в поклоне

Избегай зова плоти, жаждущей удовольствия. Воистину, легчащий способ загубить жизнь — беззаботно предаться плотским наслаждениям. Из шестого запрета Аббатства Обывателей

Я шел без всякой цели, И мне казались странны Текучие туманы. Давид Самойлов

                    — Я не предъявляю никаких обвинений, — сказал капитан Траск, — и не собираюсь заниматься дознанием. Но вы должны знать, что я терпеть не могу конфликты, и еще меньше я терплю копание в них, как в чьем-то грязном белье. Но Коэн сделал заявление и, черт побери, был уверен в нем. Мне это не нравится. Уже не говоря о бумаге, подписанной Верховным Смотрителем. Просто покажите мне, что в сумке, и мы забудем обо всем этом.       Они шли по коридору в направлении каюты Корво — только Корво и капитан Траск. Матросы, мрачные и молчаливые, полные недоумения и какой-то невыраженной злости, разбрелись, забыв об играх, когда Коэна убрали с палубы. Кавендиш, насколько Корво мог видеть, только недоверчиво покачал головой, произнес: «Столько драматизма», а затем, бросив на Корво косой подозрительный взгляд, отошел от лестницы, пропуская его и капитана вперед. Дьюар ушел, возмущенный и расстроенный в равной мере. Корво больше всего сожалел о его гитаре.       Когда они подошли к каюте, Корво снял с шеи ключ. Он был спокоен, хотя остатки ошеломления все еще бежали по венам. Что бы Коэн ни хотел найти в его сумке, теперь этого там не было. За долгие годы Корво привык к шепоту амулетов, как те, кто живет на берегу, привыкают к шуму моря. Если бы он вслушался, то смог бы различить их едва уловимый зов еще с палубы. Но, приближаясь к каюте, вставляя ключ в замок, он слышал только тишину. Там, где был шепот, теперь царило молчание.       Он открыл дверь — и запах озона тут же ударил по нему, как нечто ощутимое, как тепло солнечного света в жаркий день или как призрак прикосновения. На мгновение он застыл, прежде чем сделать шаг вперед и войти внутрь. Между бровями капитана Траска залегла морщина — он, несомненно, тоже ощутил этот запах. Может быть, раньше он никогда его не слышал. Возможно, слышал в далеких снах, ни один из которых не помнил. Но каждый человек в глубине своего сознания знал, как пахла Бездна, а здесь, в каюте, воняло Бездной.       — Откуда Коэн узнал про сумку и карман? — спросил капитан Траск, когда Корво вытащил сумку из угла между столом и стеной и поставил ее на кровать.       — Взломал замок на двери и заглянул внутрь, — ответил Корво. — Во время высадки на «Ахав».       Капитан Траск строго поджал губы.       — Почему вы ничего не сказали?       — Я поговорил с ним и выяснил, чего он хотел. Но мне нечем было защитить себя от его обвинений. Если бы я что-то сказал, то таким же образом мог бы подставить себя. Коэн сумасшедший, но у него определенно сохранилось достаточно ума, чтобы знать, как строить угрозы. И чтобы находить потайные карманы.       Корво расстегнул сумку, затем достал лезвие и распорол швы, так и не тронутые с тех пор, как он сделал их вечером после «Ахава». Капитан Траск внимательно наблюдал за ним.       — Значит, по-вашему, этот исход самый удачный? — спросил он.       — Конечно, нет. Гитара Ирвина Дьюара определенно того не стоила.       Капитан вздохнул.       — Черт возьми, я согласен. Мне казалось, вы надежный человек, Корво.       — Не будьте поспешны в выводах, — сказал Корво. Это все, что он мог предложить. Капитан Траск вызывал у него смутную симпатию — сотрудничество с ним могло быть удобным.       — Я не терплю конфликтов отчасти потому, что чувствую себя нянькой для взрослых мужчин. Еще неизвестно, для кого это более унизительно. Трудно поверить, как тяжело людям дается не выделывать дерьмовых трюков у меня под носом, даже когда я прошу их, не указывая на них ружьем.       — Возможно, ружье не такой плохой способ сделать предупреждение.       — Такие люди, как мистер Коэн, очевидно, ружья не боятся.       Корво заглянул в карман и увидел сложенный вчетверо листок бумаги. Он был старый, слегка пожелтевший, морщинистый в складках и истончившийся по краям, но Корво сразу узнал его. Этот листок лежал в одном из его старых дневников, более личном, чем другие. С тех пор, как он кончился шесть лет назад, Корво отказался от идеи завести новый.       Он развернул лист и показал его капитану Траску, который впервые казался искренне удивленным.       — Это рисунок моей дочери.       Эмили нарисовала это, когда ей было четырнадцать. Вверху, где была прочерчена жирная линия поверхности воды, был нарисован сидящий в лодке рыбак с удочкой. Всю остальную часть листа занимал громадный кит, проглотивший крючок. Здесь и там появлялись рыбы с чешуей фиолетового и синего цветов, изумрудные водоросли, морские звезды и колючки. В детстве Эмили нравилось рисовать рыб и растения. Корво думал, что ей тоже снилась Бездна.       От рисунка пахло озоном. Корво ясно помнил этот запах. Он приближался к алтарям Чужого, и реальность разрывалась, подобно разрезанному лезвием холсту, а из тьмы, которая крылась за ней, возникал Чужой, в дыму и искрах, в величии вечности и космоса, весь в этом запахе, который был даже не запах, а состояние воздуха, магическая вибрация, пронизывающая все и вся. Весь этот шум, вся насыщенность, и Чужой посреди всего, отстраненный и неподвижный, извечно спокойный.       Капитан Траск долго молчал. Затем спросил:       — Это то, что Коэн рассчитывал найти в вашей сумке?       — Я в этом сомневаюсь.       — Тогда… это то, что лежало в вашей сумке? Все это время?       Корво посмотрел на него.       — Что вы хотите, чтобы я вам ответил?       — Правду, лорд Аттано.       — Правда такова, — медленно, с расстановкой ответил Корво, — что в этой сумке лежит рисунок моей дочери. Это то, что Коэн нашел бы, если бы заглянул в нее. Чего я ему не позволил бы и не позволю.       По лицу капитана нельзя было угадать ни единой мысли.       — Я задам вопрос по-другому. Обвинения Эйвери Коэна имеют основание? Вы — еретик, владеющий черной магией?       Корво однажды солгал в лицо Юлу Хулану. Но солгать капитану Траску оказалось гораздо труднее.       — Нет.       — Я вас понял, — сказал капитан после небольшой оценивающей паузы. — Больше никаких требований.       Когда он ушел, Корво некоторое время сидел в тишине, прислушиваясь к постоянному и уже привычному шуму корабля. Присутствие Бездны не исчезало, хотя с каждой минутой запах становился слабее. Вскоре от него вновь останется лишь воспоминание. Корво посмотрел на сумку, что стояла рядом с ним на кровати, и опустил на нее руку.       — Почему ты вмешался? — тихо спросил он. Вопрос не был обращен ни к Бездне, ни к Чужому. Он знал, что ответ придется искать самому. И все же благодаря этому рисунку, спрятанному в кармане сумки, он кое-что понял.       Все они были здесь не случайно. Кроссен, Кавендиш, Соколов, Меган, Коэн, даже Ирвин Дьюар… И Корво, который всегда готов был пойти туда, куда Чужой звал его. Что такое ожидало на Пандуссии, ради чего каждый из них ступил на этот корабль? Какие сны они видели?       Или, может быть, Корво был здесь вовсе не для того, чтобы добраться до Пандуссии. А для того, чтобы не дать добраться до Пандуссии остальным.       Он выругался себе под нос и встал с кровати, чтобы достать дневник.              Вся жизнь Корво как лорда-защитника до и после смерти Джессамин была посвящена верности. Раньше, с детства и во время службы, у него была стойкая душа, но преданная лишь одной себе и тому, во что верила. Став лордом-защитником, он учился быть неподвижным и сосредотачивать внимание, а в центре его внимания всегда находилась императрица, чьи любовь, свобода и мудрость светили ему, как звезды на небе, постоянные и неподвижные в своей яркости.       Но в конце концов он был слаб. И много раз убеждался в этом.       Иногда эта слабость была с ним в моменты наибольшего напряжения — она раскрывалась в суете бед и несчастий, как цветок с гнилой сердцевиной. Дауд убил Джессамин. Берроуз отдал его дочь двум жестоким ублюдкам. Кэмпбелл, пьяный, заходил в пыточную и плакался о своей гнилой жизни, пока Корво перед ним задыхался или терял кровь. Когда чума подошла к концу, а Берроуз видел солнце лишь через щель решетки в Колдридже, Корво стал сильнее. Он сменил доверие на паранойю и предусмотрительность. Он стал жестче. Эмили сначала было с ним нелегко — пытаясь защитить свою любовь к ней, он спрятал эту любовь так далеко за множеством запертых дверей, что иногда она просто не приходила к нему, а если приходила, он не умел ее проявить. Бывало он стоял перед Эмили, и она, сияя, ждала похвалы за хорошо выполненную комбинацию с клинком, а он смотрел на нее с присохшим к небу языком, в смутном ужасе перед тем, что не мог даже улыбнуться. Ему пришлось вспоминать и учиться, как жить с любовью, сохраняя силу. Это было долго, трудно, но в какой-то момент он поверил, что ему удалось.       Иногда слабости открывались и по-другому. Тихо, неожиданно, исподтишка. Как похлопавший по плечу друг, похороненный в прошлом, которого вспоминаешь лишь тогда, когда оборачиваешься и видишь перед собой его скромно улыбающееся лицо. Или, менее мягко, как отсутствие дыхания, подаренное невидимыми руками, — многие стражники и смотрители встречали эту слабость, когда Корво показывал им ее так же, как однажды показали ему. Или, жестоко и холодно, — как нож, вскрывающий уже остывшее тело для гнусного ритуала. Смерть, потраченная на зачарованный кусок кости.       Или, подло и пошло, как украденный поцелуй.       Это был праздник Фуги, конец 1842 года. Женщина в черной маске сказала ему: «Мне нравится ваше лицо», а потом ее руки оказались у него на шее, и она притянула себя к нему, как человек в пустыне притягивается к миражу. Тело и разум Корво, замершие и словно в миг состарившиеся на десятилетия, позволили ей это, и ее губы прижались к его губам, тело прижалось к его телу, и воздух между ними, пространство между ними исказились, чтобы свести их ближе в тайне той грязной ночи, которую озарял Дануолл, горящий, как пожар. Это было похоже на вторжение. На океанскую волну, врезающуюся в единственного человека на берегу, маленького мальчика с крысой на плече. На бандитов, пинающих по кругу слабое тело жалкого мужчины. На предателей, стоящих над телом Джессамин и указывающих на него пальцем: «Он убил императрицу!»       Корво отстранился быстро и резко, но эти губы снова догнали его, как предательство, и впились с жадностью, копившейся десятилетиями. Это желание, необъяснимое и отвратительное, ошеломило его, на мгновение он почувствовал себя запертым в клетке. Снова.       Он схватил женщину в маске за плечи и встряхнул с силой, которую не мог и не хотел сдерживать. От этого ее голова задралась, будто сломанная, — птичий крик ее боли был звонким и ясным среди стрекота насекомых, — и медленно опустилась обратно, как будто в ошеломлении.       Ее плечи под его хваткой казались кукольно хрупкими, и он мог бы сломать кости в ее теле одним движением, даже не прикладывая силы. Словно почувствовав это, она вздрогнула. Корво отбил ее руку, когда она попыталась дать ему пощечину.       — Отпусти! — крикнула она и вдруг зверем забилась в его руках, изо всех сил стараясь отпрянуть, свирепая, как маленький хищник, готовая едва ли не кусаться. Он сразу же отпустил ее.       Она упорхнула с балкона в ярко освещенную и шумную залу дворца, как раненая птица. Корво смотрел ей вслед. Его взгляд был мрачен, и весь он чувствовал, словно похолодел изнутри. Губы жгло, как от кислоты.       Минуту, две он стоял неподвижно. Затем откинулся на стену и с силой ударился о нее затылком, чтобы привести себя в чувство. Подумал о тринадцатилетней Эмили, которая просила его поговорить с мамой. Он отдавал ей сердце, и она проводила несколько часов, сжимая его в руках и слушая голос Джессамин. Подумал о Хэвлоке, который искренне раскаялся, а потом с той же искренностью направил пистолет прямо ему в лицо.       В конце концов, не в силах быть в собственной коже, которая казалась чужой, он надел маску и перемахнул через перила балкона. Под плотью кипела злость, как будто он был беззащитным и та беззащитность была неизлечимой болезнью. Его ноги приземлились на покрытый сухими листьями каменный выступ, и он побежал.       Это был бег в никуда, но как существо в темноте ориентируется на звуки, так и Корво, сознавая или нет, бежал на шепот разбросанных по округе рун. Он миновал переулки, откуда слышались стоны и плачи, избегал толпы, беснующейся в веселье и забытье, пьяно пляшущей навстречу смерти. Сквозь шум, музыкальный в своем анархическом, хаотичном буйстве, он слышал Бездну и направлялся к ней.       Руна лежала в тихом, скрытом от глаз саду на совсем свежем алтаре, украшенном пурпуром и синими розами. Светляки летали вокруг, мотыли бились о светильники с ворванью. В воздухе стояла холодная влажность. Сапоги Корво вымокли от росы, но он все равно упал на колени в странном, непривычном, но таком желанном поклонении. Никогда прежде он не кланялся. Но в ту ночь праздника Фуги он сидел на коленях в темном саду, пока медленно, медленно накрапывал дождь, и отдавал свою душу алтарю, который был выстроен кем-то другим с явной любовью.       Там, тогда — это было возбуждение, пронзившее его, как молния, настолько сильное, что он был готов унизительно тереться о землю. В том саду он трогал себя до упоения. Его рука с меткой была погружена в штаны и обводила член, пока вторая прижимала к уху руну, певшую, словно в оргазме.       Грязный и потный, он чувствовал, что его внутренности были отмыты, чисты.              Перед ужином капитан Траск снова собрал весь экипаж на палубе. Настроение среди матросов, особенно тех, кого можно было встретить утром на палубе, было мрачное, несколько нервное, как у гончих, которые чувствуют вокруг запах жертвы, но не видят ее. Они ожидали, что скажет капитан. Может быть, хотели получить какую-то отмашку, позволяющую опустить Коэна в самый низ пищевой цепи на корабле.       — Нет, мы не можем выбросить его за борт, — терпеливо повторил капитан Траск в третий раз. Кто-то из матросов махнул рукой. Кто-то забормотал. — Он действовал на законных основаниях, даже если причины и дерьма не стоили. Остаток пути он проведет под надзором, а дальше пусть решают профессор и лорд-защитник — когда это будет в их власти.       К общему разочарованию, о Коэне было сказано мало. Намерения капитана оказались другими.       — Однако учитывая этот случай, а также то, о чем предупреждал профессор Соколов, с этого момента я запрещаю ношение оружия на «Уайтхорне».       Корво видел, как некоторые матросы хотели возмутиться, но молчали, подчиненные своему капитану. Голос подал Кавендиш, для которого все рамки были условны, хотя и он говорил осторожно.       — Если позволите, насколько эта идея действительно обоснована? Я с ней совершенно не согласен. Разве это недоразумение не доказывает, что нам, наоборот, нужно быть вооруженными?       — Вооруженными для чего? — бесстрастно спросил капитан Траск. — Любые конфликты здесь должны решаться словами, а не действиями. У вас, Кавендиш, с этим не должно возникнуть никаких проблем. Очерните кости хоть всех женщин в роду, но чтобы ни одной пушки я не видел направленной на кого-либо. И никакого, — подчеркнул он, — другого оружия тоже. Мордование запрещается. По крайней мере, пока мы не уберемся к черту от континента.       — Вы, если я правильно понимаю, исключение из этого приказа, — приподнял брови Кавендиш.       — Я и двое моих помощников. — Прежде чем недовольно нахмурившийся Кавендиш успел вступить в спор, капитан Траск повысил голос, обращаясь ко всем. — Мистер Шэд и мистер Коултер будут вооружены. Я знаю, что впереди нас ждут опасности. И я не собираюсь их недооценивать. Но одно дело сражаться с пиратами и совсем другое — поджидать незнакомого невидимого врага, которым может оказаться даже ваш собственный разум. Вы не причиняете вред ни себе, ни друг другу. Если же появится необходимость в иной защите, вы все тут же получите свое оружие обратно. — Капитан Траск терпеливо уставился на Кавендиша. — У вас еще остались реплики?       — Почему именно ваши помощники? — деловито отозвался тот. — Пусть мистер Шэд и мистер Коултер не примут это как оскорбление, но чем их разум крепче разума кого-либо другого на этом корабле?       Вместо прямого ответа капитан Траск спросил:       — Как часто вы бывали в море, Кавендиш?       Кавендиш, поняв намек, изобразил смиренный жест.       — Поэтому не имеет смысла объяснять вам, — закончил капитан Траск. — Если больше ни у кого нет вопросов, возвращайтесь к работе. И приятного ужина.       После ужина Корво зашел в лабораторию. Коллег Соколова не было на месте, но сам Соколов сидел над заметками, едва ли не засунув свой длинный нос в открытую книгу. Услышав Корво, он поднял голову и изогнул брови.       — А, это вы, Корво. Пришли вернуть мне деньги за кости?       Корво мельком осмотрелся вокруг, подмечая, что изменилось после разгрома, устроенного капитаном Траском. Зона для работы над костями была очищена, и на ее месте зияла заметная пустота — неестественная в этой заполненной комнате. Как ни странно, мусор остался на месте.       — Ты получишь свой мешок обратно, когда мы вернемся в Дануолл.       — В Дануолле у меня есть другой мешок, — отмахнулся Соколов. Его взгляд упал на перевязанную руку Корво, и он неопределенно хмыкнул. — Должен сказать, ваш трюк был гениальным. Это китовая кожа?       — Да.       — Кто ее сделал?       — Кто-то, кто не желает, чтобы о нем знали, — сказал Корво.       Через год после свержения Берроуза в Башню Дануолла пришел мастер-дубильщик и с поклоном вручил ему коробку с лентой из черной кожи, на которой был высечен рунный символ. Мастер был простым человеком, ничем не примечательным. Единственное, что было в нем особенно заметно, это напряжение человека, готового к смерти, — будто он ждал, что его казнят на месте. И, вопреки этому ожиданию, он гордо стоял посреди тронного зала в Башне, как если бы смерть не могла лишить его верности своему изобретению.       — Бездна открыла мне, как сотворить это, — сказал он Корво. — И взамен приказала отдать это вам. Если вам понадобится что-то еще, что угодно… я к вашим услугам.       — Тогда передайте ему мое почтение, — произнес Соколов. — Прекрасная работа и толковая задумка. Раз вы здесь не для того, чтобы угодить мне, тогда чем могу помочь?       Корво сел на стул напротив него.       — Что ты знаешь о метке?       Было ясно, о какой метке он спрашивал.       — Не много и не мало, — ответил Соколов. — Смотря что именно вас интересует.       — Как много меток ты видел?       — Только одну, — пожал плечами Соколов.       Это была метка Корво.       — Ты знаешь, как она выглядит. И ты нашел ее в пандуссианских текстах. Может ли быть так, что другие части этого текста способны составить другую метку?       Соколов молчал некоторое время, и его задумчивость выдавала, насколько неожиданным для него стал вопрос. Тем не менее, его брови хмурились, а рот кривился, как будто он попробовал на вкус что-то, что ему не понравилось.       — Даже если бы и могли, — произнес он наконец, — не вижу в этом никакого смысла.       — Ты говорил, метка — это сообщение. Может ли у каждого меченого быть свое сообщение?       — Сообщение не в буквальном смысле, — поправил Соколов, но без обыкновенного раздражения. — Это не исключено. Но и не доказуемо. С чего у вас такая мысль?       Корво достал из кармана сложенный лист, на котором была нарисована татуировка Кавендиша.       — Вам знаком этот знак?       Соколову понадобилось не более одного взгляда, чтобы без сомнения ответить:       — Нет. Впервые вижу. Где вы это увидели?       — У Кавендиша на шее.       Соколов посмотрел на Корво с таким явным недоверием, словно засомневался в здравости его рассудка.       — Только не говорите мне, что у вас появилась мысль, будто этот идиот одарен меткой. — Когда Корво не ответил, он всплеснул руками. — Чертова Бездна, Корво! Это бред собачий. Что заставило вас даже на секунду задуматься об этом?       — Потайной карман в сумке, — тихо сказал Корво. Возмущение Соколова быстро затихло, сменившись сосредоточенным интересом. — В нем лежали амулеты. Коэн не мог знать ни о них, ни о кармане — он не притрагивался к сумке. Как и все остальные на этом корабле. Даже если бы у кого-то была возможность их услышать, только тот, кто точно знал, где искать, мог сказать Коэну про карман. Кто-то, кто видел, где искать.       — Глаз Кавендиша, — пробурчал Соколов. Работа мысли скривила его лицо — все его морщины так выразительно изогнулись, что напоминали сгущающиеся перед грозой облака.       Корво кивнул.       — Когда-то я уловил на нем запах. Очень слабый. Я давно уже не вспоминал о нем. Это был запах Бездны. Он прячет под повязкой что-то. Я думаю, это не глаз, но и не амулет. Хотя определенно магическое.       — В чем проблема — сорвите повязку и посмотрите сами.       — Почему бы тебе не сделать это? — спросил Корво, только отчасти ироничный. Ответ Соколова, тем не менее, был серьезным.       — Я уже много лет бок о бок с вами и после Берроуза не раз убеждался, что самое безопасное место в Империи, а может даже и в самой Бездне, — у вас за спиной. Но, видит Чужой, иногда я думаю, что вы просто коллекционируете беды, Корво.       — Я всегда был впечатлен твоей прагматичностью.       — Лучше уберите свой сарказм. — Соколов пододвинул к Корво листок с рисунком. — Что бы это ни было, я не встречал такого символа ни в одном из текстов. Даже частично. Попробуйте спросить у Меган. Я знаю, что она встречала человека с меткой.       Внимание Корво заострилось. Это была для него новость, и удивительная, но больше, чем удивление, он чувствовал только неприятный зуд под кожей. Он тоже встречал людей с меткой. Дауд, Старая Ветошь. Он знал о крысином пастухе. О женщине, смотрящей глазами мотыльков. Могла ли Меган встретить кого-то из них?       — Что это за человек? — спросил Корво.       Соколов фыркнул.       — Попробуйте вытянуть это из нее. Эта женщина хранит свои секреты не хуже вас. Учитывая последние события, я бы сказал, гораздо лучше.       Корво скептично приподнял брови.       — Неужели? Полагаю, я не должен был этого знать.       — Это не было тайной, — Соколов отмахнулся. — Иначе вы бы не вытянули это из меня и за двадцать бутылок «Кинг-стрит».       Корво покачал головой.       — Я скажу Эмили, чтобы она лишний раз не обсуждала с тобой работу королевских шпионов.       Он убрал рисунок в карман и встал из-за стола. В последний момент, вспомнив, спросил:       — Ты избавился от кости?       — Раскрошил и бросил в океан на глазах капитана. Не переживайте, Корво. Для первого раза это все равно была ужасная работа.       Выходя из лаборатории, он услышал оклик Соколова: «Не за что!» — слова летели ему в спину, но врезались в захлопнувшуюся дверь.       На палубе было удивительно пусто. Когда Корво спустился в кают-компанию, до него донесся шум — громкие беседы за ужином. По тесным коридорам, слушая эхо собственных шагов, он направился в машинное отделение, где дежурил один из людей Сэла и сам Сэл курил трубку, поскребывая ножом по очередной деревянной фигурке. Он только мельком задержал взгляд на Корво, кивнул и вернулся к делу. Глядя на него, Корво ловил себя на мысли, что именно так должен был выглядеть человек, все повидавший и ко всему одинаково равнодушный. Он будто бы воплощал собой увядание жизненной энергии, тот избыток впечатлений, что оборачивался совершенной эмоциональной опустошенностью. Сэл был силен и знал свое дело лучше, чем кто-либо на корабле. И все же он стремился к тишине и темноте океанских вод, а не ярким огням и голосам берега. Корво не мог не гадать, почему Меган Фостер выбрала его в качестве пристанища на этом корабле. Понимала ли она его? Рядом с ней Сэл как будто бы оживал, откладывая нож и дерево и сводя свои огрубевшие от мозолей пальцы.       Меган как-то сказала: «Если понадоблюсь, я почти всегда здесь», и Корво нашел ее именно там, где искал. Она сидела в небольшой комнате, где по стенам изгибались трубы, множество счетчиков горели своими красно-белыми глазами и застывшими стрелками. Там был небольшой верстак с инструментами, и Меган ковырялась отверткой в чем-то, что Корво смутно определил как некую модель спускового механизма.       — Корво, — поприветствовала Меган, увидев его в дверях. Она сидела на стуле, поджав одну ногу под себя и согнувшись над верстаком. — Я слышала, что произошло с Коэном. Он в порядке?       — Отрубился, — ответил Корво. — Выглядел сумасшедшим.       — Не сомневаюсь. Выяснили что-то?       — Возможно. Соколов сказал, вы встречали человека с меткой Чужого.       Непринужденность и легкая забава сошли с Меган. Ее черты застыли, как будто предупреждая любую возможную откровенность, и вся она словно бы заострилась, настолько велико и резко было ее внутреннее напряжение. Корво наблюдал за этим преображением с жадным вниманием, как энтомолог мог бы наблюдать за сменой окраски крыльев бабочки-хамелеона, обитающей в джунглях Серконоса. Бой или бегство. Он видел, как ее руки словно бы проверяли расстояние вокруг, как вес в ней плавно и незаметно переместился. Она могла бы пнуть в него стул, если бы захотела. Но наверняка она знала, что был он готов к этому.       — Следовало ожидать, что он не станет держать язык за зубами, — наконец произнесла Меган. Ее голос не выдавал никакого волнения.       — Это был секрет? — поинтересовался Корво.       — Не совсем. — Ее слова стали осторожны. — Но есть разница между тем, чтобы рассказать об этом помешанному на магии ученому, и тем, чтобы сказать это королевскому защитнику.       Все знали, что Джессамин убил Дауд. И все знали, на что был способен Дауд. Его репутация еретика была распространена не меньше, а то и больше, чем его репутация ассасина.       Корво знал, что ему нужно было сделать. Он должен был просто спросить: «Ты знала Дауда?» И она ответила бы ему либо да, либо нет. И тогда он мог бы судить, был ли ответ правдой или ложью. Но он не стал спрашивать. Пусть и хотел.       Это чувство, это требование знать, которое бесновалось внутри него, когда он стоял в дверном проеме, а она сидела перед ним, уже расслабленная, потому что продумала все варианты возможных действий: побега, нападения, правды, лжи, — это чувство возвращало его в прошлое. Так же он нависал над Даудом, когда тот осел, держась за кровоточащую рану, в своем убежище среди вони воды и трупов. Его мышцы горели, на руках и ребрах сгущались синяки в тех местах, где Дауд оставил свои удары. И Корво стоял над ним, в конце концов беззащитным и сдавшимся, и желал знать. Это была совершенно бессмысленная потребность, но она сжигала его изнутри, как будто всей истории не хватало слов для завершения, как будто хоть что-то из того, что сказал бы ему Дауд, могло наполнить все лишения и несправедливости каким-то смыслом. Как будто он не знал, что Дауд плюнет ему под ноги в ответ.       Корво понадобилось некоторое время, но простая истина в конце концов пришла к нему: лишения и несправедливости редко обладали смыслом. Мир был наполнен хаосом. Дети задавались вопросами: почему движутся звезды, в чем смысл жизни, почему люди умирают? Ответы на эти вопросы никогда на самом деле не удовлетворяли того глубинного любопытства, той жажды понять, которую они испытывали. Но, конечно, если бы кто-то сказал им, что суть жизни в ее непредсказуемости, в том, что происходит, когда человек закрывает глаза и позволяет ей длиться, дети оказались бы разочарованы, потому что еще не научились искать надежду и счастье в чем-то меньшем, чем великий смысл, который якобы лежит в основе всего.       Жажда знать, которая мучила его, когда он смотрел на Меган Фостер, была пустой. Пережиток, детский каприз ребенка, не понимающего, почему все не может быть просто и ясно. Он легко задавил ее, заглушив этот детский плач. Возможно, он вернется к ней позже, когда месть и справедливость снова станут для него первостепенны.       — Их было двое, — неожиданно сказала Меган. — Я знала двух меченых.       Корво, удивленный, помедлил с ответом.       — Это большая редкость, — только и смог сказать он.       — Одна была ведьмой. Другой… — она опустила взгляд на свою руку, сжала и разжала пальцы. — Что ж, имеет ли смысл скрывать?       Ведьма, мысленно повторил Корво, думая о Лауре Кроссен. О том, как Кавендиш презрительно выплюнул: «Она ведьма».       — Другой был мой друг, — закончила Меган. — Тот, которого я предала.       Корво достал из кармана рисунок, развернул и передал ей. Она следила за ним, как змея следит за крадущимся мимо человеком, готовая к нападению и защите в равной мере. Затем взяла протянутый листок и рассмотрела символ.       — Вам это встречалось раньше?       — Нет, — ответила Меган. Она все еще выглядела так, словно опасалась наступить на словесную мину. — Это не метка, если это то, что вы хотите знать. — Она нахмурилась и повернула рисунок. — Похоже на… глаз.       Меган протянула лист через стол, и Корво убедился — да, это было похоже на глаз.       — Вы знаете, что произошло с глазом Кавендиша?       Меган наклонила голову.       — Нет. Как именно это связано?       — Этот знак — его татуировка. Возможно, просто совпадение, но я думаю, что с его глазом что-то не так. Это как-то связано с магией.       — С чего вы решили?       — Знакомый запах.       Меган кивнула в знак понимания, хотя ее брови оставались нахмуренными. Она вновь посмотрела на рисунок. Корво не должен был быть удивлен. Конечно, она знала, как пахнет Бездна.       — Он не меченый, — уверенно произнесла Меган. — Это я могу сказать вам точно. Никаких шансов. — Она потянулась и постучала пальцем по рисунку. — Но это действительно может быть подсказкой. Татуировки — это популярный способ среди банд отмечать друг друга. Вы знаете, зачем он здесь?       — По его словам, ради наживы.       Меган покачала головой.       — Это ерунда. Не верьте ему. Уже должно быть ясно, что никто здесь не отправился к Пандуссии просто так. Если бы получилось расшифровать татуировку, может, это рассказало бы больше о его мотивах.       — Если бы. — Корво сложил рисунок и убрал его обратно в карман пальто. — Но мы не можем.       — Есть что-то, что мы можем, — заметила Меган. — Что думаете делать с Кроссен?       — В зависимости от того, на что она способна. Если кто-то попытается украсть или сломать ее амулет, она не обрадуется. Не говоря уже о том, что я ни разу не видел ее спящей.       — И что, просто следить за всеми, с кем она разговаривает, и пытаться угадать ее намерения?       — Ваши предложения?       Меган чуть отодвинулась от верстака, взяла то, над чем работала, и показала Корво. Приглядевшись внимательнее, Корво обнаружил, что это был механический ручной арбалет. Он мог увидеть пружину мины, спрятанную внутри, и обтесанную резиновую ленту, однозначно найденную где-то среди оборудования Сэла. С одной стороны, Корво был впечатлен — не каждому удастся собрать оружие из подручных средств. С другой, чем больше он узнавал о Меган, тем больше понимал, что вне этого корабля они вряд ли были бы союзниками.       Он посмотрел Меган в глаза.       — Предлагаете убить ее?       Она нахмурилась.       — Нет, если вы найдете в медчасти что-нибудь, что сможет вырубить ее.       — Это… на самом деле достойно восхищения, — признал Корво, забирая у нее арбалет, чтобы осмотреть мелкие запчасти внутри корпуса и внешний механизм.       — Был опыт, — расплывчато ответила Меган, не принимая похвалу близко к сердцу.       Корво вернул ей арбалет.       — Я достану вам что-нибудь.              Несмотря на то, что годы брали свое и память иногда казалась панорамным полотном, небрежно разрезанным и неправильно сшитым, он ясно помнил дни в «Песьей яме». Бесконечное бормотание Уоллеса, шепот Лидии, поддразнивающей робкую Сесилию, скрипы старых половиц в баре и коридорах, пыль на цветных стеклах, настолько густая, что даже солнечным днем свет в пабе казался приглушенным. И не менее ясно ему запомнились разговоры Пьеро.       Он был внимателен к словам Соколова, но за годы научился фильтровать его речь, отделяя важное от того, что важным считал только сам Соколов. С Пьеро у него не было такого опыта.       Пьеро любил работать и всегда занимал свои руки и свой ум чем только мог. И если ночь не открывала ему новых знаний, а день не давал новых дел, то он принимался считать деньги, или переставлять книги в своей библиотеке, или стоять перед «дверью-в-никуда» с величественным видом памятников первых натурфилософов. И если он был не один, то во время работы всегда говорил. Видимо, это было что-то, что отложилось в нем после Академии, — он словно представлял себя лектором, вещающим перед аудиторией, даже если Корво просто пересчитывал боеприпасы неподалеку.       И он любил рассказывать о своем оружии. Особенно о маске, но иногда это были и арбалет, и разрывные пули. Он описывал усыпляющие дротики, словно зачитывал поэму: как пушистый хвост выравнивает полет, как срабатывает пружина, выталкивая вещество, как игла сбрасывает защитную оболочку при контакте с плотью. И он много говорил о растворе в дротиках: сделанный на растительной основе, с короткими побочными действиями и без вреда для психики. Составленный из того, что было куплено на черном рынке по малоприемлемой цене, — это был любимый пункт Пьеро, для которого в жизни скрывающегося предателя короны существовало лишь две беды: отсутствие денег на изобретения и необходимость торговаться с продавцами на черном рынке.       На «Уайтхорне» и близко не было чего-то подобного усыпляющему средству Пьеро. Но в одном из шкафов — запертых на замок ключом, который Корво ловко подцепил с пояса Вернера, — нашлись сильнодействующие успокоительные опиаты, вплоть до тех, которыми в Колдридже любили усыплять буйных заключенных. Корво взял маленький флакон со знакомой этикеткой, закрыл шкаф и повесил ключ на настенный крючок, где Вернер хранил все остальные ключи. Он также взял пару упакованных шприцов из внушительной коробки в одном из ящиков.       Уходя, он столкнулся лицом к лицу с Коэном — тот выходил из лазарета. Внушительный рост вынуждал его пригибаться, проходя через низкие и неудобные дверные проемы. Так Корво и застал его, и так Коэн увидел Корво. Его огрубевшее лицо было измученным и каким-то осунувшимся, словно вся сила, удерживающая его мышцы и кожу плотными, вдруг ослабли и осели в мешки под глазами и глубокие морщины вокруг рта. Воротник его куртки торчал незастегнутым, обнажая бледную кожу шеи. За несколько дней плавания солнце успело обжечь всех, но Лаура Кроссен и Эйвери Коэн продолжали сохранять белизну ранней дануолльской весны.       Коэн, глядя на Корво, выпрямился. По крайней мере, осанка осталась при нем. Корво осторожно остановился неподалеку от выхода — чтобы уйти, ему нужно было пройти мимо Коэна.       — Лорд Аттано, — с какой-то вымученностью, нежеланием произнес Коэн. При этом его взгляд ускользал в сторону, как будто даже смотреть на Корво ему было неприятно.       — Смотритель Коэн, — сказал Корво в ответ. — Как ваша голова?       Коэн выглядел так, словно только оправился от сотрясения. Вряд ли удар гитары причинил такой сильный вред. Но если ему действительно промыли мозги, еще больше путая мелкие детали той философской мозаики, которую он собирал у себя в голове, не было ничего удивительного в том, чтобы видеть его таким смятенным.       — Синяки и занозы, — ответил Коэн.       — Рад это слышать.       Коэн устремил на него враждебный взгляд, но слабый, словно ему тяжело было поднимать глаза.       — Что вы здесь делаете?       — Пришел убить вас. — Коэн выглядел так, словно всерьез рассматривал эту идею, поэтому Корво пришлось добавить: — Это шутка. Я пришел вернуть кое-что доктору Вернеру. Капитан позволил вам покидать лазарет?       — Капитан проверил вашу сумку?       — Если собираетесь выйти, спросите у него сами.       Коэн угрюмо промолчал. Между ними повисла тишина, утомительная и неприятная, хотя и лишенная прежней враждебности. По сравнению с ней «сглаз» и все, что последовало дальше, казалось кипящим водоворотом эмоций.       — Мой отец был беспринципным человеком, — сказал вдруг Коэн. — Грешником. Я никогда не понимал, почему он поступал так, как поступал. С тех пор, как я стал послушником Аббатства, я пытался понять, откуда идет грех. Почему люди всегда выбирают Чужого. Даже самые сильные и умные, такие, каким был мой отец, идут по его пути, хотя у них уже есть все, а то, что он дает им взамен, является только злом. Может быть, вы ответите мне на этот вопрос, лорд Аттано. Как человек человеку.       Корво долго смотрел на него, доведенного до такой прямой мольбы. Коэн не был жалок и не заслуживал сочувствия. Он был сильным человеком, умным — как его отец. Он шел по своему пути и пытался понять каждый свой шаг так же, как Корво шел по своему собственному пути и осознавал каждый собственный шаг. Ему не нужно было просить помощи, и если бы он получил ответ — к тому же, тот бесполезный ответ, который был у Корво, — он пожалел бы, что когда-либо задал вопрос.       Поэтому Корво отвернулся и направился к двери. Коэн так же молча наблюдал за ним, и эта плотная тишина между ними, горькая, как вонь бесплодных усилий, оборвалась, когда между ними хлопнула дверь.       Поднявшись на палубу, Корво вдруг обнаружил, что она наполнена людьми, хотя по утрам, и особенно за завтраком, чаще всего стояла тишина. Ему понадобилось несколько мгновений, чтобы понять, в чем дело, а затем он увидел это сам.       Одной из самых больших проблем рыболовного промысла в Гристоле являлись птицы. Они кружили вокруг рыбацких судов в таком огромном количестве, что напоминали рои громадных мух, цеплялись за сети, утаскивали рыбу, пока ее выгружали из сетей. Если бы морские птицы были чуть более кровожадными, они могли бы топить корабли за минуты — быстрее, чем любые пираты.       Сначала Корво показалось, что он видел маленьких птиц за бортом. Но это были рыбы. Огромная стая рыб. Размером с кисть взрослого мужчины, темно-синего окраса, переливающегося пурпуром в свете пасмурного дня. Они двигались быстро, выныривая и широкой дугой проносясь рядом с кораблем, одна сменяла другую, бесконечные переливы чешуи создавали цветные вспышки, и казалось, будто это некие стайные колеса все крутятся и крутятся беспрерывно вокруг корабля. Каждая рыба смотрела на них впечатляюще большими глазами, которые можно было заметить даже не приближаясь к фальшборту.       Кто-то громко выругался, и все поспешили обернуться. Одна из рыб ударилась о сеть и отскочила.       — Эй, позови профессора! — крикнул матрос.       Корво нашел Санто, уставившегося на рыб, словно на живую радугу.       — Я видел похожих рыб у островов, — сказал он Корво, имея в виду острова Серконоса. — Их еще называют «масляными рыбами». Никто их не ловит, потому что вкуса нет и мясо слишком жирное. Они черные и уродливые, но однажды я видел, как они сверкают на солнце. Наверное, вся красота рыбы, даже такой уродливой, раскрывается, когда она попадает на сушу.       — Ты просто не был на морском дне, — указал Корво, и Санто широко раскрыл глаза.       — И правда.       — Только не ныряй.       — Я не буду! — рассмеялся Санто. — Но я однажды читал о том, как один натурфилософ изобрел огромный стеклянный колокол и опустил себя с его помощью на морское дно. Там он увидел левиафанов. Судя по его описаниям, они были… — он вздохнул, и в этом вздохе была и восхищенная мечтательность, и тоска. — Любопытными. Как будто они могут чувствовать. Но этот натурфилософ писал, что у него кончался воздух, так что, может, ему это все и привиделось.       — Он выжил, этот натурфилософ?       — Ага. Хотя он так описывал морское дно, что в какой-то момент я захотел, чтобы он там умер. Точнее, я думал, что так было бы правильнее, понимаете? Как будто он увидел что-то такое, чего никогда не увидит на суше, и зачем же тогда возвращаться? Будь я на его месте, я бы ничего уже не смог назвать прекрасным.       Если бы тем ученым оказался Соколов, он стремился бы выжить любой ценой, чтобы разобрать прекрасное на части в лаборатории. Но у Санто была наивная и впечатлительная душа. Корво находил в этом что-то успокаивающее. Как будто этот человек рядом с ним ощущал ту многогранную и неописуемую гармонию существования, в которую сам Корво давно перестал верить. И только маленькая надежда внутри него, которую он давил на протяжении многих лет, тускло мерцала благодаря Санто.       Глядя на него, Корво иногда вспоминал Сесилию. Она и Лидия были самыми светлыми душами в «Песьей яме».       Когда Соколов показался на палубе, даже его обыкновенно угрюмое лицо несло заметный отпечаток мрачности. «Началось», — едва слышно пробормотал он, когда остановился рядом с Корво. В этом слове звучала какая-то пророческая сила.       — К сетям лучше не подходить, — объявил Соколов. — Они крепкие, но вам не понравится знать, на что способны эти рыбы. Если какая-то из них попадет на борт, ни в коем случае, и я подчеркиваю, ни при каких обстоятельствах не трогать ее, если не хотите, чтобы это плавание стало для вас последним.       На палубу поднималось все больше и больше людей. Корво увидел Лауру Кроссен, и ее холодное неподвижное выражение наконец-то сменилось удивлением. Это был незаметный переход, плавный. Эмоции на ее красивом лице перетекали, медленно и осторожно, как песок в песочных часах. Из машинного отделения показались Сэл и его помощники, Меган Фостер поднялась вслед за ними и обменялась коротким взглядом с Корво. Первый помощник Шэд на мостике смотрел вниз, на стаи рыб, и в том, каким пустым стало его лицо, каким неподвижным был взгляд, легко угадывалась старая боль. Тиг Мартин иногда вспоминал Аббатство не как оплот веры и власти, но как место, где его истязали и держали в колодках. Где от смерти его отделяло всего несколько часов. Иногда, чтобы убрать с себя эту маску застарелой боли, он с силой проводил по лицу ладонью, тянул кожу, обводил нос, сжимал челюсть, будто проверял, все ли его части на месте. Корво точно так же смотрел на Колдридж в первые годы после свержения Берроуза. Но никого не было рядом, чтобы заметить это.       Рыбы окружили корабль. В том, как быстро и упорно они двигались, как неумолимо преследовали их путь, как бросались на сеть, чувствовалось какое-то безумие. Всего лишь рыба, даже не такая большая — добыча моряков, изысканное блюдо на столах аристократии. Теперь она охотилась на них с упорством, свойственным только бессознательному.       — Лучше отойдите подальше, мисс, — произнес один из матросов, и Корво, обернувшись, увидел, как Лаура Кроссен сделала шаг назад. Одна за другой рыбы врезались в сеть там, где она стояла, и еще несколько человек отшатнулись вслед за ней.       Рыбы все носились в воздухе, не отставая от корабля и пытаясь прорваться сквозь сеть. Их движения казались какими-то надрывными и отчаянными. Ныряли они почти бесшумно, но, ударяясь о сеть, падали в воду с плеском. Зрелище было поразительным, и все долго наблюдали, не переставая дивиться. Но вскоре капитан покинул рубку, и его фигура, высокая и далекая, наблюдающая сверху вниз, словно бы напомнила о распорядке дня на «Уайтхорне». Матросы быстро разошлись по постам.       Так продолжалось до самого вечера. Иногда рыбы успокаивались и исчезали, но те смельчаки, которым хватало храбрости заглянуть за борт, видели, как темные стаи под волнами следовали за кораблем. В одиннадцать одна рыба прорвала сеть и шлепнулась на палубу. Вахтенный позвал Соколова, и тот навел шумиху: наказал всем держаться подальше, потребовал принести плотные перчатки и ведро, желательно с крышкой, а также заставил какого-то матроса спуститься за шваброй, чтобы отдраить палубу. Рыба трепыхалась, приоткрыв рот, полный маленьких острых зубов, и выпучив громадный желтоватый глаз. Ее чешуя уже маслянисто поблескивала от слизи, жабры судорожно открывались и закрывались, демонстрируя кровянистую внутренность. Иглы, похожие на костяные наросты, ломали чешую и в попытках рыбы дышать обнажались все сильнее.       Когда принесли ведро и перчатки, Соколов осторожно обхватил рыбу двумя руками. Он сделал это ловко и аккуратно, каким-то образом избегая торчащих игл и заставляя другие втягиваться обратно. Рыба извивалась, норовя выскользнуть, — слизь стекала с нее, словно она упала в бочку с маслом на празднике маслобоев, — но Соколов быстро опустил ее в ведро, потом закрыл крышкой. Было слышно, как она шлепнула хвостом по стенке ведра.       — Что вы будете с ней делать, профессор? — спросил матрос, который оттирал слизь с палубы.       — Вскрою, — ответил Соколов, принюхиваясь к перчаткам. — Посмотрю, что за гадость она выделяет и возможно ли синтезировать противоядие с тем, что у меня здесь есть. Думаю, формулы Пьеро сработали бы лучше, — пробормотал он самому себе.       Вахтенный, позвавший Соколова, осмотрел дыру в сети.       — Она застряла. Зацепилась иглами, наверное, — сказал он. — Но здесь веревка тоньше — может, крысы разжевали. Мы давно не использовали ее.       — Лучше почините ее как можно скорее, — предупредил Соколов. — Пока эти твари снова не высунулись из воды.       Он унес рыбу в лабораторию, а утром капитан Траск, узнав об этом, снова заявился к нему и устроил то, что матросы прозвали «разгромом». Их спор был таким громким, что в некоторых местах корабля слова можно было различить даже не прислушиваясь. Тем не менее, рыба осталась под увеличительным стеклом в лаборатории, разделанная, как на учебном рисунке.       Ночью вновь прозвучали сигналы. В первый раз, около двух, Корво удалось заснуть. После второго сигнала он поднялся на палубу, закутавшись в пальто. Небо покрывала рваная пелена облаков, серая там, где ее подсвечивала луна, темно-синяя над головой и черная на горизонте. Океан был спокоен, но покрыт легкой рябью, от взгляда на которую кружилась голова. Над палубой в тихой ночи раздавался неторопливый напев какого-то матроса: «Плыть, плыть, плыть…»       Корво дышал прохладным воздухом, когда неожиданно раздался звук. Едва уловимый, он в то же время поражал своей силой — как если бы грохотание рушащегося города слышалось откуда-то издалека. Как если бы океан сделал громкий вдох.       Напев прекратился — кто бы ни пел, он тоже услышал.       — Что это было? — спросил Корво, оборачиваясь.       Матрос на вахте покачал головой и опасливо приблизился к фальшборту, чтобы заглянуть за него. Корво со своей стороны сделал то же самое. Вода плавно расходилась волнами от боков корабля. Рыб в такой темноте было не увидеть. Ничего, кроме спокойной воды.       — Эй, Олли, ты слышал? — спросил матрос, задрав голову к вышке.       Над прожектором расслабленно навис Олли.       — Слышал что? — откликнулся он.       Матрос обменялся взглядом с Корво и пожал плечами, как бы говоря, что им, вероятно, послышалось. Корво не был в этом так уверен. Однако океан был тих, и над ним больше не звучало ничего, даже песни.       Из-за рыб на корабле стало тише, чем обычно. Они появлялись через неравные промежутки времени, и даже Соколов не мог предсказать, когда наступит следующая волна. Сеть работала хорошо, и кроме той, ночной гостьи, доставшейся в качестве научного трофея Соколову, на палубу не попала ни одна рыба, но матросы все равно не подходили близко к фальшборту и старались не кричать, чтобы не привлечь очередную волну.       Тем не менее, утром Корво увидел, как двое матросов, казалось, тех же самых, которые когда-то подшучивали над Дьюаром из-за тошноты, учили его играть на гармони.       — Вы хотите, чтобы у меня случилось нарушение дыхания? — спросил Дьюар, весь красный от усилий играть дольше, чем полминуты.       — Тьфу, все музыканты такие нытики? — спросил первый матрос.       — Это не нытье, — возразил Дьюар, — это указание на физический недостаток, препятствующий овладению данным инструментом.       Он поднял гармонь. Ее затертый металл ловил тусклые отблески в сером утреннем свете. Комковатые, с серебристыми прожилками облака неподвижно нависали над океаном, скрывая солнце.       — Эй, мистер Аттано! — позвал второй матрос, заметив Корво. — Умеете играть?       — Нисколько, — ответил Корво.       — А хотите научиться?       — Еще меньше.       Тут второй матрос назвал его и Дьюара крайне грубым словом, значение которого в лучшем и самом безобидном случае можно было определить как «трусы», «дурачье». Дьюар весь зарделся, не то от смущения, не то от гнева.       — Безобразие!       Первый матрос расхохотался.       — Что, в ваших умных книжках так не говорят?       — Конечно, нет, — поддержал второй. — Там говорят что-то вроде: «Премного благодарен за эту персиковую тарталетку, сэр. Кстати, ваш вечерний костюм — дерьмо».       Дьюар смотрел на них несколько изумленно.       — Да вы же никогда не держали в руках книг, не так ли? — с искренним сочувствием спросил он, и вдруг матросы накинулись на него, один грозя кулаками, а другой вырывая из его рук гармонь.       — И без книжек мир знаем. А ну, дай сюда!       Они погнали Дьюара прочь, хотя в конце концов ушли сами, громко выговаривая ругательства. Дьюар продолжал удивленно смотреть им вслед, озадаченный, но совсем не расстроенный. Затем он улыбнулся Корво.       — Замечательный народ — моряки, а?       — Я думаю, они пытались утешить вас.       — Я знаю, — ответил Дьюар. — Но если бы я так явно проявил благодарность, им наверняка стало бы неприятно. Теперь они пошутили надо мной и от души поругались. Полагаю, они настолько довольны, насколько могли бы быть.       — Похоже, в книжках все-таки пишут полезные вещи.       Дьюар приподнял кепку.       — Составите мне компанию за завтраком?       «Наверное, все же слишком много книг», — со смутным весельем подумал Корво.       Столовая была наполовину полна. Матросы шумно ели, и Корво коротко кивнул Санто, когда тот, завтракающий с товарищами, приветственно махнул рукой. Кавендиш сидел за столом один и лениво листал какую-то книгу. Коултер, сложив руки на груди, стоял возле прилавка и разговаривал с Чарльзом Сатуром.       Дьюар рассказал, как Эйвери Коэн попросил у него прощения за сломанную гитару.       — Мне показалось, что у него скрипели зубы, — поделился он. — Однажды я был на Клинке Вербены, кажется, в тридцать первом или тридцать втором году, тот самый год, когда вступительное шоу открывалось боем быков. Ну, что это было за зрелище! У Коэна шея надулась так же, как у быка, который упирается рогами в рога соперника.       — А что вы?       — Я отчитал его. Честное слово, смотритель или нет, нельзя так поступать. Почему каждый, у кого есть власть, считает нужным давать указы оружием? Это обесценивает саму идею власти, разве нет? Да и даже если бы дело было в личной обиде… вы не представляете себе, сколько обид у меня накопилось к Лорено, но что будет, когда я начну заявлять о них, указывая на него пистолетом? Тогда он достанет свой, и мы оба потеряем наше достоинство и нашу человечность.       Корво как-то отстраненно подумал о Хэвлоке. О пуле, пролетевшей над виском. Он плохо слышал правым ухом не меньше дня. Хэвлок был уже за решеткой на далеком серконосском острове, когда слух восстановился.       — Вы так и не спросили, насколько обоснованны были его обвинения, — заметил Корво.       Дьюар отложил столовые приборы и аккуратно вытер рот салфеткой, раздумывая. В их разговорах он если и вспоминал о том случае на палубе, то только с возмущением из-за поведения Коэна. Вопреки своему обыкновенному любопытству он никогда не интересовался, действительно ли Корво следовал за Чужим. Чарльз Сатур спросил об этом у Корво тем же вечером. Сэл спросил. Санто спросил. Всем им Корво ответил одно и то же.       Нет.       — Может быть, это не так очевидно, но я верующий человек, — серьезно произнес Дьюар. — Я придерживаюсь Семи запретов. Мои родители с детства водили меня в Аббатство. Я сам вожу моих учеников в Аббатство время от времени. Но это не значит, что я… — он помолчал, подбирая слово, — нетерпим. Я повстречал много еретиков. Эпатажных лицемеров из творческой среды и настоящих безумцев, которые помешаны на собирании костей. Как ни странно, многие из них были хорошими людьми. Аббатство осуждает магию и темные искусства — и я тоже; я убежден, что они приводят к бедам, а не к хорошим вещам. И все же люди, — он смягчился, — это что-то особенное. Они больше, чем их презрение к Аббатству, и больше, чем их почтение к Чужому.       Ошибаешься, была первая мысль Корво. Но затем он подумал, как долго сдерживал в себе страсть, как не давал себе упасть в поклонение, потому что оно поглотило бы его и подчинило, подумал о том, как год за годом сопротивлялся, трескался и все же противостоял этому желанию, и понял: может быть, он все же был больше, чем его почтение к Чужому. Пока что.       — Конечно, некоторые люди просто жуткие фанатики, — тут же добавил Дьюар, содрогаясь. — Но я говорю не о них. Будучи честным, я даже не считаю, что Эйвери Коэн — фанатик. Он больше похож на человека, который пытается излечиться от фанатизма. Как бы странно это ни звучало. Я не осуждаю его за обвинения. И не осуждаю вас, если эти обвинения правдивы. На самом деле мне все равно. Только, пожалуйста, если вы действительно адепт черной магии, настоятельно прошу вас не проводить надо мной никаких ритуалов.       — Клянусь, — ответил Корво, и Дьюар рассмеялся.       Смех был прерван, когда Кавендиш закричал. Зал тут же затих, все головы повернулись. Рука Кавендиша лежала на столе, а из нее торчал нож для масла, воткнутый одним из матросов, который только растерянно смотрел на всю эту картину. Побледнев, Кавендиш не знал, что делать, и просто схватился здоровой рукой за запястье раненной.       — Ах ты, сука! — заорал он вдруг, как будто бы не обращаясь ни к кому. Матрос, сидевший рядом, вздрогнул и испуганно поднялся из-за стола.       Коултер поспешил к Кавендишу и оттащил матроса за шиворот подальше. Кавендиш оглядел зал широко раскрытыми глазами, но в его выражении была злость, а не боль. Ярость и страх животного, которое ударили. Вдруг он потянулся здоровой рукой к поясу Коултера, выхватил пистолет и направил в другой конец комнаты, где Лаура Кроссен застыла со стаканом воды в руках. При виде пистолета ее лицо вытянулось от ужаса. Рот приоткрылся; она была в секунде от того, чтобы закричать.       Коултер ударил Кавендиша по руке, направляя пистолет в пол. Раздался громкий хлопок выстрела, и тогда все вскочили со своих мест. Дьюар рядом с Корво вздрогнул и поднялся на ноги. Корво подтолкнул его ближе к стене и дальше от Лауры Кроссен, которая зажмурилась, зажав голову руками. Матросы окружили Кавендиша, но никто из них так и не решился его тронуть — его рука все еще оставалась пришпиленной к столу ножом.       — Позови дока! — приказал Коултер, и какой-то матрос из кучи тут же помчался к выходу.       — Я убью тебя! — орал Каведиш, выпученными глазами глядя на Кроссен. Его волосы взмокли от пота, лицо стало каким-то пятнистым от белизны. Он тяжело дышал.       — Хватит, — резко сказал Коултер, сажая его прямо и забирая пистолет. — Идиот. — Он обернулся к матросу, что воткнул нож, и рявкнул: — А ты что? Что на тебя нашло?       Тот все это время тревожно и растерянно наблюдал за происходящим. От голоса Колутера он едва не подпрыгнул.       — Я не знаю, клянусь, я не хотел, это… это…       Коултер нетерпеливо отмахнулся от него. Вернув внимание к Кавендишу, он взялся за нож, собираясь его выдернуть, но Кавендиш схватил его руку с такой твердостью, что, казалось, готов был сломать ему запястье.       — Не смей! Не прикасайся к этой чертовой штуке, пока здесь не будет доктора.       Вернер прибыл менее чем через минуту. Он торопливо вошел следом за матросом, держа под рукой саквояж, а белый халат развевался за его спиной подобно воинскому плащу. Оценив картину перед собой, он пробормотал: «Твою-то мать». Впрочем, жалости он проявил еще меньше, чем Коултер, и нож выдернул без предупреждения.       Кавендиш не издал ни звука, плотно сжав губы, но Вернер все равно хмуро сказал:       — Только не нойте, — и поспешно обмотал руку пропитанной спиртом тканью. — Пойдемте со мной.       Кавендиш двигался медленно, как пьяный. Он больше не смотрел на Лауру Кроссен, только на собственную руку. У него был вид человека, от шока погрузившегося в собственные мысли.       — Ты, — сказал Коултер виновнику. — Со мной. К капитану. Все остальные, — он оглядел зал, — ну, черт побери, приятного аппетита.       Слухи о произошедшем разошлись быстро, и вскоре все на корабле уже знали, что случилось. Кавендиш вышел из медчасти через час, но, поговорив с капитаном и выкурив три сигареты на палубе, спустился в свою каюту и больше не показывался ни во время обеда, ни во время ужина. Лаура Кроссен в какой-то момент дня также побывала у капитана, но разговор с ним если и подействовал на нее, то она этого не показывала. Она сжимала плечи руками и не смотрела никому в глаза, мягкая, как лисья шкура, но все это жеманство пострадавшей для Корво было не более правдоподобно, чем Кэмпбелл, проповедующий Семь запретов.       — Все в порядке, лорд-защитник? — прохладно спросила она, обернувшись к нему. — У вас неприятный взгляд, который трудно не почувствовать.       Корво повел плечами.       — Вы в порядке? Кавендиш был серьезно настроен застрелить вас.       — А смотритель — вас, — мягко ответила Кроссен. — Так что вы должны понимать. Делает ли это нас товарищами по несчастью?       — Может быть. В зависимости от того, почему Кавендишу пришло в голову стрелять.       Кроссен скривила губы в презрении.       — Спросите об этом у него, — ядовито ответила она и ушла.       После обеда Корво зашел в капитанскую рубку. Ситуация на корабле неприятно обострялась, и было бы лучше, если бы капитан и его команда были к этому готовы. Кроме того, он хотел узнать, что говорили Кроссен, Кавендиш и тот матрос, который воткнул в руку Кавендиша нож, как иглу в мешочек для булавок. Но понимал, что это будет трудно, если он не даст что-то взамен.       — У вас что-то важное? — спросил капитан, мало довольный его присутствием. Он выглядел так, словно давно не слышал тишины. Даже первый помощник Шэд стоял на мостике возле открытой двери, стараясь не докучать.       — Боюсь, что да.       — Мне это не понравится?       — Нисколько.       — Вы становитесь предсказуемы, лорд Аттано. Одни плохие новости. — Однако он сделал жест, предлагающий говорить. — Слушаю.       — Ситуация с Коэном и то, что случилось сегодня с Кавендишем. Я думаю, это связано.       Капитан нахмурился.       — Конкретнее.       — Коэн был не в себе. Я несколько раз беседовал с ним. Легко понять, что он за человек. Стоик, замкнутый, достаточно терпеливый. Все, с кем я говорил, отзывались о нем как о «стене». Непрошибаемый тип. Но то, как он повел себя, все эти маленькие нервные жесты, угрозы… это не то, как он работает.       — Не слишком ли вы поверхностно судите?       — Это суждение лорда-защитника.       Капитан Траск потер подбородок, и его серебристая щетина затрещала, как сухая трава.       — И какие выводы может сделать лорд-защитник по этому поводу?       — Магия.       — То, о чем предупреждал Соколов?       — Возможно. А может быть, нет.       — Не ходите вокруг да около.       — Не исключено, что на Коэна повлияло что-то от Пандуссии, — Корво посмотрел в широкие окна рубки на далекий ровный горизонт. Пандуссия приближалась. — Это явно какое-то помутнение рассудка. Но я проследил за тем, с кем Коэн общался во время путешествия. Он не особенно разговорчивый, никто не слышал от него больше, чем несколько фраз. Тем не менее, он говорил с Лаурой Кроссен. — В ответ на скептично приподнятую бровь капитана Корво объяснил: — У Лауры Кроссен есть заколка из китовой кости. Эта заколка — амулет.       Морщины вокруг глаз капитана углубились. Их сетка напоминала карту болот на юге Гристоля.       — И откуда такая уверенность?       — Соколов это подтвердил.       Задумчивая тишина повисла между ними. Затем капитан Траск посмотрел на Корво. У него были глубоко посаженные светло-голубые глаза под густыми бровями, какого-то тусклого оттенка, выцветшего, как рисунок на старом флаге. Они были проницательны, серьезны.       — Я бы застрелил вас прямо сейчас, лорд Аттано. Чутье подсказывало мне еще берегу, что вы отвратительный пассажир. Знаете, кто такой истинно отвратительный пассажир?       — Не имею представления.       — Это тот, который притягивает неприятности. Сам по себе он может быть безобидным и доброжелательным. Но дерьмо крутится вокруг него, как торнадо. Корабли не борются с торнадо. Они его обходят. — Покачав головой он вдруг добавил: — На вашу удачу, я вам верю. Застрять в дерьмовом торнадо — тоже та еще ситуация.       — Рад это слышать.       — Не сомневаюсь в этом. А теперь объясните мне внятно. Вы считаете, что Лаура Кроссен заговорила зубы смотрителю, держа у него прямо под носом амулет, а потом подговорила одного из моих людей воткнуть Кавендишу нож для масла в его гребаную руку.       — Дело в амулете. Я полагаю, он дает ей возможность как-то влиять на сознание, внушать. — В его памяти всплыл короткий разговор в ночи. Он почти не помнил, о чем она спрашивала, что он ей отвечал. Помнил только ее пронзительный взгляд и слова о женщине, которую она любила. Воспоминания ощущались, как потеря, и он понял, почему все это время они не приходили ему в голову. Он бессознательно избегал их, потому что они несли с собой странное унижение. Как синяк, о котором узнаешь только тогда, когда чувствуешь боль.       — Что она сказала вам? — спросил Корво.       — Ничего такого, во что трудно было бы поверить. Она завтракала. Кавендиш начал кричать, вырвал у моего второго помощника пистолет и собирался выстрелить в нее. К счастью, только продырявил пол. — Несмотря на слова, тон капитана ясно выражал его чувства по этому поводу. — Ну а Кавендиш… — он помолчал, — Кавендиш нес какую-то чушь о том, что не видел, куда стрелял.       — Он видел.       — Я так и понял. Мистер Коултер четко сообщил мне, что он надрывался убить Кроссен, даже когда был приколот к столу. Сумасшествие.       — А парень? — спросил Корво.       — Гэри. С ним сложнее. Сказал, что у него и в мыслях не было делать ничего подобного. Якобы в одну секунду он просто ел, а в следующую Кавендиш уже заголосил.       — Вы поверили ему?       Капитан Траск бросил на Корво оценивающий взгляд, словно взвешивая свои варианты. Потом ответил:       — Он говорил честно. Но поскольку факты прямо указывают, что он воткнул этот нож, я не видел смысла его оправдывать. Теперь смысл появился. Значит, Кавендиш знает, что виновна Лаура Кроссен. Откуда?       — Трудно сказать. Когда я говорил с ним, он назвал Кроссен «ведьмой». Это вполне в его духе, но я думаю, что он был буквален.       — И все же откуда он знает это — мне непонятно.       — Как и мне.       — Итак, должен ли я прямо сейчас запереть мисс Кроссен в грузовом отсеке? Потому что мне неизвестно, насколько сильна магия в амулетах, но с ваших слов получается так, что я могу моргнуть и обнаружить Лауру Кроссен капитаном корабля, а себя брошенным на съедение акулам.       — Сомневаюсь, что ее цель требует чего-то подобного. Она села на этот корабль, как и все мы. И не для того чтобы добраться до Коэна или Кавендиша. Ей нужно что-то на Пандуссии, что бы это ни было.       — Значит, все это нелепое представление, — он махнул рукой, достаточно скромным жестом описывая случившееся на палубе, — было просто попыткой убить двух птиц?       — Я вижу это так.       Капитан Траск перевел взгляд на окно, из которого открывался вид на простирающийся к горизонту синий океан. Несколько секунд он раздумывал, после чего произнес:       — Если то, что вы сказали, правда, я должен приказать кому-то следить за ней. Или, еще лучше, забрать у нее эту заколку и закрыть на семь железных замков. Пандуссия или нет, она манипулирует моими людьми и учиняет беспорядки. Гребаные глубины Бездны, на этом корабле есть баки с ворванью. Если бы Кавендиш выстрелил не в ту сторону… Я не могу допускать такие вещи.       — Мы могли бы попытаться забрать амулет. Но это то, что она носит на виду и всегда при себе. Даже если мы его отнимем, невозможно сказать, нет ли у нее другого и на что еще она способна. Насколько я знаю, ведьмы обладают самыми разными умениями — и зачаровывать амулеты не последнее из них.       — Спросите у Кавендиша. У него явно зуб на нее, и он что-то знает.       Корво приподнял уголок губ в невеселой улыбке.       — Кто знает, зачем он здесь? Может быть, он был бы рад, если бы Кроссен всадила нож в кого-то из нас.       — Черт меня побери, — пробормотал капитан Траск. — Всю мою жизнь я избегал брать на корабль два типа людей: смотрителей и еретиков. Теперь каким-то образом на борту оказались сразу оба, а я стою за рулем и отправляю нас всех на проклятый континент.       — По крайней мере, у вас есть музыкант.       — И лорд-защитник. Я предпочел бы отказаться от музыканта, если бы лорд-защитник исчез вместе с ним.       Корво наклонил голову.       — Справедливо. Я прослежу за Кроссен.       Капитан сделал небольшую паузу, прежде чем ответить.       — Делайте то, что считаете нужным. Я даю вам карт-бланш. Но если вы не будете считаться со мной, я не буду считаться с вами.       — Я буду держать вас в курсе.       — Надеюсь на это. А теперь убирайтесь. Мне нужно подумать.       Однако прежде чем Корво успел уйти, капитан добавил:       — В одиннадцать быть здесь. Вы дежурите у штурвала, пока я буду курить и читать «Мадам Мопен». Поэтому советую вам как следует выспаться.       После четырех на поверхности океана начали появляться первые клочья тумана. Они висели над водой тонкими дымчатыми полосами, как дрейфующие призрачные души, редкие, но заметные. Только около десяти вечера кто-то крикнул:       — Стена тумана на горизонте!       Солнце еще только садилось, и бугристое небо стало нежно-розовым, медленно переходящим в сумеречный сиреневый, затем в ночной фиолетовый и темно-синий. Дымка вдалеке тоже была розовой, но отчетливо видимой. Она простиралась только на востоке и как будто поглощала собой темные воды океана.       А в полночь вновь раздался звук.       Корво стоял у штурвала, пока капитан Траск сидел на стуле, закинув ноги на низкий ящик, и делал вид, что дремлет; потертая и прочитанная более чем наполовину книга лежала раскрытой у него на груди. Звук был утробным, уже более различимым, но все еще напоминал пришедшее издалека эхо. Когда он донесся до них в ночной тишине, глаза капитана Траска медленно открылись.       — Пожиратель кричит, — ровным голосом произнес он, убрал книгу и потянулся за табаком.       — Вас это не беспокоит, — отметил Корво.       — Недавно вы верно заметили — каждый здесь зачем-то поднялся на «Уайтхорн», — сказал капитан, набивая трубку. — У меня есть своя причина, она не составляет никакого секрета. В море я уже шестьдесят лет — тот самый ребенок, который родился на корабле. И с тех пор, как я стал капитаном, у меня было что-то вроде мечты. Мне хотелось увидеть Пожирателя.       Он закурил. Ветер, сквозящий через открытые двери рубки, быстро унес белесый дым в ночь. Где-то впереди такая же дымчатая муть ожидала их приближения.       — Что скажете? — поинтересовался капитан Траск.       Корво многое мог бы сказать: что это была самоубийственная мечта, грустная и опасная. Желание увидеть легендарное морское чудовище. Желание увидеть левиафана…       — Должно быть, вы долго откладывали свою мечту, — было то, что сказал Корво.       — Достаточно проницательно. Какую мечту откладываете вы, лорд Аттано?       — Теперь, как и вы, я ничего не откладываю.       Капитан Траск кивнул сам себе.       — Я так и думал. — Он помолчал, глядя на туман вдалеке, более расслабленный, чем когда-либо прежде. Его глаза, прикрытые, словно бы покрылись пленкой сна — как глаза Соколова, мечтающего о Пандуссии. Видел ли он по ночам волнующиеся моря и тени под водой? — Это не значит, что я собираюсь потопить судно и погубить команду ради того, чтобы увидеть легенду из сказок. Но если в конце концов любая борьба будет бесполезна, тогда я умру со спокойным сердцем.       Корво подумал о собственной смерти. Было бы его сердце спокойно, если бы он погиб, удовлетворив свою страсть? Нет, совсем нет. Это была бы не худшая смерть. Возможно, он даже был бы счастлив. Но все же он всем сердцем желал подарить свою жизнь Эмили, желал дать ей больше, столько, сколько мог, пока что-то в нем еще оставалось. И это жаждущее сердце не было бы спокойно, умирая вдали от нее.       Рано утром корабль вошел в туман. После сигнала, прозвучавшего в шесть, все поднялись на палубу — и экипаж, и пассажиры, — как будто почувствовав, что приближалась какая-то важная граница, и если не увидеть ее собственными глазами, не осознать ее, то это могло обернуться бедой. Висела тишина, такая торжественная, полная невысказанного ожидания, какого-то предчувствия, словно по ту сторону их могли ожидать совершенно иные воды и притаившиеся призраки. Но все, что их встретило — это пронизывающий холод, липкая влажность и белая тишина. Ни солнца, ни неба увидеть было невозможно, не говоря уже о том, чтобы разглядеть бак с юта. От борта до борта фигуры и лица различались, но на большем расстоянии почти невозможно было понять, кто перед тобой.       Позже, когда Корво спросил Санто о тумане, тот назвал его «жутким».       — Иногда я вижу такие сны. Всюду вода, какой-то туман и много рыб. Они расплываются кто куда, когда я протягиваю руку. Там так же холодно, как здесь. И как будто безжизненно. И звук… если бы мир перевернулся и я упал в облака, звук, наверное, был бы такой же. Звук отсутствия всего. Мне не нравятся эти сны.       — Клянусь Чужим, — сказал Чарльз Сатур. — Мы, должно быть, в Бездне.       Соколов, сложив руки на груди, смотрел в туман.       — В Бездне вы услышали бы китов, — отозвался он. — А здесь тихо, как в гробу.       Все оглядывались вокруг хмуро, с опасливостью и долей любопытства. Кто-то махал перед лицом руками, словно пытаясь развеять туман.       — Ни черта не видно, — пробормотал один из матросов.       Олли забрался на вышку и несколько раз щелкнул прожектором, но это не дало никакого эффекта, кроме того, что туман вокруг них загорелся и стал таким ярким, будто они попали внутрь светящейся сферы.       Корабль погрузился в молчание, и только воды тихо шумели под ним. Даже рыбы перестали бросаться на сети. Возвращаясь в каюту, Корво заметил в тумане неподвижную фигуру. Это оказался Кавендиш. Он закутался в свой пиджак, скрестив руки, одна из которых была тщательно перевязана. Взгляд его единственного глаза был мрачным и неподвижным и не изменился, когда он заметил Корво.       — А, лорд-защитник, — произнес он как-то пусто, однако его голос едва не дрожал от холода. — Тоже любуетесь видом?       — Кавендиш, — поприветствовал Корво. — Вы в порядке?       — Нисколько. Моя рука болит, как сука. И этот туман не улучшает настроение. В Карнаке время от времени случаются пыльные бури, и скажу вам честно, мало что можно ненавидеть сильнее. Песок в глазах, волосах, носках. Полные легкие пыли. Но эта влага как будто проникает повсюду. Не только в легкие, даже в сердце. И оно бьется все медленнее, медленнее… — он резко мотнул головой. — Извините. Когда я раздражен, я становлюсь чересчур драматичным.       Корво оглядел его, похожего на мокрую крысу, которую пнул какой-то уличный бандит, и такого же злого.       — Соколов предупреждал, что туман может плохо влиять на сознание. Уверены, что дело не в этом?       — Я чертовски уверен, что дело в тумане. Он отвратителен. Но скажите мне, лорд-защитник, как давно вам протыкали руку? Держу пари, вы тоже были бы не в себе некоторое время. — Когда молчание затянулось, он вздохнул, выпуская весь жар. — Действительно, я прошу прощения, — сдержанно сказал он. — Если я замечу, что со мной что-то не так, — не только проткнутая рука и все из этого следующее, но и в целом — обязательно побегу к Соколову.       — Рад это слышать. Позволите вопрос?       Даже в дерьмовом состоянии Кавендиш был слишком воспитан, чтобы закатывать глаза. Тем не менее то, как снисходительно он наклонил голову, нисколько тому не уступало.       — Почему вы стреляли в Лауру Кроссен?       Кавендиш взглянул на него с некоторым удивлением.       — Ну не смешно ли? Кажется, я уже говорил вам. Она ведьма.       — Это я понял. Вы считаете, она подговорила парня всадить в вас нож?       — Очевидно. — Он поднял взгляд и поморщился, глядя в туманную пустоту. — Как же охота закурить. Но в такой влажности это даже неприятно.       — Почему?       — Почему что, лорд-защитник?       Корво сощурился, но Кавендиш был достаточно упрям, чтобы выжидающе смотреть на него.       — Почему она это сделала?       — Откуда мне знать? Может, потому что я знаю, что она ведьма. Или потому что я ей не нравлюсь — она похожа на тех женщин, которые изо всех своих женских сил ненавидят мужчин.       — Тогда почему рука? — спросил Корво. — Почему бы ей не сказать матросу, чтобы он вспорол вам брюхо?       — Зачем? — Кавендиш равнодушно повел плечами. — Если у нее будет шанс, она проткнет мне все конечности по очереди, прежде чем возьмется за дело как следует.       Корво согласно хмыкнул, заслужив кислый взгляд от Кавендиша.       — Откуда вы знаете, что она ведьма?       — Я что, на допросе?       — Именно так. Вы хотите, чтобы я избавился от нее, или нет?       Кавендиш закрыл рот. И снова — удивительная проницательность в его взгляде. Проницательность человека, который часто заключает сделки и умеет подниматься по головам, как по ступеням.       — Хочу ли я? — наконец спросил он, видимо, выбрав стратегию поведения. Теперь он был резким, возмущенным. — Вы должны это сделать. Она сумасшедшая и причиняет вред с помощью магии. — Он поднял перевязанную ладонь, как бы демонстрируя свою мысль. — Это наказуемо законом, насколько мне известно. А на этом корабле закон — это вы. Или я ошибаюсь?       Его эмоции и даже искренность, которая звучала в его тоне, могли бы сбить с толку кого-то другого. Кавендиш был из тех, кто давил своим присутствием и сметал своим голосом, силой своего авторитета. Но Корво видел много таких, как он. Даже если в Кавендише оставалось что-то неясное — его глаз, его мотивы, — он ни в коем случае не был загадкой.       — Тогда почему вы смотрели, как она подговаривает Эйвери Коэна избавиться от меня?       Кавендиш опешил. Лишь на секунду, и все же.       — Ну, не принимайте это близко к сердцу, но мне нет до вас никакого дела. Я бы предпочел, чтобы она лезла к вам, а не ко мне.       — Это мне известно, — мягко сказал Корво. — Я спрашиваю не об этом.       — Тогда о чем? Я вас не понимаю, лорд-защитник.       — В таком случае я объясню. Слушайте внимательно. Вы спокойно наблюдали, как Эйвери Коэн теряет рассудок из-за паранойи и мании, которую навязывала ему Лаура Кроссен. Я спрашиваю вас: почему вы чувствовали себя в безопасности? Можете не отвечать. Я сделаю предположение. Я думаю, вы чувствовали себя в безопасности, потому что были с ней заодно и точно так же, как и она, были бы не прочь увидеть мою простреленную голову. А потом Лаура Кроссен по какой-то причине решила избавиться от вас. И теперь вы были бы не прочь увидеть ее собственную голову на месте моей, а меня — на месте Эйвери Коэна. Пока она не проткнула вам все конечности.       Кавендиш смотрел на него в недоумении, но в то же время с боязливостью, скрытой в поджатых губах, в неподвижности глаза. Можно было бы подумать, что все это — часть язвительной иронии, которую он носил на себе, как маску. Но серьезность сочилась из него, как пот, и облепляла его бледное, окруженное туманом лицо.       — У вас разыгралось воображение, — произнес он ровным голосом, в котором не было и следа смеха, шутки или сарказма.       — Тогда развейте мои фантазии, — просто отозвался Корво. — Откуда вы знали, что она ведьма? Я уверен, вы не были знакомы до того, как оказались на этом корабле.       — Итак, получается, я должен потворствовать той чуши, которую вы выдумали обо мне?       — Если не хотите, чтобы после Лауры Кроссен пришел ваш черед.       Кавендиш усмехнулся.       — Мой черед для чего? Чтобы вы пришли и избавились от меня, прямо как от лорда-регента десять лет назад? — Он понизил голос. — А может, я наблюдал и не вмешивался только потому, что верил этому смотрителю. Верил, что вы еретик и тогда, десять лет назад, это вы использовали магию Чужого, чтобы сбежать из тюрьмы и покончить с каждым из ваших врагов.       — Хорошая версия. Подтвердит ли ее Лаура Кроссен, когда я доберусь до нее?       — Вы чертовски невыносимы, — Кавендиш всплеснул рукой. — Делайте что пожелаете. Я не собираюсь отвечать на эту явную провокацию.       Сгорбившись то ли от злости, то ли от промозглого холода, он направился дальше по палубе и быстро исчез в тумане. Казалось, белая пелена поглотила его, и он растворился в ней, подобно угасающей на солнечном свете тени.       — Бедный маленький бизнесмен, — проворчал себе под нос Корво. — Ха.       Позже он нашел Меган на палубе. Она сидела на ящике, который занимала всегда, когда решала подняться наверх, и смотрела на туман. Какое-то бесчувствие было в ее взгляде. Корво начинал думать, что Соколов был прав насчет тумана и близости к Пандуссии. Все чаще люди вокруг него будто бы впадали в некий сон наяву, полный желаний или воспоминаний. Как если бы туман действительно был частью Бездны.       И все же Меган была достаточно внимательна, чтобы услышать его шаги еще прежде, чем он приблизился к ней. Она чуть повернула голову, признавая его присутствие.       — Я закончила, — сообщила она, как только он сел на соседний ящик. Но ее глаза все еще блуждали, словно она хотела остаться в своих мыслях.       — Сколько получилось?       — Два. Я хорошо целюсь. Этого должно хватить.       — Хорошо.       — Будем ждать до Пандуссии?       — По крайней мере, пока туман не сойдет. До тех пор я присмотрю за ней. Возьмете на себя Кавендиша?       Она пожала плечами.       — Конечно. Чего от него следует ждать?       — Он будет прятаться. Изображать непричастность.       Меган искоса взглянула на него. Тем не менее кивнула. Корво огляделся. Ничего, кроме белой дымки. Это было непривычно. Даже если он знал, как выглядел корабль, и интуитивно мог собрать его по частям, не видя их, казалось странным, что в двадцати шагах будто бы кончалась знакомая реальность и начиналось что-то иное. Человеческому сознанию было свойственно заполнение пустоты. Неизвестное пространство становилось пространством предположений и возможностей, мыслимых и немыслимых. Каждый заполнял туман своими собственными монстрами.       — Пять дней в таком тумане, — произнес Корво. — Неудивительно, что люди сходили с ума.       — Худшее начнется ночью, — спокойно ответила Меган.       И она была права. Корво проснулся с раскалывающейся от боли головой — ему снилось, что Бездна скрежетала, как мелодия смотрителей. Он даже не узнал бы ее, всю черную и полную кружащихся в водовороте вещей и событий, если бы не буйная сила космоса, постоянно пульсирующая где-то вдалеке. Его голова была полна раздробленных звуков и тяжелого шепота, который ему доводилось слышать лишь несколько раз за долгие годы — и всегда на грани смерти. Как будто из холодных камней Дануолла к нему поднимались голоса всех его далеких жителей. Они говорили с ним на непонятном языке, настолько слитном и глухом, что он напоминал скорее пение рун, чем человеческий звук.       Корво не был уверен в реальности этого сна, но сама возможность, что Бездна, всегда светлая, безличная, любопытная, могла обратиться в холодное чудовище из камня и темноты, оставляла его со странным чувством тревоги, которую можно было удовлетворить только постоянным действием.       Но здесь, на корабле, он не мог ничего сделать. Только ждать.       Матросы, которых он встретил тем утром, были похожи больше на призраков, чем на людей. Какие-то измученные и осунувшиеся, неясным образом сливающиеся с туманом вокруг. Санто, облепленный влагой, неподвижно сидел возле фальшборта, и когда Корво окликнул его, он двигался медленно, как статуя, ломающая свою каменную плоть.       — Ты в порядке? — спросил Корво, не скрывая беспокойства.       — Кошмары снились всю ночь, — он покачал головой. — Даже не кошмары, просто тяжелые сны. Жуткие.       — Как туман.       — Как туман, — с маленькой улыбкой подтвердил Санто, глядя на Корво со странной благодарностью, будто одно его присутствие могло чем-то помочь.       — Ты обращался к Соколову?       — Некоторые мужчины пошли к нему, но он мало что может сделать. Самому, наверное, нелегко. Док дал нам несколько таблеток. И Чарльз сделал вкусный завтрак, это немного подняло настроение. — Санто оглядел его. — Вы и сами плохо выглядите, мистер Аттано. Туман добрался до вас?       — Да, — ответил Корво, хотя и сомневался, что дело в тумане. Скорее в его необычной природе, в странном присутствии, которое в нем было.       — Поешьте, — с сочувствием сказал Санто.       — Я так и сделаю. Спасибо, Санто.       Тот снова улыбнулся, но это была тень его прежнего веселья. Он поглядел на океан, едва заметно плещущийся о борт внизу, и сказал:       — Ночью было слышно вой Кракена.       — Думаешь, увидим его?       — Точно не в таком тумане, сэр. Хотя было бы здорово. Однажды я видел щупальца осьминога, они довольно мерзкие. Все описывают Кракена с громадными щупальцами, так что, наверное, они должны быть еще противнее. Хотя я бы ожидал, что такое легендарное существо не будет похоже ни на какое другое.       — Легенды на то и легенды. Время и люди сильно их приукрашивают.       — Да, верно.       Санто замолчал и вновь начал впадать в неподвижное оцепенение.       Чарльз Сатур наложил Корво целую тарелку еды и избавил его от сладкой грушевой воды, заварив горячий цитрусовый чай Морли.       — Пока люди могут есть, я буду давать им столько, сколько они смогут в себя впихнуть, — сказал он. — Хотя что касается вас, вы всегда едите, как в последний раз.       Когда Корво зашел в лабораторию, Соколов судорожно записывал что-то в книге. Его рука, старая и скрюченная, летала по странице. Он был так поглощен своим делом, что не заметил Корво, пока тот не постучал по стене. Следовало признать, что Соколов выглядел лучше, чем многие другие на корабле, хотя то, как его глаза как будто бы стали старше, пугало — Антон Соколов редко выглядел стариком, даже когда на самом деле был им. Все его гротескно угрюмые морщины придавали ему вид безумного ученого из книжки, но никогда — стареющего человека, которому уже давно перевалило за половину жизни.       — Корво, отлично, что вы зашли. Как самочувствие?       — Не лучше, чем твое. Чем ты занят?       — Делаю заметки о тумане. Действительно, действительно необычно.       — Ты же говорил, что уже пытался изучить туман.       — На этот раз все по-другому. Никогда таких сильных эффектов. Раньше туман был туманом, даже если некоторые теряли рассудок из-за него. Но теперь он коснулся сознания каждого на корабле. Я спросил у некоторых матросов, какие сны они видели, и это удивительное совпадение. Всегда черное, сырое место, похожее на подземную пещеру. Много теней. Странные звуки. Пара мужчин могли поклясться, что их резали. Другие видели столько крыс, что это напоминало живое месиво.       — Они сходят с ума, Соколов, — тихо сказал Корво. — Они не продержатся долго.       Соколов пожал плечами, незаинтересованный.       — Это испытание, на которое обречен каждый. Пройдут они его или нет, зависит от них. Мы ничем не можем помочь. А теперь будьте добры, расскажите мне, что вам снилось, Корво.       Корво мог бы хорошенько встряхнуть Соколова, если бы не знал его так хорошо. Были целые годы, чтобы привыкнуть и понять, как он действовал и чего хотел.       — Что тебе снилось? — вместо ответа спросил Корво.       — Что я нашел противоядие от рыбьего яда, — Соколов небрежно отмахнулся, как будто в последние дни не тратил на это все свое время. Затем его взгляд остановился, и он стал несколько задумчив. — Какое совпадение, что во сне я передал рецепт Пьеро. С помощью его подсказки я и понял, что к чему. — Он помолчал. Прежде чем Корво, все больше настораживаясь, успел окликнуть его, Соколов моргнул и уставился на него. — Что ж, это значит, что я буду ждать результатов, когда мы вернемся в Дануолл.       — И это все?       — Все, что действительно важно. Теперь, пожалуйста, ваша очередь. В самом деле, сколько раз я должен просить?       На протяжении нескольких часов первый помощник Шэд появлялся в разных частях корабля и отправлял матросов одного за другим к капитану. Корво не знал, что капитан Траск говорил или делал, но выходили они более бодрые и сосредоточенные, чем прежде.       Из-за того, что произошло с Кавендишем, многие матросы опасались садиться за один стол друг с другом. Поэтому они составили собственный обеденный график, неофициальный, разделившись на две большие группы, движимые каким-то инстинктивным чувством. Дьюар не разделял опасений, но предпочитал все так же садиться рядом с Корво, а не с кем-либо другим. Похоже было, что туман и ночные кошмары задели его меньше, чем других, и он умудрялся выглядеть из-за этого смущенным.       — Даже если мне что-то снилось, все воспоминания стерлись из-за этих постоянных гудков, — объяснил он. — Так что, вероятно, это даже не было чем-то впечатляющим.       — Тогда для профессора Соколова на данный момент вы самый неинтересный человек на судне, — сказал Корво.       Дьюар рассмеялся.       — Думаю, это к лучшему.       Корво ждал более часа, но Лаура Кроссен так и не пришла к завтраку. Тогда он нашел укромное место и оглядел корабль темным зрением. Кроссен была в своей каюте. Она лежала, живая, но неподвижная. Спала? Корво сообщил об этом Соколову с намеком на то, чтобы тот проверил ее. По крайней мере, у него был бы мотив, пусть и дурацкий. Соколов ворчал, не желая отвлекаться, но все же спустился к каютам и громко постучал кулаком в дверь Лауры Кроссен. С минуту не было никакого ответа, хотя Соколов пробовал постучать еще раз. Однако прежде чем он послал Корво ворваться внутрь, дверь открылась, и сонная Лаура Кроссен, без своей заколки, в измятой рубашке и с черными от макияжа глазами, показалась на пороге. Она оглядела их каким-то затуманенным взглядом, быстро сменившимся недоуменной гримасой, когда она наконец поняла, кто ее разбудил.       — Профессор, — сухо произнесла она. — Мы тонем? Иначе не могу себе представить, по какой причине вы на пару с лордом-защитником пытаетесь снести мою дверь.       — Хорошо, что вы чувствуете себя как дома, — ответил Соколов ворчливо. Он пропустил сарказм мимо ушей, но исключительно потому, что был недоволен ситуацией и терял терпение. — Уже почти девять. При таком тумане сон может стать опасным.       — Тумане? — повторила Лаура Кроссен. Ее глаза скользнули дальше по коридору, к выходу на верхнюю палубу.       — Да, тумане.       Она снова взглянула на него, возвращая своему выражению привычную холодность.       — Трудно спать, когда все постоянно гудит. Только поэтому я не проснулась раньше. Со мной все в порядке. Благодарю вас за беспокойство.       — Рад слышать. — Однако прежде чем уйти Соколов огладил бороду и произнес: — Если вы не против, что я спрошу: снилось ли вам что-нибудь? Многие матросы видели кошмары.       Секунду она невозмутимо молчала. Затем ответила, и невозможно было понять, лгала она или говорила правду.       — Не могу вспомнить. Я проснулась так резко, что любые сновидения, если они и были, забылись.       — В таком случае, я потерял свой шанс, — легко смирившись, ответил Соколов и сделал небрежный, грубоватый жест. — Что ж, оставляю вас. Доброго утра.       Когда они отошли достаточно далеко, он тихо проворчал Корво:        — Забылись… я говорил с этой женщиной два раза, и оба раза она солгала.       К вечеру корабль был таким тихим, что казалось, будто все спали. Стоя, лежа, сидя, за штурвалом, склонившись над картами, читая книгу, прибираясь на камбузе и вычищая туалеты… Все находилось в движении, но оно было неощутимым. Корабль шел сквозь туман, но постоянная однородность всего вокруг создавала впечатление, что он стоял на месте уже больше суток. Так же и жизнь людей на борту походила скорее на имитацию движения.       Дьюар, наименее восприимчивый и все же легко поддающийся волнению, принялся читать в кают-компании комедийную пьесу о женщинах с серконосского архипелага, решивших построить на острове собственную империю. Это была знаменитая, но немного затертая классика, которую, если бы не цензура, читали бы во всех школах Империи. Лет сто пятьдесят назад, во времена свободной политики для аристократии, введенной Хритерхами, и следующего из нее разгула нравов, спрос на эту книгу значительно вырос: ее зачитывали в клубах и на светских встречах, читали для удовольствия наедине с собой или, чтобы подогреть страсть, во время знаменитых оргий, и в каждом публичном доме можно было найти не по одному ее экземпляру. Тем не менее, в ней было достаточно ложных смертей и крепких философских истин, чтобы скрасить вечер веселой интеллигентной публики.       Не говоря уже о матросах, которые слетались на похабщину, как акулы на кровь. Кроме того, Дьюар был талантливым чтецом, и смена голосов, придающая характер каждому отдельному персонажу, воспроизводилась им довольно комично и натурально, а его манера читать, броская, с полной отдачей, захватывала дух. Поэтому к ужину все матросы, собравшиеся в кают-компании, едва не плакали от хохота. Корво пришлось удержать Санто, заикающегося от смеха, прежде чем тот свалился со стула. Даже первый помощник Шэд, прислонившийся к дверному проему, придерживал ухмылку в кулаке. В небольшом помещении было тесно, громко и душно, пахло сигаретами и потом, но также там было тепло и весело. Ненадолго все забыли о тумане, о плохих снах и опасностях и ожили.       Именно поэтому не сразу обнаружилось, как сильно изменилась погода. Из-за пасмурного неба солнце не просачивалось сквозь облака, а темнеть начинало быстро, с заходом. Тогда туман вокруг покрывался синевой, а затем темнел до серости, близкой к черноте. Только призрачное ощущение влаги и холода оставалось вокруг до тех пор, пока не включались прожекторы и ночь не оживала ослепительно-ярким светом.       Но в ту ночь стоило только подняться на палубу, как ветер пронзал все тело с такой силой, что мог бы свалить кого-нибудь, кто плохо стоял на ногах. После чтения все матросы гурьбой поднимались на палубу, и Лоуэн, который шел впереди, удивленно выругался:       — Ну ни хрена себе!       Ему пришлось прикрыть лицо рукой, в то время как полы его куртки, поднятые ветром, хлестнули следующего за ним матроса по лицу. Тот настоятельно посоветовал Лоуэну «скорее двигать своим задом».       Было удивительно наблюдать, как туман, казалось, мчался мимо. Все клубилось и утекало в непрерывном воздушном потоке. Мчащийся ветер создавал причудливое гудение, похожее на низкий свист, словно исполин сложил губы и сделал глубокий вдох, наполняя огромные легкие. Стоять на палубе было почти невозможно из-за холода. Матросы, заступающие на ночную вахту, поспешили сменить одежду на более теплую. Старший помощник Шэд разрешил им взять одеяла, затем коротко переговорил с Коултером, что пришел его сменить.       — Кэп беспокоится, что это из-за близости суши, — сказал ему Коултер. — Профессор талдычит, что это невозможно, с нашей скоростью мы увидели бы континент не раньше, чем через три дня. И острова находятся не в той части, к которой мы направляемся. Но черт его знает. С этим туманом поди разбери… — Когда Шэд ушел, он закричал матросам так, чтобы его было слышно сквозь ветер даже из капитанской рубки. — Все вы! Если замерзаете — двигаетесь, разогреваетесь. Я не хочу видеть ни одного стылого трупа с утра! Господин Дьюар любезно принесет всем по кружке рома, который вы будете тянуть так долго, как сможете.       Дьюар, искренне удивленный этой новостью, обернулся. Ему приходилось придерживать свою кепку, чтобы она не слетела под порывами ветра.       — Конечно! — воскликнул он. — Мне совсем не трудно. — Затем он обернулся к Корво. — Составите мне компанию? Конечно, носить ром для матросов — не совсем королевская работа, но…       — Вы путаете меня с королевой Гристоля? — спросил Корво.       — Ну что ж… — Дьюар улыбнулся. — Полагаю, семейное сходство есть.       Санто, получая свой полный стакан от Корво, сказал:       — Карты говорят, что где-то на краю юга есть самое холодное место на земле. Может быть, мы по ошибке плывем туда?       — Уверен, ты был бы рад, даже если бы и так.       Санто, несмотря на дрожь, ухмыльнулся ему.       Утром Коултер не обнаружил ни одного стылого трупа, но ветер, казалось, только усилился. Капитан обошел корабль от полубака до юта, проверяя людей, отдавая короткие приказы и следя за сменой вахтенных. Как и всегда, он держался уверенно и серьезно, хотя сам факт такой вовлеченности выдавал его беспокойство.       — Еще немного, и этот ветер сбросит кого-нибудь с корабля, — сказал он Корво, пока они стояли возле лестницы и смотрели на серую дымку, движущуюся, будто облака. — Вместе с сетью. Тросы звенят, как струны на чертовой скрипке.       — Профессор сказал, что ветер может отогнать туман назад, — произнес первый помощник Шэд. Он пытался прикурить, но шквалы гасили каждую спичку после первой искры.       После нескольких пустых попыток капитан Траск раздраженно цыкнул и прикрыл его спичку достаточно, чтобы тот успел закурить.       — Как бы он не отогнал назад корабль.       И все же первый помощник Шэд оказался прав. К обеду туман остался позади. И тогда они попали прямо в шторм.       Как только пелена тумана сошла, показалось небо, черное от грозовых туч, сливающихся между собой в каком-то сладострастном природном хаосе. Где-то внутри них раздавалось ворчание грома, пока короткого, но будто бы предупреждающего о своей будущей силе. Корабль впервые за долгие дни начал серьезно раскачиваться под натиском растущих волн.       И звук. Пожиратель выл, и все это слышали. Все ждали.       Шторм обещал быть не менее трудным и опасным, чем тот, что встретил их после «Ахава». Но теперь матросы, измотанные после тумана и холодной ночи, встречали его с опаской перед незнакомым — потому что, как и туман, шторм мог принести неожиданные беды, — но в то же время и с некоторым фатализмом. Гибель больше не казалась гипотетичной. И все же каждый матрос держал себя в руках и был готов сделать все возможное, чтобы выжить и добраться, наконец, до берегов Пандуссии. Если это возможно, они выглядели даже более решительными, чем в самом начале путешествия, когда континент был только легендарной, хотя и далекой целью, а не близкой реальностью.       Когда вещи в помещениях начали скатываться по поверхностям, почти все, кто был на корабле, поднялись на верхнюю палубу. Это было похоже на последнее прощание: необыкновенное чувство близости — будь то близость опасности, смерти или континента — одинаково наполнило всех. Оно было связано с осознанием, что шторм представлял собой границу, преодолев которую они достигли бы цели.       — Не знаю как, — говорил Соколов, покрывая свой стол в лаборатории тканью и растягивая сверху ремни, — но мы оказались к Пандуссии гораздо ближе, чем должны были с учетом скорости и направления. И даже среднее смещение не сильно повлияло бы на время. Чужой или нет, Корво, но что-то хочет, чтобы мы добрались туда.       — Хочет, — скептично повторил Корво. — Не назвал бы это дружеским приемом.       — Может, местное гостеприимство, — отозвался Соколов. То, что он отвечал на шутку вместо презрительного ее игнорирования, ясно говорило о его беспокойстве. — Идемте, я хочу как можно скорее подняться на мостик, пока не начался дождь.       Ветер был сильным, но в разных местах корабля от него можно было защититься. Дьюар, после первого шторма легко поборовший страх и удовлетворяющий свое любопытство перед океаном при каждой возможности, нашел такое место сразу за лестницей на полубак и часто сидел там, наблюдая за небом и водой, иногда напевая или сочиняя что-нибудь. В первые дни Корво обнаружил его там за написанием мемуаров, и часто именно там он собирал вокруг себя матросов, чтобы вступить с ними в бессмысленную беседу.       Там Корво и нашел его, смотрящего на пенящийся океан так, словно желал запечатлеть его в памяти до мельчайших подробностей.       — Ирвин, — позвал Корво. — Капитан приказал спуститься вниз. Говорят, это будет серьезный шторм.       — О, конечно, — согласился тот.       Корабль вдруг резко накренился. Дьюар, поднимавшийся было с ящиков, снова уселся на них, Корво схватился за ближайшую перекладину, которую нашел. Кавендиш, в это время спускавшийся по лестнице, навалился на перила и громко выругался, задев больную руку.       — Вы в порядке? — спросил Дьюар.       — За тем исключением, что жалею о своем решении оказаться здесь? — проворчал Кавендиш. — Вполне. Вы спускаетесь? Я встретил капитана, он проверяет, чтобы на палубе не было никого из нас, бесполезных пассажиров.       — Полагаю, это к лучшему, — примирительно отозвался Дьюар.       Пока они шли, корабль качнуло еще несколько раз. Матросы вокруг, казалось, привыкли к качке так хорошо, что могли спокойно ходить по кораблю вне зависимости от его положения.       — Это не Лаура Кроссен? — нахмурившись, спросил Кавендиш, когда они подошли к люку. Они могли бы и не заметить ее; она стояла в самом углу, отвернувшись от палубы и уставившись в океан, и раскачивалась вместе с кораблем и ветром.       — С ней все хорошо? — неуверенно спросил Дьюар.       — Какая разница? — небрежно ответил Кавендиш.       Дьюар покачал головой.       — Подождите, пожалуйста, я бы хотел проверить.       Он подошел ближе и окликнул ее, пытаясь перекричать ветер и шум океана, но она не обернулась. Дьюар нахмурился и осторожно потянулся к ее локтю, но Лаура Кроссен вдруг согнулась пополам, схватившись за голову, и закричала.       — Крысы, крысы!       Дьюар отшатнулся, и Корво быстро оказался у него за спиной. Лаура Кроссен обернулась — глаза у нее были широко раскрыты и безумны от ужаса, — а затем бросилась прочь от них, продолжая кричать. Кавендишу пришлось как можно быстрее убраться с ее пути, чтобы она не врезалась в него.       — Повсюду крысы! Они сожрут меня!       Рев Пожирателя раздался оглушительно громко и словно бы отовсюду. Все головы поднялись вверх, как будто это был сходящий с неба гром, но это был звук из самых глубин океана, настолько сильный, что волны вскипали, как вулканы, сталкиваясь друг с другом.       — Он уже близко! — заорал кто-то вдалеке.       — Позовите Меган Фостер, — сказал Корво, оборачиваясь к обеспокоенному Дьюару. — Женщину, которая работает в машинном отделении. Если что, спросите о ней у Сэла.       Дьюар несколько секунд смотрел на него в растерянности, затем поджал губы и неуверенно кивнул. Кавендиш наблюдал за ними острым, враждебным взглядом.       Корво поспешил за Кроссен, и Кавендиш отправился следом за ним. Не имело смысла его останавливать. Было опасно оставлять ее одну в таком состоянии. За борт бы она не упала, но смогла бы навредить себе, если не другим. Матросы вокруг отвлекались от работы и оборачивались посмотреть, что случилось.       — Эй, опасно так бегать в шторм, — громко сказал один из них, но Лаура Кроссен не слышала его. Будто спасаясь от призрака — от стаи крыс, — она пробежала почти через всю палубу, спотыкаясь на каждом шагу, когда нахмурившийся от недоумения Олли наконец поймал ее.       — Мисс, вам лучше бы уйти отсюда, — произнес он, а потом заметил, как она дрожала. — Вы нормально себя… — Она закричала ему в ухо, и он непроизвольно оттолкнул ее, шокированный. — Черт вас дери, дама…       Он поднял глаза и увидел Корво, который приближался к ним.       — Эй, мистер Аттано, может, вы уведете ее отсюда?       Лаура Кроссен обернулась, ее взгляд скользнул по Корво, и она заметалась в руках Олли.       — Нет, пожалуйста, — умоляла она, — только не крысы.       Олли нахмурился еще сильнее.       — Тут нет никаких крыс…       — Я разберусь, Олли, — произнес Корво и осторожно протянул к Кроссен руку.       Она вдруг перестала извиваться, и ее лицо разгладилось, став ближе к спокойному человеческому выражению. Крысы, казалось, наконец покинули ее разум, и она взглянула на руку Корво с неким новым осознанием.       — Да, пожалуйста, — произнесла она, и ее голос поразил своим спокойствием, легкой лаской. — Пожалуйста, лорд-защитник.       Ее пальцы скользнули по его руке, словно холодная змея. Корво взял ее за запястье и мягко отстранил от Олли. Лаура Кроссен почти вжалась в него в ответ, а потом Корво ощутил, как ему в горло утыкается острый, словно игла, конец костяной заколки. Он замер. Лаура Кроссен, пристально глядя на него, кивнула. Держа заколку у его яремной вены, она встала ему за спину и положила ладонь на шею, вжимаясь в него так крепко, что он мог почувствовать ее грудь, живот, ее колени, ее дыхание, странный приторный запах, цветочный, от которого кружилась голова, как будто он сидел внутри огромной розы, придавленный тяжестью нежных лепестков, — он чувствовал ее всю, словно она была паразитом, вцепившимся в его позвоночник.       Глаза Олли были большими, растерянными.       — Эй, — только и пробормотал он, не уверенный, что делать. Затем, не отводя взгляда, обратился к остальным матросам. — Эй, позовите кто-нибудь первого помощника! А лучше сразу капитана.       — Ну и черт, — пробормотал кто-то.       Неожиданно грохот грома сотряс воздух, и в темном небе ярко озарились клубящиеся тучи. На мгновение вспышка осветила корабль и в то же время накрыла все лица тенью, так, что создавалось впечатление, будто корабль вез одних мертвецов.       Лаура Кроссен прижалась теснее и прошептала Корво на ухо:       — Я долго думала, кто вы такой. Несчастный мужчина или горделивая императорская собака? Оказалось, что вы просто крыса. Крыса, которая бежит на его песню.       «Уайтхорн» поднялся на волне, и все похватались за ближайшие опоры; кто-то присел, чтобы удержать равновесие. Корво увидел, как Соколов, спешащий к ним через корабль, схватился за железные изгибы лестницы, прикрывая глаза от нарастающего дождя. Последовала очередная вспышка, и в ее свете ярко мелькнула фигура Меган. Она осторожно обходила Кроссен со стороны борта. Корво видел ее, но и Кроссен тоже. Меган крепко держалась на ногах, выставив руку с арбалетом вперед, но не стреляя. Хотя она была меткой, Корво был гораздо больше, чем Лаура Кроссен, и лишь ее глаза показывались из-за его плеча. Она точно знала, откуда ждать нападения.       Последовавший за молнией гром звучал так, словно мог вспороть небеса.       — Эта женщина, что захотела быть вашей союзницей, — голос Кроссен облизывал его ухо мокро и горячо, — она интересная, не так ли? Держала за горло вашу дочь, пока этот скот, Дауд, вспарывал брюхо бедной императрице.       Гнев горячо заклокотал в горле Корво, прямо под ладонью Кроссен. Этот гнев почти удивил его. За последние годы он не вспоминал о Джессамин иначе, кроме как с ностальгической нежностью. Гнев был ядом давних времен. Времен Колдриджа и выживания в помойных бассейнах Радшора. Очень давно жажда причинить боль не обуревала его с такой силой.       — Скажи мне то, чего я не знаю, — низко прохрипел Корво.       Вокруг раздавались голоса, крики. Матросы перемещались, и Лаура Кроссен внимательно следила за ними, уводя Корво туда, где никто не сможет подкрасться к ней со спины. Корво мог видеть вздымающиеся черные волны, похожие на великанов, что пытались распрямиться. Шум дождя, ветра, грома и океана сливался одну бесконечную мелодию, заглушающую все, кроме голоса Кроссен.       — Например, что она здесь ради благословения вашего ничтожного выродка Бездны? Что она соблазнена силой, привлечена обещаниями, которые придумала сама, просто в надежде получить то, что когда-то потеряла? Что она хочет быть особенной, получить знак, как ты и как человек, которого она предала, возжелав власти? Ошибка за ошибкой… и все из этой страсти перед магией.       Меган не могла слышать их. Она крепко стояла на ногах и упорно целилась, ожидая момента.       — Этот рисунок на твоей руке, — произнесла Кроссен, — твое проклятье. Если бы ты сидел тихо, моя госпожа избавила бы тебя от него.       Раздался рев чудовища, и корабль сильно тряхнуло, будто что-то крепкое врезалось в борт. Все пошатнулись. Корво попытался воспользоваться моментом, чтобы переселиться в ближайшего к нему матроса, но когда обратился к своим силам, вдруг обнаружил внутри себя поразительную, болезненную пустоту. В нем не было магии. В момент этого осознания заколка Кроссен вошла ему в шею. Неглубоко, но он чувствовал, как его пульс обвивался вокруг острия и колотил по китовой кости.       Лаура Кроссен рассмеялась без веселья.       — Смотритель на корабле… досадная случайность и прекрасная возможность. Этот оказался полезен. Глупый, как ребенок, но игрушки, которые он взял с собой, довольно полезны. Слышите этот мерзкий звук?       Корво прислушался и… да, вот он. Мелодия столь тихая и отдаленная, спрятавшаяся под яростно ревущим океаном и воплем монстра, готового уничтожить их, что резкость ее звучания совершенно не беспокоила слух. Математически выверенная музыка, разрушающая магию.       — Все еще используете Коэна? — спросил Корво.       — Нет. В его голове стало слишком много голосов, чтобы им манипулировать. Никчемные, жалкие люди, эти смотрители. Искусственные существа, не способные выдержать тяжесть своего механистического предназначения.       — Ваше предназначение более естественно? — Говоря, Корво чувствовал, как заколка шевелилась вместе с мышцами его горла.       — Все, что растет в любви, более естественно, чем растущее в ненависти и страхе.       — Любовь — это тоже своего рода промывка мозгов, — мягко произнес Корво. — В руках тех, кто умеет ею пользоваться.       Конец кости натянул рану, и Корво поморщился от боли.       — Этому смотрителю повезет, если его разум когда-нибудь придет в норму. Такие, как он, умирают рано — потому что не знают, что делать, и дают себя убить. Он позволил бы вам, — она наклонила голову, чтобы посмотреть на его лицо. — Позволил бы вам убить его, если бы вы признались, что вы еретик, и пообещали бы рассказать ему, почему верны своему хозяину из Бездны.       Она собрала пальцем кровь с его шеи и показала ему. Затем вытерла руку о воротник его рубашки.       — Здесь, на корабле, есть и более приятные люди. Проникать в их мысли — одно удовольствие.       Элен, понял Корво. В какой-то момент, видя их вместе, он подумал, что они заигрывали друг с другом. Но Кроссен уже была влюблена и безоговорочно предана.       — И что вы собираетесь делать? — произнес он. — Можете убить меня, но эти люди окружат вас в ту же секунду. И похоже, что через несколько минут корабль пойдет ко дну. Вы не доберетесь до Пандуссии. Ваша женщина не дождется вас там.       Заколка вонзилась глубже. Боль была похожа на пульсирующую вспышку молнии, но он почти не замечал ее из-за адреналина и волнения. Его кровь бурлила. Отрезанность от магии раздражала что-то внутри него.       — Может быть, Кракен злится на музыку, — предположил Корво. Его голос дрожал от возбуждения, от желания драки. — Уберите ее, и, возможно, он успокоится.       — Хорошо, — ласковым тоном ответила Кроссен. — Как только перережу вам горло.       — Эй! — вдруг раздался окрик.       Корво не мог повернуть голову, но скосил взгляд. Он узнал голос. Санто, стоя на фальшборте и держась за сеть, замахнулся и бросил что-то в их сторону. Он не видел, что это, и у него не было возможности узнать. Лаура Кроссен дернулась в сторону, заколка дернулась вместе с ней, расцарапав ему шею легко, как лезвие, но острие отошло от вены, и он резким движением вывернул ее руку с силой, достаточной, чтобы она закричала от боли. Всего секунда, и он обхватывал ее шею в удушающем захвате.       Кровь стекала по его шее и груди, но ему было все равно. Он опустил взгляд и увидел, что на полу палубы, у его ног, лежала большая персиковая косточка.       — Соколов! Музыка откуда-то неподалеку!       — Уже понял! — отозвался Соколов, ругаясь и посылая нескольких матросов осмотреть палубу.       — Ты, — прошипела Кроссен, слепо втыкая в его руку заколку, но Корво не отпустил бы ее, даже если бы корабль перевернулся.       Быстро выпущенный дротик со снотворным заставил ее остановиться. Затем она медленно начала обмякать. И тогда ее руки из последних сил вцепились в него, и он увидел ее широко раскрытые, полные отчаяния и паники глаза. Словно она теряла все и пыталась вернуть это, впиваясь пальцами в его плечи.       — Нет, нет, — бормотала она, но рык Пожирателя, как никогда близкий и полный какой-то природной уничтожающей силы, поглотил ее слова. Корво прочел это «нет» лишь по движению ее губ. — Ты не доберешься туда. Я тебе не позволю.       И тогда сквозь шторм, брызги океана и холод дождя Корво почувствовал быстро разгорающийся жар. Он прошел по телу, как тепло от горящего костра, а затем в считанные секунды стал невыносимо горячим. Под кожей Лауры Кроссен светились жилы. Ее глаза, неподвижно уставившиеся на Корво, покрылись кровавой сетью, а руки… руки обжигали, как раскаленный металл палача.       — Ее нужно бросить за борт, — сказала Меган, торопливо опускаясь рядом с ним на колени и подхватывая Кроссен под лопатки. — Скорее. Она сейчас взорвется.       Но Лаура Кроссен вцепилась в него, словно желала спаять их тела в своем огне. Корво обхватил ее и быстро поднял их на ноги.       — Сила взрыва? — спросил он. Ему никогда не доводилось слышать о ведьмах, которые кончали со своей жизнью таким образом, но, видит Чужой, он верил в то, что это было возможно.       — Достаточная, чтобы убить нас всех, — серьезно ответила Меган. — Используйте тягу, нужно оттолкнуть ее как можно дальше от корабля.       — Использовать что? — переспросил Корво.       — Твоя сила. Оттолкни ее.       Корво покачал головой, схватился за сеть и взобрался на фальшборт. Волны напоминали горы, рушащиеся и возрождающиеся. Голодные чудовища. И где-то среди них Пожиратель.       — У меня нет этой силы.       Он полагал, у Дауда была, если Меган предлагала это. Мгновение она смотрела на него в непонимании, затем, словно осознав, потянулась к нему и схватила за рукав.       — Постойте. Тогда поделитесь со мной. Я смогу что-нибудь придумать.       Ее голос звучал настойчиво, уверенно. «Она соблазнена силой», — слова Кроссен пронеслись в разуме Корво, когда он смотрел на серьезное выражение лица Меган. В то же время он подумал: «Почему? Ты предала человека, который молил меня сохранить ему жизнь, человека, которого ты так уважала и любила».       Лаура Кроссен, обвившая его, как стебель, светилась. Корво мог чувствовать, как его одежда дымилась.       — Музыки нет! — голос Соколова прорвался к нему сквозь стон и гнев природы. Но Корво уже знал это. Понял в тот момент, когда Кроссен вспыхнула, словно маяк.       — Присмотрите за Дьюаром, — сказал он. — Я должен ему новую гитару.       Он поднял руку, и, моргнув, оказался среди океана. Так далеко, как только мог, сохранив нужное количество маны. Ему удалось лишь краем глаза увидеть корабль — маленькую точку в долине волн, — а затем он ударился о воду, и ее гребни сомкнулись над ним, словно желая похоронить. Течение было странно теплым и поглотило его с любовью, как желанное блюдо, которым следовало насладиться, и пережевывало его так же — с силой, которая кружилась и сталкивалась в неясном, хаотичном ритме, перемалывала его кости в безумно бушующем потоке. Раненая шея горела от соли.       Корво уперся ногой в грудь Лауры Кроссен и оттолкнул ее. Тяжесть и сила воды легко оторвали их друг от друга, а затем темная сторона закрытых век Корво вспыхнула огнем, и жар облизал его с ног до головы, прежде чем рассеялся, поглощенный водами.       Волны затягивали его и отпускали, и он чувствовал себя игрушечным в их непреодолимой силе. Когда у него наконец заканчивалось дыхание, он открыл глаза. Сквозь жалящую муть он видел лишь темноту, глухую, свирепую и опасную, как Бездна, которая являлась ему во сне. Но если Бездна свистела от пронзительных ветров и песен умирающих, то здесь, внизу, была полная тишина. Только грохотание крови стучало в ушах. Где-то на поверхности отсветы молний ложились на воду, вырисовывая подвижные причудливые узоры, которыми любой утопающий был бы счастлив любоваться до самой смерти.       Потом посреди этой темноты открылся огромный глаз. Красно-черный, с ярким голубым кольцом, которое сияло, как небо Тивии в холодные ясные ночи. Он смотрел на Корво.       Пожиратель был гигантским китом. И кит проглотил его.