легко

      В тринадцать Майк думает, как это сложно — понять, что ты влюбился в лучшего друга и, эй, у них тут конец света брезжит на горизонте.       Но в семнадцать, в первые дни старшей школы, когда нет уже ни Векны, ни старой дружбы, ведь Уилер все так старательно разрушил своими собственными неуклюжими граблями, — это легко.       Так до одури легко, когда он может только смотреть, не боясь снова все разрушить. Скользит уголок губ Уилла, приподнимаясь в улыбке, ладонь сжимает тонкое запястье не Эл, Джейн, ползет вверх бровь, когда взгляд натыкается на насупленный — Майка.       Они общаются, конечно, они общаются, потому что Байерсы и Уилеры не могут по отдельности, они всю жизнь, через любое дерьмо рука об руку.       И Майк долгое время думает, что все почти хорошо, ведь у них снова появляются общие шутки, они вновь собираются партией, но уже не для игр, а для вечеринок, полных алкогольного дурмана и пропахших горьким никотином сигарет, что курит Макс.       Все почти идеально — вот и сейчас он улыбается Уиллу, приветствуя кивком, и вновь утыкается сонным взглядом в потрепанный роман Джейн Остин, стащенный из хлама Нэнси, давно уже пылящегося по углам подвала. Майк не читал — притащил на урок литературы для вида, в надежде внушить уверенность в своей готовности синяками под глазами.       Майк сцепляет руки в замок и напряженно на них пялится — на них, чтобы не на Уилла. Он дрессирует эту привычку годами.       Они общаются, но Уилл больше не бежит к нему с этим своим искристым взглядом, дорисовав очередную картину, Уилл больше не делится с ним личным, Уилл больше не зовет его в гости и не звонит по поводу и без.       Уилла для него словно больше не существует.       Он чаще общается с Дастином, переписывается с выскочкой Робин и большую часть времени проводит с Джейн, особенно после того фееричного расставания. Майк всю жизнь хаотичный, и свое «не люблю» он выпаливает так же внезапно и необдуманно, как и всегда.       Он почти в прострации наблюдает тогда, как горячий шоколад ее глаз затапливает горечь, но та вдруг неожиданно улыбается и кладет руку ему на плечо — для этого ей приходится даже привстать на носочки.       Майк невольно ловит себя на мысли о том, как это все-таки мило. Какая Эл, всегда для него Эл, не Джейн, милая, добрая и искренняя, потому что она роняет тихое:       — Это больно слышать. Но… кажется, я знала об этом уже давно. Так что все в порядке, Майк, друзья ведь не лгут, — улыбается тонко, и Майк под ее взглядом чувствует себя игрушечным. Маленьким пингвином в стеклянном снежном шаре, что стоял на комоде Нэнси, пока та еще жила в Хоукинсе.       Его Майк помнит с детства отчетливо — тот пылится в комнате сестры долгие годы, и Уилер иногда украдкой берет его, аккуратно встряхивая. И снежная метель накрывает пингвина, но это буря — только в его стеклянном пузыре, нигде больше.       И в тот момент Майк — тот беззащитный пингвин, оставшийся один на один со своей бурей, не в силах от нее сбежать.       И он стоит, чувствуя эту протянутую хрупкую ладонь стотонным грузом, а мудрая Эл ему улыбается со слезами на глазах.       — Я-я неверно выразился, — бормочет нервно Майк. — Конечно, я люблю тебя! Просто, мне кажется, это больше не та любовь…       — Я понимаю, — шепчет Эл, тянет в объятия. И Майк чувствует хрупким себя, несмотря на то, что это его бывшая девушка ниже его на целую голову, а его длинные руки способны обхватить три таких Эллевен. — Просто это не я, да? Не ко мне у тебя та любовь…       Майк разбивает тот снежный шар случайно, когда, оставшись дома один из-за простуды, от скуки лезет в комнату Нэнси. Он вертит его в руках, как обычно, взметается искусственный снег, окутывающий пингвина, но из-за температуры руки трясутся и…       И шар Майк разбивает сам.       И в детстве, и тогда в объятиях Эллевен, когда честно, потому что друзья не лгут, бормочет:       — Да. Да, Эл, прости, прости меня.       И больше она не его Эл, теперь Джейн Хоппер, что учится в старшей школе Хоукинса, является сестрой когда-то его лучшего друга и сидит с ним на естествознании и математике, потому что после конца света Майк застревает в отстающих, не в силах выбраться.       А Джейн еще не успевает нагнать программу для своего возраста.       Майк, рыдая, собирает осколки того шара, и Нэнси, вернувшаяся из школы, не кричит на него, а перебинтовывает израненные руки и помогает с уборкой.       Когда он расстается с Джейн, сестры рядом нет.       И Майк остается сидеть в осколках, беззащитный пингвин, все еще со своей бурей один на один, но уже без надежного стеклянного купола, способного уберечь от внешнего мира.       О расставании они никому не объявляют, но все понятно и без слов, когда в столовой Майк отсаживается за дальний столик, не разговаривает ни с кем на переменах и на уроках отгораживается от всех книжками и тетрадками — надежная крепость.       Еще Майк упертый, и поэтому он верно следует данному самому себе обещанию, перестает общаться с партией — перестает общаться с Уиллом и Джейн, запирается в своей комнате сутками, проигрывая в плеере одну и ту же кассету. Ему ее подарил Байерс на прошлое Рождество.       И Майк лежит на кровати, глотая злые слезы неделями, вновь и вновь запускает кассету по кругу, не в силах даже просто ее перевернуть на другую сторону, кое-как выполняет домашние задания, помогает маме с домашними делами и всячески избегает друзей в школе. От строк музыкальной подборки по коже ползет электрический ток, взгляд скользит на стену, на периферии ловит картину, подаренную Уиллом в фургоне — пробирает дрожь, будто, и правда, разряд в двести вольт.       Рука сжимает кассетный плеер. Майк учится жить с этой правдой, с этим осознанием, собирает осколки, неаккуратно склеивает свой защитный купол.       Пока в одно воскресное утро не встречает на пороге дома Уилла, неуверенно сжимающего в руках джинсовку. И иллюзия уединенности, стеклянного шара, вновь идет паутиной трещин.       — Ты прогулял литературу, я принес тебе домашку, — говорит Уилл. Майк был на этом чертовом уроке, просто спал на задней парте, он знает это, Байерс знает это, они оба, черт возьми, это знают. Но Майк глотает этот предлог и провожает Уилла на кухню, как раньше всегда — в свою комнату или подвал.       Это так легко в тринадцать — игнорировать Уилла, делать вид, что они все еще друзья-друзья-друзья, что чувства к Джейн все такие же яркие, по ощущениям точно сладкая шипучая газировка, которую он пьет, сцеловывая с ее губ.       И как же чертовски сложно это в семнадцать — отказать когда-то лучшему другу, этим ореховым огромным глазам напротив, этой нервной полуулыбке, когда взгляд невольно охватывает и сильные руки под закатанными рукавами клетчатой рубашки, и этот странный румянец на щеках, и эту россыпь родинок, которую хочется прочертить собственными пальцами.       И да, Майк сдается. Отступает.       Он всегда сдается Уиллу.       Растерянно распахивает холодильник, бурча бутылке молока:       — Спасибо, — и тянет стеклянную бутылку колы, гулко хлопая дверцей. — Будешь?       — Да, спасибо, Майк. И не за что, — так же неуверенно и сбивчиво отвечает Уилл, словно они разучились общаться друг с другом. Пожалуй, так и есть.       Вот уже пару лет они словно говорят на разных языках. Как расшифровать чужие мысли? И стоит ли?       — Ты избегаешь нас? Из-за Джейн? — неожиданно прямо бьет Уилл ему промеж крыльев, пока Майк чуть дрожащей рукой разливает колу по стаканам и старается не пялиться украдкой.       Уилл Байерс на кухне его дома — почти такое же нелепое зрелище, как если бы вместо него тут сидел демогоргон. Уверенный, собранный и бьющий словами наотмашь — да, они, и правда, изменились.       Не только Майк, благодарно цепляющийся за не самую приятную тему, как за соломинку. И они говорят. Сидят на диване в гостиной, что обычно вечно занят его отцом, неловко сталкиваются коленками и локтями, продолжают изъясняться словно бы на разных языках, но Майк пытается — старается из-за всех сил, понимая именно в это мгновение, как же тяжело без Уилла, в одиночку с этими осколками, утопающими в воде и искусственном снеге.       И он говорит-говорит-говорит. О том, что не любит Джейн, что они стали друг другу словно чужие, но расставаться ему больно — не говорит только, что больно именно потому, что его замечательная супергероиня все еще старается его понять и видит насквозь, отпускает сама и первая роняет между ними это признание.       Признание в том, как легко ему любить кое-кого другого, того, кто прямо сейчас пихает его коленкой, старательно отводит взгляд, все также не расцепляя пальцев, стиснувших несчастную джинсовую ткань.       Это, и правда, так легко — врезаться с размаха, вмазаться, разбиться о, сейчас такой травяной, все еще искренний взгляд, проиграть, с треском предать данное себе обещание держаться подальше.       Ведь так — вот так, как в этот момент, когда Майк не может ровно дышать, чувствуя аромат шампуня Уилла, просто-напросто нельзя.       Это неправильно — об этом твердит его отец, над такими, как он, подшучивают уроды типа Троя, хотя нет, не такими, ведь и здесь Уилер не вписывается, повсюду неправильный, все разрушающий.       Потому что он любил Эл. Джейн.       Потому что он любит Уилла.       И именно поэтому он вдруг выпаливает:       — На самом деле… на самом деле, я решил расстаться с Эл, потому что понял, что мне нравится кое-кто другой.       — О, да? — Уилл вздрагивает, но тут же вновь словно весь подбирается, смотрит уверенно, словно, как и Майк, надевает привычную маску. — И кто же она?       — Это… это неважно, — осторожно отвечает Уилер, стараясь случайно не разрушить все вновь. — Просто- просто этот человек мне очень дорог, и я не хочу все испортить своими чувствами. Но и обманывать Эл я тоже не могу, она этого не заслужила.       — Почему ты считаешь, что все испортишь? — Уилл вновь заглядывает к нему в глаза, еще чуть-чуть — и Майк сорвется. Выпалит правду, разрушит все, потому что так нельзя — нельзя любить лучшего друга детства, когда вы настолько родные уже, что почти семья.       Были. Были родными.       — Уилл, — обращение падает между ними с такой же тяжестью, как камень с обрыва. Того самого, с которого Майк когда-то готов был прыгнуть.       Прыгнуть с мыслью, что у него нет повода жить, если Уилл на самом деле мертв.       — Давай не будем об этом. Я знаю, что испорчу, — но Уилл жив. И именно поэтому Майк одергивает себя, сжимает губы в тонкую стальную нить и насильно выгибает ее в мягкую улыбку.       И держит ее потом долгие месяцы.       Как и сейчас, когда Уилл, вырвавшись из объятий Джейн, падает за соседнюю с ним парту, такой уже привычно растрепанный и счастливый. Победа над Векной словно что-то меняет в нем, и теперь обычно тихий и неловкий Байерс учится разговаривать с одноклассниками, шутит с девчонками и обсуждает недавно вышедший в кинотеатре фильм, позволяет своей почти-сестре иногда сыпать на его щеки блестки и врываться в его комнату без стука, даже ходит на вечеринки вместе с остальной партией, тянет за собой и Майка — а тот, как и всегда. Не в силах отказать.       Уилл словно наконец позволяет себе жить.       И Майк не может перестать любоваться им, потому что тот — солнце, искристое, опаляющее, но такое родное, что он, точно мотылек, летит к этому яркому свету, несмотря на опасность опалить крылья.       — Дженнифер пригласила нас на вечеринку в пятницу. Пойдешь?       — Дженнифер? — невольно выгибает бровь Майк. — Ты серьезно?       — А что? — Уилл пожимает плечами, после чего опирается щекой на сцепленные в замок ладони. Майк пялится на родинку над верхней губой, длинные ресницы, скрывающие за собой этот взгляд, тот самый — ведь кое-что, все-таки, остается неизменным — так особенно Байерс смотрит только на него.       С самого детства Майк помнит это взгляд. Теперь же он ему снится.       — Мы все выросли, изменились. Джен тоже.       — Джен? — вновь выгибает бровь Майк, тянет ехидно. — Если она так тебе нравится, Уилл, то, конечно, я составлю тебе компанию на вечеринке, чтобы поддержать…       — Майк! — возмущенно восклицает Уилл. — Не говори глупостей, я просто хочу повеселиться с вами, к тому же, Джейн хорошо общается с Дженнифер и очень рада этому приглашению.       Джейн еще учится заводить новых друзей, ведь ее опыт — подвал Майка, спасение жизни Уилла и сверхспособности — не самый удачный для старшей школы.       — Ладно, — выдыхает он. Ради Уилла, что теперь, черт возьми, рад ходить на вечеринки, ради Джейн, которой он обязан, всегда будет обязан — за искренность, за понимание, за эту любовь, которой она готова одарить теперь не только его, весь Хоукинс, весь этот мир.       И они правда идут на вечеринку, и Майк глотает противное теплое пиво, запивает колой, разбавленной водкой, наблюдает всеобщее веселье, нелепые игры в гостиной и бесконечное число парочек, жмущихся в углах второго этажа, который он исследует в поисках туалета.       Застает, как Дастин с какой-то девчонкой захлопывает дверь перед его носом, и раздраженно выдыхает, в конце концов высыпаясь на улицу с неистовым желанием закурить. Нервно ищет мятую пачку в заднем кармане джинсов, но обнаруживает Макс, сидящую на ступеньках.       Несмотря на слепоту, она уже отлично ориентируется в пространстве, тлеющий огонек сигареты подсвечивает веснушчатое лицо, растрепанные рыжие патлы, рассыпавшиеся по плечам, и именно к ним прижимается макушка Уилла.       Майк понимает, насколько пьян, только когда неловко падает рядом.       — А вы чего тут? — и обращается конкретно к Уиллу.       — А тебе все надо знать? — как обычно, раздражается Макс. Он по-прежнему не любит ее, эту саркастичную усмешку, насмешливый взгляд, колкие фразы, всегда обращенные именно к нему.       — Я просто устал от людей, — примирительно роняет Уилл, садится чуть ровнее, но снова кренится в сторону — теперь уже к плечу Майка.       — И напился в хлам, — хмыкает Макс, выдыхая дым последней затяжки. Майк невольно тянет его носом, провожает взглядом улетевший в кусты потушенный окурок.       — Можно? — спрашивает он, проклиная свою забывчивость и пачку, видимо, оставшуюся в другой паре джинсов. Макс раздраженно вздыхает и слепо шарит ладонью в кармане толстовки, протягивает спасительную картонку в компании зажигалки.       Майк чиркает ей, высекая искру, и наконец наполняет легкие спасительным никотином. Скорее чувствует, как морщится сидящий рядом Уилл. Ему эта его привычка абсолютно не нравится, но он никогда не возражает.       Майк старается выдыхать дым в сторону Макс, чтобы на Уилла попало как можно меньше. И вспоминает:       — Ты же хотел на вечеринку, нет? Тогда почему устал? Дженнифер не захотела поболтать? — и усмехается, скорее не над Уиллом, над собой — таким жалким, потерянным в своих чувствах без надежды выбраться.       — Майк! — вполне четко для своего пьяного состояния проговаривает тот раздраженно. — Просто устал.       — Там просто слишком много парочек, — вдруг хмыкает Макс. С ней все понятно — Лукас отказался идти, так как близятся соревнования по баскетболу, и ему не до пьянок, но Уилл…       — Все-таки дело в Дженнифер? — вновь поддевает он, делая затяжку. Сигарета тлеет подмерзшие пальцы.       — Не в ней, — вновь отвечает за Уилла Макс, словно тот заменил ей глаза, когда она спускалась по лестнице, чтобы закурить, а теперь отвечает ему тем же, подрабатывая чужим речевым аппаратом на полставки.       — А в ком? — все еще обращается только к Уиллу Майк, чувствуя приятную тяжесть на своем плече и боясь хоть немного сдвинуться, боясь разрушить этот момент. Ему кажется, что он даже чувствует мягкое алкогольное дыхание на своей коже, но это, конечно, иллюзия, потому что руки упакованы рукавами куртки — Хоукинс стремительно захватывает подступающая зима.       — Какой же ты болван, Уилер, — бормочет Макс, вскакивая. По лестнице поднимается сама, едва не оступаясь, но Майк знает — если он посмеет хоть немного к ней приблизиться, поддерживающе обхватить за плечи и довести до входной двери, до конца вечера он не доживет.       Макс ненавидит, когда к ней проявляют жалость. Особенно он.       Только Уиллу она почему-то позволяет ей помочь, даже не Лукасу. Майку кажется, что это от того, что они оба пережили нечто похожее. Оба имели дело с Векной.       И теперь иногда уходят вот так вместе. Уилл никогда не говорит, о чем они болтают. Но знает, что Макс писала прощальное письмо и ему, что в период Леноры Байерс периодически с ней созванивался, а часами сидел в больнице, уступая в количестве проведенного там времени только Лукасу.       И Уилл был первым, кого Макс слепо сжала в своих объятиях после выписки.       Майк пропустил это все в попытке собрать собственные осколки воедино, и они оба простили ему это, только Макс не изменяет своей привычке подшучивать над ним.       И Майк позволяет ей это.       Как и всегда соглашается с любой идеей Уилла.       Они оба это заслужили.       — Почему я болван? О чем она? — язык еще немного заплетается, но дом напротив уже не двоится, шатаясь, перед глазами.       — Просто мне нравится кое-кто другой, — зевая, тянет Уилл, явно уже примерзший к его плечу. Майк с нежностью думает о том, что пора бы возвращаться, чтобы эта вечеринка не закончилась для Байерса простудой, позволяет себе пройтись ладонью вдоль чужой спины, списывая это желание на алкоголь и затекшую без движение руку. — И ты знаешь его.       — Его?.. — растерянно выдыхает, и Уилл тут же, несмотря на прежнее разморенное состояние, подбирается.       — Майк, это н-не то-       — Мне тоже кое-кто нравится, — задумчиво выдыхает он, все еще позволяя себе эти пьяные откровения.       Он устает от этих намеков Макс, от неловких переглядок с Уиллом в перерывах между уроками, от осколков своего стеклянного шара, раздирающих кожу на ладонях в кровь, что смешивается с его слезами, которые он позволяет себе только за закрытыми дверьми собственной комнаты поздно ночью, когда просыпается не от кошмаров — от сладких снов, где ему можно.       Можно обнимать Уилла, слизывать уже с его губ эти чувства, что, точно сладкая шипучая газировка, переливающаяся через край бутылки, любить, любить этой неправильной любовью своего когда-то лучшего друга.       Майк ненавидит эти сны. Майк не может без них обойтись все эти долгие месяцы после осознания и принятия собственных чувств.       — Да, я помню, — раздраженно отмахивается Уилл, неровно дергая рукой, что едва не прилетает Майку по лицу. Уилл все еще пьян, но Уилл помнит, помнит тот их разговор.       Майк помнит тоже — и два стакана шипучей колы на кухонном столе, и эти колени, сталкивающиеся с его, и неловкие объятия, в которых впервые за долгое время он наконец способен дышать.       И Уилер дышит — делает глубокие вдохи, наполненные ароматом шампуня Уилла с чем-то цитрусовым, запахом порошка от его одежды, немного потом — был урок физкультуры.       И этот чертов коктейль пьянит его тогда сильнее, чем алкоголь на всех вечеринках после.       — Нет, ты не понимаешь! — перебивает его в свою очередь Майк, в этот раз отпуская себя тоже. — Ты ничего не понимаешь, Уилл. Ты- ты всегда так смотришь на меня в перерывах, хотя в это время болтаешь совершенно с другими людьми, ты так улыбаешься, когда я заезжаю за тобой и Джейн перед уроками, ты…       — Я? — слишком тихо выдыхает Уилл каким-то опасным голосом — слишком неуверенным, почти срывающимся, и Майк чувствует, как задыхается — воздуха хватает только на случайное пьяное признание, следом за которым приходит осознание.       Можно ли разбить уже расколотое? Майк думает, что в этот раз трещинами идет уже не стеклянный купол, он сам, глупый влюбленный пингвин, по-прежнему один на один со своей бурей.       Бурей по имени Уилл Байерс, в которого влюбиться так легко, что в тринадцать, что в семнадцать, в этих чувствах так легко утонуть, задохнуться.       — Майк? — вдруг слышит он обеспокоенное. В отсветах окон шумного дома, в котором по-прежнему кипит вечеринка, Майк ловит этот почти испуганный ореховый взгляд, в сумерках — черный почти, и продолжая неровно ловить ртом воздух, не может перестать смотреть.       И это всегда так сложно, что в тринадцать, что в семнадцать — перестать пялиться на Уилла, любоваться его искристой улыбкой, родинкой над верхней губой, тревожно вздернутыми бровями, солнечным светом где-то на дне травянистых глаз.       — Майк, это я тебе нравлюсь? — осторожно продолжает Уилл, почему-то не крича на него, хотя понимает, все по-ни-ма-ет, а лишь обхватывая рукой его предплечье, сжимая в попытке… успокоить?       Майк заторможенно подмечает, что Уилл уже не на ступеньке рядом, он сполз на увядшую траву коленками, пачкая штаны, сидит напротив него, всматриваясь в выражение его лица, словно стараясь разглядеть что-то.       — Я же говорил, что все испорчу? — нервно выдыхает Майк, вцепляясь пальцами в растрепанные кудряшки, сжимает, тянет, пытаясь отрезвить себя хотя бы болью, но все равно не может перестать смотреть — Уилл, точно солнце, к которому он летит глупым очарованным мотыльком, несмотря на риск подпалить крылья.       И Майк вдруг понимает — всегда будет лететь, пока тот его не сожжет.       — Майк, — вновь отвлекает его Уилл. — Если я правильно тебя понял, то…       — Я люблю тебя, Уилл, — наконец обреченно произносит Майк, окончательно сдаваясь.       Он знает, что в понедельник перед школой Уилл не встретит его привычной улыбкой, не сядет рядом в столовой, не упадет за соседнюю парту, наболтавшись с Джейн, не-       Много чего больше не будет.       И Майк вновь останется один на один с этими разбитыми осколками и старым кассетным плеером, заточенный в стенах собственной комнаты, что будут медленно сдавливать его, пока потолок наконец не обрушится — и не раздавит его к чертям.       — Майк, — но Уилл почему-то по-прежнему не сбегает. Он сжимает его запястье лишь сильнее, а в следующее мгновение ореховый взгляд пропадает из виду, а Майк чувствует мягкие обветренные губы на своих.       Не понимает — одно мгновение, следующее. Замирает растерянно, чувствуя сладость колы, смешанной с горьким алкоголем — виски или водкой, на секунду согревает в чужом дыхании, когда Уилл отодвигается.       Вновь смотрит испуганно, напряженно.       — Майк? Я… т-ты имел в виду, что любишь, как друга, да? — почти зло, почти с болью спрашивает Уилл, копируя его прежний жест и тоже запутываясь пальцами в отросшей челке, так отчаянно, словно это последнее, что удерживает его от падения. — Я-я все неправильно понял?       — Нет, Уилл, погоди, — заторможенно реагирует Майк, невольно облизывая губы. На них по-прежнему привкус колы, смешанной с алкоголем. Понимает — не его, его губы должны быть на вкус, как горький сигаретный дым, не его — Уилла.       Понимает.       И ему больше не нужен защитный стеклянный шар, потому что, кажется, он собирает эти осколки больше не один в нелепой попытке склеить. Потому что вот она буря — облизывает его больным взглядом, сидит на коленках в траве и все также сжимает его запястье.       — Это я… я ничего не понимаю, — качает головой. — Что ты?.. Зачем ты?..       — Майк, ты мне нравишься с самого детства, — не выдерживает Уилл. — Это ты. Это всегда ты. Извини, извини, прости, я не так тебя понял и сам все испортил-       И в семнадцать это все также легко — вмазаться в Уилла с разбега, расшибиться в лепешку из собственных чувств, утонуть в его объятиях, сгореть в этом чертовом солнечном свете.       Это легко. И именно поэтому Майк тянется к Уиллу, повторяя его действия, сгибается из-за разницы высотой в ступеньку, обхватывает пальцами мягкие и холодные от мороза щеки, цепляется так отчаянно и наконец целует сам, чувствуя этот пьянящий привкус алкоголя на влажных губах.       Сильнее его пьянит только сам Уилл, что отвечает на его поцелуй мгновенно, чуть поворачивает голову, уже сильнее, увереннее сжимает его запястья, скрытые под рукавами куртки, приоткрывает рот — и Майк все-таки сгорает.       Это так легко — любить Уилла, когда можно не только смотреть, но и целовать его, не боясь все разрушить.       И Майк любит.