашение, — даже тогда Корво приходилось искать. Но если бы Чужой не хотел показываться, Корво никогда бы его не нашел.       Его духовная энергия была полна, и он переместился на дальнюю скалу и сразу же на арочный свод. Способность двигаться быстро, не беспокоясь об усталости, всегда привлекала его в Бездне, словно его разум не мог истощиться. Через несколько мгновений он уже шел по старому мосту. Чужой ждал его на обломках камней, сложив руки за спиной. Он не парил, но омертвелое спокойствие, непринадлежность, самосущество, исходящие от его неподвижной фигуры и ровной осанки, не могли обмануть ничем человеческим. Его одежда была простой, испачканной в грязи и жире, как у портового рабочего. Полупрозрачная тень вод стыло висела над его покрытой речным илом обувью. Лицо, почти аристократически точеное за исключением темных складок усталости под черными глазами, суровый излом бровей и бесстрастные губы. И все же ничего человеческого, кроме бесконечной жажды интересного, скрытой где-то за этой бледной маской, которую можно было принять как за молодого юношу, так и за постаревшего мужчину.       И все же губы Чужого изобразили улыбку.       — Корво, — произнес он, мягкий и холодный.       У Корво едва не подогнулись колени. Этот голос, этот язык, эти зубы, движущиеся вокруг его имени. Он скучал.       Эта тоска, невыразимая и подавленная, была с ним многие годы. Он научился жить с ней и не замечать ее. Но теперь, воплощенная, разбуженная, она поразила его так, что он на мгновение забыл, где и почему находился. Всего лишь секунда потери контроля. Секунда упоения.       — Я внутри кита? — спросил Корво.       — Если Бездна внутри кита, — ответил Чужой. — Твои разум и тело сейчас едины.       «Как?» — хотел спросить Корво. Но он знал, что получит ответ, который ничего не прояснит. Поэтому просто покачал головой. Наблюдая за ним, Чужой поинтересовался:       — У тебя был план, когда ты с такой решимостью бросился в океан? На этом корабле были разные люди. Некоторые хуже, некоторые лучше. Но какими бы они ни были, ты, разумеется, не стал бы ими рисковать. И все же такая самоотверженность — не то, что тебе свойственно, не так ли?       Корво повел плечом.       — У меня был план.       Чужой наклонил голову, ожидая. Если бы рыбаки Серконоса видели это, они поверили бы, что знаменитого левиафана действительно можно было поймать на крючок — ведь он был любопытен и голоден, как рыба.       — Я думал, что смог бы завладеть Пожирателем, — сказал Корво. — И заодно увести его подальше. Но он решил проглотить меня.       Брови Чужого приподнялись, затем опустились. В нем никогда не было сильных эмоций, только оттенки и намеки, плавно перетекающие, неторопливые. И его удивление смягчилось до удовлетворения.       — Понятно, — тихо произнес он.       — Что с кораблем?       — Шторм силен, но они справятся. «Уайтхорн» прибудет к берегам Пандуссии, как и планировалось. Затем судно вернется в Дануолл. В меньшем составе, и все же вернется.       Корво мрачно кивнул, не спрашивая. Он узнает сам, когда придет время.       — Я хочу кое-что показать тебе, — сказал Чужой.       И исчез. Корво пытался удержаться от усмешки. Эта раздражающая манера.       Найти путь в этом месте было нетрудно — единственная возможная дорога, не ведущая в бескрайнюю пустоту, складывалась из скал. Они становились все выше, пока не поднимались в воздух, как вырванные из земли зубья. Он шел под арками, переносясь со скалы на скалу, и шепот духов слагал ему на ухо песни на загадочном языке. Том самом, который хотел познать Соколов, но который останется всего лишь неясными символами на стенах древних храмов.       Вой левиафана донесся до слуха Корво, и он поднял голову. Высоко над ним парил кит. Зверь проплыл широкий круг, а затем… исчез, словно скрываясь за невидимой преградой, пока его хвост не сделал последний взмах и не оставил после себя пустоту. Через некоторое время кит снова появился. Большая голова, усы, туловище, хвост. Там что-то было, понял Корво. Что-то высокое, невероятно огромное. Что-то масштабов Бездны, а не человеческой реальности.       С приближением все яснее вырисовывались контуры — казалось, это был гигантский монолит, похожий на башню. Сделанный из серого камня, он тянулся ввысь так далеко, что невозможно было разглядеть его вершины, а неподвижные воды отражали и продолжали эту бесконечность. Куски скал, подобно лестнице, вели вверх, и Корво не оставалось ничего, кроме как подниматься.       Но вскоре он заметил, что камень был вовсе не монолитом. Тонкий поперечный разрез рассекал его и создавал пространство, защищенное снизу и сверху. Пока Корво приближался к этому месту, левиафан скользнул мимо него достаточно близко, чтобы Корво увидел его большой любопытный глаз, острые желтоватые зубы, шрамы от щупалец на его израненном лице, следы борьбы и выживания на рельефном, мясистом, блестящем теле. Левиафан пел жалобно, но любовно, словно смиренный в предчувствии гибели. Корво никогда не слышал песню столь близко и ясно и был поражен тем, что на самом деле в этих звуках раздавались чувства, которые он мог понять. Но, конечно, он понимал их по-человечески, искаженно. И все же где-то там, где чувства существовали в их самом сыром, естественном, нематериальном и неосознаваемом виде, Корво мог бы понять кита, а кит мог бы понять Корво. Язык, не способный быть осуществленным и явленным, похороненный где-то в глубинах Бездны.       Поддаваясь странному порыву, Корво поднял руку. Он не мог прикоснуться к киту, но хотел. Был ли шанс однажды вновь услышать эту песню вот так?       Когда Корво ступил на гладкую поверхность камня, Чужой уже ждал его. Он стоял в центре этого столпа, перед необыкновенным алтарем, и рассматривал вырезанную там причудливую фигуру. Однако, подойдя ближе, Корво понял, что это была не резьба — это было человеческое тело, заключенное в камне Бездны. Тело, которое когда-то отчаянно сопротивлялось, но теперь было бледным и мертвым. Каждый острый изгиб выражал страдание, от сморщенного лица до скрюченных пальцев.       Это был Чужой, навсегда скованный Бездной. Кровь Корво похолодела.       — Мы в сердце Бездны, — произнес Чужой. Его голос был равнодушен, и он смотрел на свое лицо так же, как мог бы смотреть на картину Соколова, изображавшую его, и на пустоту, которой были его черты. Чужой медленно обернулся и обратил взгляд на Корво. — И вокруг нас призраки когда-то могущественных людей.       И только с этими словами Корво заметил тени. Они появлялись, как тусклые звезды на сумеречном небе, едва заметные, но, если увидеть однажды, трудно потерять их вновь. Полупрозрачные, они больше походили на отсутствие света, чем на сгустки темноты, а их нечеткие грани, очерчивающие человеческие фигуры, тускло переливались в свете Бездны.       Они едва слышно шептали что-то неразборчивое. Их голоса, интонации, эмоции были разными, и они не походили на обезличенные души, дрейфующие в Бездне и близкие к исчезновению.       — Это твои меченые? — спросил Корво.       — Все за исключением трех. Но однажды все вы окажетесь здесь.       — Разве мое время уже пришло?       Чужой изобразил подобие веселья.       — Нет, пока — нет. Ты единственный из живых, кто увидел это место. Но не единственный, кто жаждет до него добраться.       Корво коротко огляделся вокруг среди безграничной бледной Бездны, суженной в полосу света, и его взгляд невольно вернулся к гротескному воплощению агонии, заключенному в камень посреди всего.       — Это возможно?       — Пока я не позволю, нет. И все же Далила страстно того желает. Из-за нее Бездна гниет. Меняется.       Корво заставил себя сосредоточиться на его словах, а не на теле в камне.       — Мне знакомо это имя? — спросил он.       — Однажды ты его слышал, — ответил Чужой. — Но оно пришло в твой разум и ушло незамеченным. Не более чем шепот ветра, слово в череде слов, что принадлежало иной истории.       — Кто она?       — Могущественная ведьма, — Чужой смотрел куда-то вдаль, на левиафана, изгибающегося в пустоте. — Одна из моих меченых. И в то же время особенная. Для каждого из вас, тех, кто получил мой дар, существовало множество вероятностей умереть на каждом сделанном вами шагу. Я видел их все. — Он повернул голову, и его непроницаемые черные глаза остановились на Корво. — Но никогда у нее. Далила особенная, потому что она существо, которое жаждет выжить. Ее страдания сильнее смерти, а сила, которой она обладает, выше жизни. Я вижу все и вижу постоянно, но все еще не вижу ее гибель.       — Должно быть, любопытство жжет, — заметил Корво.       — Несомненно.       — Ты определенно высокого мнения об этой Далиле.       — Далила умна и непредсказуема. Опасна. — Голос Чужого стал мягче. — И кто смог бы справиться с ней лучше, чем человек, что продолжает раз за разом удивлять меня?       И вот она, суть. «Я буду наблюдать за тобой», — всегда говорил ему Чужой. «Я ожидаю занимательного шоу». «Что бы ты ни выбрал, это будет выдающееся представление». Умея загадывать наперед, развлекаясь возможностями, он словно бы следовал за Корво, исключая всякое свое вмешательство. И даже когда Корво знал, что прошлое и будущее всего мира исчезали и появлялись между пальцами Чужого, как карты в руках фокусника, он чувствовал, что его жизнь находилась в его собственных руках.       Но на этот раз Чужой хотел от него чего-то. Вот почему Корво был здесь. Эта мысль сама по себе была удивительной.       — Лесть необязательна. Ты же знаешь, что я и так сделал бы все, чего ты хочешь, — Корво потер густую щетину, уже предчувствуя тяжесть предстоящей работы. — Эта Далила… почему она влияет на Бездну?       — Много лет назад она была заключена здесь. Бездна стала ее тюрьмой. Она дрейфовала, словно потерянная душа, но с ее волей к жизни и моими силами она ищет путь обратно и собирает всю власть, которую может обрести по пути. Она стремится найти этот алтарь. Если у нее получится… Бездна изменится навсегда. Хаос будет нарушен.       Корво вспомнил Бездну из своего сна. Могло ли это быть предупреждением?       — Ты сущность этого места, — сказал он. — Почему ты не можешь остановить ее сам?       — Это не так просто. Она знает, что я ищу ее, и научилась прятаться. Она скрывается там, где я не могу достать ее.       — Но где могу достать ее я, — закончил Корво. — Пандуссия.       — Не совсем Пандуссия, но и не совсем Бездна. — Чужой сложил руки на груди. — Бездна внушительна и необъятна, и без должного контроля она может... расползаться. Когда по какой-то причине связь сущности Бездны с ней разрывается, возникают трещины. Это могут быть мгновения, не поддающиеся осознанию, но их последствия с течением времени становятся разрушительны, и даже я не могу полностью их исправить. В мире существует несколько таких трещин. Пространств между реальностью и Бездной, совмещающих и реальность, и Бездну. Их называют разломами. — Он опустил руки и положил одну ладонь на агонизирующее тело в камне. — Один из них появился в тот момент, когда человек, заключенный здесь, умер и его дух связался с Бездной. Другой разлом... еще древнее.       Корво хмурился, пытаясь поспевать за информацией. Он мало понимал в магии и, вопреки тесной связи с контролем преступности в Дануолле, разрушил не так уж много сект. Все эти разломы, свойства Бездны… Он никогда не воспринимал Бездну иначе, чем данность, первоначальную гармонию, идеальную в самой себе. Исследование означало разрушение, и это было страстью Соколова.       — Насколько древнее?       — Он появился, когда ушел бог, что был прежде меня. С его смертью рисунок звездного неба рассеялся, и хаос стал неконтролируемым. Тогда людям понадобился новый бог.       Корво снова посмотрел на тело в камне. Оно влекло его взгляд, как сама смерть влекла утопленника. Когда-то оно было живым человеком, обитающим на улицах городов Пандуссии. Когда-то оно выбегало на берег с крысой на плече и наблюдало за огромными китами. Когда-то люди убили его, и оно умирало в мучениях. Теперь ничего этого не осталось, кроме обрывистых снов, образы которых ускользали из памяти Корво. Невинность, темнота и ритуальный шепот.       — И где этот второй разлом? — спросил он. Его горло, вымоченное в горечи соли, было сухим. Возвращаясь в «Песью яму» после каждой вылазки, он ел и пил, словно умирал от жажды. У него всегда пересыхало во рту даже от предвкушения мести.       — Серконос, — ответил Чужой. — Карнака.       Корво мог бы поклясться, что почувствовал запах пыли, запах дома, как будто Бездна, даже в этом таинственном пустынном месте, желала откликнуться на его память.       — Ты давно не возвращался домой, не так ли? — мягко спросил Чужой.       В последний раз он был в Карнаке на похоронах. Процессия шла через всю Батисту к кладбищу на склоне горы. Было жарко, сухо, стрекотали насекомые, и деревья-великаны с красными листьями шумели густыми кронами. Корво мог вспомнить все, вплоть до пота, стекающего по виску, потому что он жаждал Карнаки, даже если причина, по которой он возвращался домой, была трагедией.       — Да, — хрипло сказал он. — Давно.       — Ты скучаешь.       — Да.       — Да, — эхом отозвался Чужой. — Ты мог бы перейти весь Гристоль и океан, если бы только позволил своим жаждущим пути ногам идти. Я всегда искренне восхищался этим в тебе, Корво. Всю свою жизнь ты жаждал идти, но оставался на месте. Ты жаждал крови за кровь, но находил другой способ отомстить. Ты жаждешь спокойствия, но будешь разрывать себя на части до самой смерти. Твоя сила духа впечатляет меня. — Он наклонил голову. — И я кое-чему у тебя научился.       Сердце Корво трепетало от этих слов. И все же он приподнял брови и недоверчиво спросил:       — Научился у меня? Чему?       — Жертвенности. Для тебя она не совсем осознанная, а если бы ты осознал, то назвал бы ее иначе. И в этом вся прелесть. Знания и желания передаются интересными путями. — Он сложил руки за спиной. — Далила обнаружила оба разлома. Но она не может пройти через тот, что в Карнаке. Враги ожидают ее там. На Пандуссии она ждет корабля, который доставит ее домой, в Дануолл, где она сможет попытаться снова.       — Попытаться снова найти это место?       — И многое другое. Она прожила короткую жизнь и мечтала столько же, сколько и страдала.       Несмотря на холодность, с которой он говорил о Далиле, в его словах чувствовалась тонкая и острая грань любви. Может быть, он не играл в фаворитов. Но он выбрал каждого из призраков, окруживших его могилу, по какой-то причине. И любил каждого из них. Корво лишь надеялся, что немного этой любви достанется и ему.       — Ведьма с корабля говорила о женщине, которая ждет на берегу, — сказал он. — Эта женщина — Далила.       Чужой наклонил голову, подтверждая.       — Ведьма, которую ты встретил, является частью ныне мертвого ковена. Когда-то они называли себя «Бригморскими ведьмами». Но прошло слишком много лет с тех пор, как они потеряли свои силы. Многие души вернулись в Бездну, некоторые растворились в небытие. Но самые верные все еще помнят и все еще готовы пожертвовать всем ради Далилы.       Корво слышал об этом ковене, но так давно, еще до крысиной чумы, что это казалось воспоминанием из другой жизни. Тогда с ересью боролось Аббатство, а не он.       Он снова устало и задумчиво провел рукой по заросшим щекам. Он привык строить планы в своей голове, но никогда еще они не были столь абстрактны.       — Значит, я должен найти эту Далилу на Пандуссии. И избавиться от нее.       — Это часть моей просьбы.       — Довольно большая просьба, — заметил Корво, больше с иронией, чем с серьезностью. — Должно быть, ты просишь за все годы, когда я пользовался твоими дарами.       Черные глаза Чужого чуть сощурились, но его голос оставался бесстрастным.       — Дар — это то, что дается безвозмездно. И я никогда не отнимаю то, что подарил. Ты здесь, потому что я знаю, что ты хочешь этого. И ты поймешь, что хочешь этого, когда встретишь Далилу.       — Я не желал тебя оскорбить.       — Я знаю, Корво. Ты никогда не смог бы. Очень немногое может оскорбить меня.       Корво невесело, смиренно рассмеялся и потер шею. Ему казалось, взгляд парящего левиафана целовал его верхние позвонки.       — Хорошо. Какова остальная часть просьбы?       — Трещина в Карнаке. Она тысячи лет остается открытой из-за древнего артефакта, который там похоронен, — глаза мертвого бога. Если уничтожить его, трещина исчезнет. Проблема в том, что столетиями ранее он был обнаружен группой сектантов. Эти люди вступили в контакт с Бездной, научились существовать в ней, стали ее изучать. И она отметила их. Изменила их. Они сильны и будут защищать глаз ценой своей жизни.       Корво действительно ненавидел иметь дело с сектантами. Аббатство было организованной и структурированной сектой, достаточно большой и древней, чтобы приходилось с ней считаться. Но банды безумцев, поклоняющихся черной магии, готовых насадиться на нож за мертвого бога? Он чувствовал усталость от одной только мысли.       — К сожалению, это не все, — продолжил Чужой почти сочувственно. Если бы он был способен на сострадание. — Бога можно уничтожить лишь тем, что создало его. Древнего бога создало еще более древнее оружие.       — Где мне найти это оружие?       — Я дам тебе подсказку, когда придет время.       Корво вздохнул.       — Отлично.       — До тех пор, — губы Чужого сложились в острую улыбку, — у меня есть для тебя еще один дар.       Прежде чем Корво успел удивиться, Чужой положил руку на алтарь. Он скользнул по мертвому телу и остановился на запястье. Затем обхватил его и резко надломил. Треск костей был звучным, ясным и словно бы отозвался эхом в пустом пространстве Бездны.       Плоть, сухожилия и кожа осыпались почерневшими лоскутьями, и оголились кости, спаянные между собой белым кристаллом, в осколках которого застыла красная кровь. Черным на костях были выведены рунные узоры. Эти кости тоже пели, но совершенно особую песню. Они издавали чистые звуки Бездны.       — Эта руна позволит тебе входить в Бездну по собственному желанию, — произнес Чужой, протягивая ему кисть. — Когда я говорил тебе о жертвенности, я подразумевал, что собираюсь закрыть все трещины между Бездной и реальным миром. Никто не проникнет в нее и не покинет ее. Никто не сможет повлиять на сущность Бездны. За исключением тебя, Корво.       Корво забрал руну. Она была холодная и гладкая. Костяные пальцы легли в его ладонь доверчиво, как пальцы дамы, которую он пригласил на танец. Как рука умирающего, который просит последней поддержки и ласки.       — Поэтому мне это больше не нужно, — продолжил Чужой, глядя на собственную руку в его руке. — Владей этим с мудростью.       — Не сомневайся, — ответил Корво. Он в последний раз сжал руну, а затем осторожно убрал ее на пояс.       Приглушенное веселье исходило от Чужого, когда он наблюдал за этим.       — Ах да, — произнес он, и вдруг достал из пустоты два амулета. — Кажется, это твое.       — Верно, — Корво принял их. Один он нашел однажды в доме городского стражника. Амулет назывался «ищейка» и позволял увидеть следы. Второй был сделан на заказ. Он ускорял заживление ран. У Корво была приличная коллекция амулетов, но он осмелился взять с собой в путешествие только эти два. — Все еще пытаюсь понять, как Коэн узнал о них.       — В свое время ты поймешь.       Это звучало как обещание. И, как каждое его обещание, это было предостережением.       — Ты приходил к нему когда-нибудь? — спросил Корво. — К этому смотрителю.       — Однажды, — ответил Чужой. — В ночь, когда он сжег своего отца как еретика. Эйвери Коэн… — ровным голосом протянул он. — Его не хотели принимать в орден. Оракулы утверждали, что он родился под несчастливой звездой разрушения. Но он был так идеален, что наставники не могли отказаться от него. Тихий ребенок, сильный юноша, прилежный послушник, верный смотритель. Сила, которой наделила его жизнь, велика, но душа так уязвима. Он искренне любил своего отца и втайне восхищался им. Даже когда зажигал костер. А зажигая костер, он верил, что поступал правильно. Выдающийся, но слабый. Для него в этом мире не будет счастья.       — Он очарован тобой. Твоим влиянием.       — Только он этого не понимает, — согласился Чужой. — В его представлении он охотится за истиной. Он будет сокрушен, когда осознает правду.       Корво покачал головой. Он не жалел Коэна и не сочувствовал ему. Но даже если Юл Хулан был достойным Верховным Смотрителем, Аббатство использовало жестокие, насильственные методы. Люди с таким разумом, как у Коэна, поврежденные, смятенные, верующие в некую истину, к которой могут прийти лишь самообманом, не способны помогать тем, кто ищет у них помощи и совета.       — Как бы то ни было, ты вовремя вмешался, — Корво убрал амулеты в карман пальто. Одежду покрывали мокрые пятна, и все же она была сухой. Магия Бездны или нечто другое, но он был за это благодарен. — Он почти прижал меня.       — И все же тебе ничего не угрожало. Капитан не поверил в твою ложь. Но он также не поверил смотрителю. Он верит лишь тому, о чем говорят его сухие усталые глаза и что подсказывает ему суровый опыт моряка. Но ты не хотел разочаровать его.       — Не хотел, — согласился Корво.       — Он напомнил тебе кое-кого. Того человека, который убил императрицу. И того же человека, который девять лет назад заключил Далилу в Бездне.       Взгляд Чужого не выражал ничего. Он, как и всегда, произносил лишь факты. Но имело значение, какие именно из тысяч известных ему фактов он озвучивал в тот или иной момент. Корво оставалось лишь соединять нити.       После недолгого напряженного молчания Корво спросил:       — Он жив?       — Жив. И страдает, будучи рабом и инструментом в играх насилия. Несвободен, лишен достоинства и все же жив. Мог ли ты предположить это, когда опускал перед ним свой меч? Но в этом мире еще остались люди, которым он дорог. И скоро они придут за ним.       Корво кивнул. Судьба Дауда больше не была в его руках, и он не хотел ею владеть.       — Меган?       — Она одна из них.       — Ты привел ее на корабль?       — Я всего лишь показал ей возможность. Решение она приняла сама.       — Она хочет получить твой знак.       — Билли Лерк, или Меган Фостер, как она себя называет, действительно думает, что может заслужить его. Но у меня для нее другой дар, который понравится ей гораздо меньше. И все же будет полезен, когда ваши пути снова пересекутся. — Голос Чужого понизился. — Моя просьба трудна. Но я сделаю все, чтобы помочь тебе в ее исполнении, Корво. И я не останусь в долгу.       — Мне ничего не нужно.       — Пока что. Но однажды наступит момент, и ты будешь знать, что можешь просить у меня все.       Корво сжал и разжал кулаки, стараясь успокоиться. Бог, которого он любил, обещал ему все.       — Ты сам сказал: я здесь, потому что хочу.       Его голос плохо его слушался. Он давно забыл это чувство. Адреналин битвы, тревожное ожидание, обостренная сосредоточенность, жар страсти и натяжение тоски — все, что он испытывал в бою, или в слепоте идущих друг за другом дней, или в моментах, полных стыда и откровений, было знакомо ему, но это чувство, уходящее далеко в прошлое, когда он был достаточно горд и жив, достаточно целен, чтобы испытывать трепет первой любви, первой победы, первой смерти, это чувство осталось там же, где осталась его молодость, его гордость, его живость и цельность. Он был счастлив почувствовать это вновь. Даже если это было болезненно, как ностальгия.       Чужой внимательно наблюдал за ним. Но это был взгляд, сквозь вечность смотрящий на одного человека. В нем была тяжесть веков, тысячелетий. Перед Корво стояло бесконечное число людей и бесконечное число людей стояло за его спиной, когда Чужой смотрел на него.       — Ты всегда был особенным, Корво. Ты отправился на Пандуссию, ко мне, не потому что откликнулся на обещания. Даже не из верности мне. Ты сделал это для себя. — Рука Чужого коснулась его лица, и Корво не мог не отозваться на этот жест всем своим существом. — Так редко и так мало ты делаешь только для себя, но это путешествие — апогей твоего желания. И таким образом ты сделал меня частью себя. Как это тело является частью этого камня, так и я, которого ты видишь перед собой, являюсь частью тебя. Ты всегда, всегда находишь самые интересные способы, Корво. Будь то способы жить, мстить или поклоняться мне.       Чужой отступил, и его холодная рука опустилась.       — И ты знаешь, что для меня этого достаточно.       — Я знаю.       — Уже пора, мой дорогой друг.       — Я знаю. — Корво посмотрел на тело в камне. — Могу я?..       — Ты можешь делать все что захочешь.       Корво подошел к этому человеческому существу с покрытыми чернотой глазами, со ртом, приоткрытым в крике, или в мольбе, или в ужасе. Это тело было мертво, и все же не совсем. Бездна хранила его. И Корво пробыл здесь достаточно долго, чтобы понять: это место было гробницей, и он никогда больше сюда не вернется.       Он подарил мертвецу лишь один прощальный поцелуй, и после ушел.       — Где мне найти Далилу?       — Используй дар, — произнес Чужой, бледный, спокойный и неподвижный, как скелет, покоящийся на дне океана. — Он приведет туда, где тебе откроется путь. Но будь осторожен — силы Далилы велики. Она талантлива, умна и настойчива. С виду хрупка, как лоза, но стоит к ней прикоснуться, и она выпустит шипы. Бездна многое отняла у нее, но Далила сумела забрать не меньше. И я все еще не вижу ее смерть. — Чужой наклонил голову. Рядом с оскверненным телом, на фоне великой бесконечности Бездны, с левиафаном парящим за его спиной, окруженный древней твердыней, он казался удивительно хрупким человеческим существом. Почти утешением было знать, насколько это впечатление обманчиво. — Но, может быть, — добавил он, — я увижу что-то более интригующее.       Тогда смотри, не сказал Корво. Он положил руку на руну и переплел пальцы с костями, чувствуя исходящую от них силу. Кости любовно сжали его ладонь в ответ.       — До скорой встречи, Корво.       — До скорой встречи, — ответил он, как всегда надеясь, что эти слова окажутся правдой.              «Первый лорд-защитник был убит через год после возведения на должность, когда шпионы Морли продолжали травить королевский двор, как больных собак. Умирая, он смотрел на герб Империи. Его слезы падали в чашу с вином.       Второй лорд-защитник погиб на дуэли, и дворцовый сад благоухал его смертью.       Пятый лорд-защитник пережил своего императора и состарился. Кожа обтянула его исхудалое лицо, как призрачный саван, и в конце концов жизнь и смерть стали для него едины. Он умер с открытыми глазами, за столом, за которым сидел всегда, неподвижный, как был неподвижен уже многие, многие годы, и поэтому люди не сразу заметили, что он ушел. Он считал свое длящееся существование проклятьем, и разум покинул его задолго до того, как затихло сердце.       Восьмого лорда-защитника казнили по обвинению в краже. Он не крал — только был слишком горд, чтобы угождать своей императрице… лично. И императрица приказала повесить его из ревности. Хруст его шеи сводил ее с ума до самой смерти.       Девятый лорд-защитник участвовал в политическом заговоре против императора. Это была темная эпоха преследований и подавлений, и она закончилась со смертью королевского защитника, пронзившего себя тем же мечом, которым срубил голову своего господина. Их кровь смешалась в тронном зале, ныне разрушенном и забытом среди воды, мусора и разбавленной ворвани.       Я наблюдал за многими лордами-защитниками. Я видел смерть каждого из них. Я видел все пути, которыми мог сгинуть ты, лорд-защитник двух императриц. Я вижу все пути, которыми ты еще можешь сгинуть. И все же я продолжаю смотреть с интересом. Уверен, из всех возможностей погибнуть ты найдешь ту, которая удивит меня в последний раз».       Корво видел много сновидений с Чужим. И это было единственным, которое он когда-либо сохранил в своем дневнике.              Место, где он оказался, было похоже на храм. Бездна пела в его стенах, и ее голос уходил под высокие своды, обвиваясь вокруг каменных колонн. Стертые временем картины на стенах напоминали брызги тусклых красок, едва ли соединяющихся во что-то узнаваемое. Полуразрушенные окна светились бледно-голубым.       Когда Корво обернулся, он увидел простершуюся позади Бездну. Пол храма обваливался в пустоту, а куски камня парили в неестественной, неправильной имитации реальности. Необыкновенные острова с мощеными дорожками, раскидистыми деревьями и лабиринтами домов замерли в невесомости, а левиафаны были лишь темными пятнами вдалеке.       Однако прямо перед Корво тянулась ввысь стена — полупрозрачная завеса, отделяющая реальный мир от Бездны. За этой полупрозрачной стеной был истинный храм, вероятно, находящийся где-то на Пандуссии. Корво мог увидеть яркий солнечный свет, что через высокие вертикальные окна проливался на пол храма, мог увидеть систему арок и кристаллы на алтарях, сияющие на свету, великолепные по своему масштабу и содержанию барельефы на стенах, опустошение, разрушение и очарование древности. И конечно, он мог увидеть человека, что стоял перед завесой и вглядывался в нее с благоговением, исказившим черты.       Человек протянул руку и пробормотал что-то неясное, приглушенное, но Бездна словно передала его слова Корво:       «Наконец-то мы снова встретились».       Вместо того, чтобы отвечать на прикосновение, Корво протянул руку и схватил этого человека за шею, выходя из-за границы Бездны в реальный мир. Тепло, спертость воздуха, запах пыли окутали его, пока он тащил ошеломленного Кавендиша подальше от завесы.       — Лорд Аттано, — выдохнул Кавендиш, не паникующий только из-за неожиданного удивления. Корво сжимал его горло крепко, но лишь для того, чтобы держать, а не чтобы причинить настоящий вред. — Как?..       Корво прижал его к ближайшей колонне.       — Я удивлен не меньше вашего, Кавендиш. Позволите?       Он без предупреждения схватил повязку Кавендиша и сдернул ее. Его глаз был бледным, стылым, каким-то окаменевшим, и зрачок тускло поблескивал загадочным желтым сиянием. Кавендиш дернулся и наконец попытался оттолкнуть его.       — Уберите от меня руки! — рявкнул он, играя возмущение, но в чертах его был страх. — Что вы творите?       Корво крепко сжал его лицо другой рукой и повернул так, чтобы лучше рассмотреть глаз.       — Значит, это был ты, — пробормотал он. — Ты сказал Коэну об амулетах. Бездна в твоем глазе помогла тебе увидеть их.       Кавендиш тяжело дышал, глядя на Корво одновременно со злостью и с настороженностью. Он походил на животное, готовое драться, но лишь для того, чтобы иметь возможность убежать.       — Ну, полагаю, теперь мы прояснили этот момент. Я понимаю ваше возмущение, но давайте поговорим как цивилизованные люди. Я все вам объясню. Мой глаз — это ничто. Ерунда. В нем нет никакой силы. На самом деле это проклятье.       — Хватит юлить, — сказал Корво. — То, что достается от Бездны, не может быть ничем. Держу пари, ты хорошо знаешь об этом. Но твой глаз определенно будет твоим проклятьем.       Когда я вырежу его к чертям собачьим, не сказал он, но Кавендиш вздрогнул, словно услышал. Затем он весь отвердел в руках Корво, его шея покраснела, губы сжались.       — Где сейчас корабль?       И так весь гнев прошел, оставив Кавендиша характерно недоуменным и раздраженным.       — Стоит у берегов примерно в дне отсюда. В полном порядке после вашего трагического самоубийственного представления. Клянусь, Соколов последние дни был мрачен, как будто в трауре — неудивительно, ведь любимый зверек Чужого, — он прошипел имя, словно ему было трудно его произнести, но также словно он мечтал произносить его вечно, — ушел и не над кем больше проводить эксперименты. И кто после этого скажет, что вы не умеете выбирать друзей?       Корво обернулся туда, где холодным голубым обозначались границы Бездны. Удивительно, но вместо того, чтобы являть просторы Бездны, завеса отражала реальный мир — но преломляя его множеством разных способов одновременно. Корво снова перевел взгляд на Кавендиша.       — Вы постоянно смотрите в ту сторону, — произнес он, кивнув на Бездну. — Хотите туда? Должно быть, вы провели много времени там, если Бездна… — Она отметила их, — отметила вас. Жаждете воссоединения. Вы, должно быть, влюблены в нее.       Кавендиш сглотнул вокруг его руки.       — Не несите чушь, — глухо сказал он.       — Я много думал о вашей татуировке, — не обращая на него внимания, продолжил Корво. — И она очень подходит вашему глазу. Я подозреваю, что этот правый больше не видит настоящий мир. Наверняка, если я присмотрюсь, найду такие татуировки у многих — вы, сектанты, любите как-то отмечать себя. Но что мне действительно интересно, так это почему вы здесь один. Из-за жадности?       — Я не сектант, — Кавендиш даже дернулся ближе. Его мертвый глаз продолжал мерцать жутким тусклым свечением. Глядя на него, Корво не мог поверить, что изменился только глаз — это достигло его разума, даже если Кавендиш умел притворяться разумным.       — Неужели? Тогда я не найду в Карнаке людей, отмеченных тем же знаком, что у вас на шее?       — Вы найдете идиотов, каким и я был когда-то. И вы найдете безумцев, чей мозг неузнаваемо деформировался — только на стол к чертовым ученым. Но я не такой, как они. — Кавендиш истово верил в то, что говорил, и его гневило, что ему приходилось в этом убеждать. — Я умнее. Я получил часть Бездны, и я потратил долгие годы на то, чтобы понять, где, как и почему она отдает нам себя.       — Тогда вы ничего не поняли. Бездна никогда не отдавала вам себя. Вы — ошибка. И вы чертовы ученые, которые ковыряют ее раны, вы паразиты, от которых она была бы рада избавиться, — вот что вы такое. И вы больше никогда не увидите Бездну, Кавендиш.       Кавендиш дернулся вперед со злостью, которая была для него почти неистовой, и Корво неожиданно отпустил его и отступил в сторону. Кавендиш, пошатнувшись, сделал несколько шагов вперед, затем обернулся, выпрямляя спину, стараясь сохранить гордость, в которой не было никакого смысла.       — Вы ошибаетесь, — он поправил рукава, возвращая себе спокойствие и небрежность, словно находился на светском собрании.       — Может быть, — ответил Корво. — Я дам вам шанс доказать мою неправоту.       Кавендиш скептично посмотрел на него.       — Снисходительность убивает весь смысл ваших слов. Но — каким образом?       — Когда все закончится, я дам вам в руки меч, и вы попытаетесь убить меня. Помнится, вы хвастались тем, какой вы отменный фехтовальщик. Если вы победите, я буду мертв. Если же нет… ваша жизнь превратится в кошмар. Но, зная вас, вы приспособитесь.       — «Когда все закончится»? А что до тех пор?       — До тех пор мне нужно найти человека, и ваш глаз мне в этом поможет.       Кавендиш фыркнул.       — Это просто смешно. Я вам не ищейка. Я не согласен на ваши любезные условия.       Неожиданно целые реки крыс стали стекаться в храм отовсюду: из углов и дыр в камнях, из-за алтарей, из завесы Бездны. Черные, белые, серые, бурые, коричневые, их было так много, что они теснились и перебирались друг через друга, громко и голодно пища, желая подчиняться. Кавендиш в тревоге озирался, отходя все дальше и снова врезаясь в колонну, а когда крысы вцепились в его штаны, принялся в панике отпинывать их подальше.       — Прочь! — кричал он. — Корво, остановите это, уберите их!       Крысы отбежали от его ног и вместо этого забегали вокруг Корво. Он нагнулся и поднял одну из крыс на ладони. У этой была жесткая шерсть, слабый хвост, и, когда он погладил ее, она принялась обнюхивать его и пощекотала своими усами его руку. Это было приятно и омерзительно одновременно, но он привык к этому достаточно, чтобы испытывать странную любовь.       — Вас не было в Дануолле во время крысиной чумы, — произнес он, давая крысе забраться на плечо. — Вы сидели в Карнаке, пировали и злорадствовали над Гристолем, гниющим королевским оплотом. Поэтому вы не видели, как быстро дюжина крыс способна расправиться с одним человеческим телом, неважно, живым или мертвым.       Кавендиш смотрел на него с ужасом.       — Поэтому, — продолжил Корво, — предлагаю вам заново оценить мои любезные условия. Вы делаете то, что я говорю, а затем берете в руку меч. Или вы отказываетесь и вместо того, чтобы сражаться со мной, позволяете этим крысам сделать свое дело. Некоторые из них, те, что далеко отсюда, все еще являются разносчиками чумы. Они живут в городах, которые уже обратились в гробницы. Но они бы пришли на зов.       — Ладно, — прохрипел Кавендиш. — Ладно, черт вас дери, больной ублюдок. Уберите крыс. Я сделаю, что вам надо.       Крысы разбежались. Осталось лишь несколько, и они с любопытством оглядывались по сторонам. Лицо Кавендиша скривилось от отвращения.       — Значит, это правда. Вы прислуживаете Чужому. Пользуетесь его… магией.       Корво пальцем отодвинул морду крысы, которая ткнулась ему за ухо. Он не ответил.       — Вы же понимаете, — сказал Кавендиш, — что капитан не примет вас обратно на судно, зная, что вы еретик?       Корво поднял на него глаза и чуть улыбнулся.       — Как и вас. Но я найду способ вернуться домой. Вы? Глубоко в этом сомневаюсь. Нам пора идти. Попрощайтесь.       Кавендиш посмотрел на завесу. Он был нервным, в его взгляде была жажда. И тоска.       — Я найду вас там, — сказал Корво. — Не трудитесь пытаться.       Он протянул Кавендишу повязку. Тот, презрительно и несчастно фыркнув, забрал ее и вновь скрыл свой глаз.       — Я убью вас. Когда-нибудь я убью вас, клянусь.       — Посмотрим, — ответил Корво, поглаживая крысу на шее. — Ведите.              Пандуссия оказалась столь же прекрасна, сколь могли этого ожидать от нее самые очарованные художники мира. Храм, где образовался разлом, находился в небольшом городе среди холмистой местности, в низине, испещренной аллеями, лестницами, арками, дома из желтого камня были выстроены по странной и необыкновенной системе, словно соединенные в единую линию, геометрически изгибающуюся, поднимающуюся выше, тянущуюся по горной местности, — и все это хоть и сохраняло свое величие, было растрескавшимся и пустым. Дикорастущие сады, зеленые побеги, трава, что прорывалась сквозь камень в жажде жизни, роста и солнечного света, а также необыкновенно высокие, но странно растущие деревья с кронами, устремленными вверх, оставались единственной жизнью этого пустынного города. Черные окна домов на холмах смотрели сверху-вниз с каким-то невраждебным любопытством, и небо, чисто голубое, с солнцем в самом зените, словно окрашивало его в золото, как обитель сокровищ.       Корво вдыхал воздух Пандуссии, неотличимый от воздуха среди гристольских полей, и все же чувствовал необыкновенность самого этого акта — дышать, находясь так, так далеко от дома. Эта отстраненность, чужеродность ощущалась в каждом его движении: в шагах по полуразрушенным лестницам, в моргании сквозь яркий свет, в том, как припекало его макушку, в жаре под пальто, в капле пота, стекавшей по виску. Даже шум крошек, хрустящих под его ботинками, был как будто бы незнакомым и особенным. Все прежнее, давно известное, окрашивалось для него чем-то новым, и даже он сам едва мог поверить в то, как легко и охотно он позволил себе впасть в это исключительно лишь чувственное, совершенно лишенное аналитического осмысления состояние. Он просто позволил себе ощущать, воспринимать и впитывать.       Наслаждаться.       Он чувствовал, что отдыхал. И не помнил, когда в последний раз у него было так спокойно на душе.       Кавендиш вел его по широким лабиринтам города, и в какой-то момент Корво увидел нечто похожее на кладбище — поле, тесно заставленное короткими каменными столбами с острыми навершиями. Он остановил Кавендиша и пригласил его осмотреть это место поближе. Тот приподнял брови, но, бросив взгляд на крысу на плече Корво, со смирением согласился. Они некоторое время бродили между своеобразных памятников, запыленных и заросших плющом. Надписи на них были высечены на языке, который Корво часто встречал в заметках Соколова. Пандуссианский алфавит.       За кладбищем находилось небольшое здание. На фронтоне крыши было высечено изображение похоронной процессии, а капители колон, поддерживающих ее, имели формы вьюнов и листьев. Пока Кавендиш бродил вдоль могил, Корво поднялся по ступеням и вошел внутрь. Там горели свечи, неизвестно кем поставленные и зажженные. В кромешной темноте, освещенной лишь языками пламени, на полу виднелись мозаики в виде китов и растений, поблескивал бронзовый алтарь, искусно отделанный и полностью покрытый воском, который свисал вниз тяжелыми застывшими потоками. Над алтарем висела табличка на языке мертвых.       Недолго думая, Корво опустился на колени. Теперь у него была новая цель, и все же он закрыл глаза и сделал то, ради чего прибыл на Пандуссию в первую очередь.       Он поклонился своему богу.