Диффамация

– Давайте полностью, с самого начала. – Я иду прямо по какой-то асфальтированной дороге и не вижу конца пути. С обеих сторон черный лес, там было очень холодно. В какой-то момент я запинаюсь, на секунду теряю равновесие, и тогда всë вокруг пропадает. Я начинаю шарить руками в этой черной пустоте и одной рукой нащупываю нечто вроде стены. Пытаюсь толкнуть еë, но только падаю вперед, на четвереньки. Затем поднимаю голову и вижу стоящих передо мной Джеймса и Дженнифер. Теперь они стоят полностью повернувшись ко мне. Вокруг полная тишина, и на их лицах такое безмолвное спокойствие. Хотя… может быть, мне показалось, они смотрели на меня даже с улыбкой… Я начинаю тянуть к ним руки, пытаюсь встать и подойти, но они отдаляются от меня, как будто улетают куда-то вперед и вверх. Я бегу к ним, догоняю, пытаюсь обнять, но как только мои пальцы касаются плеча Дженнифер, их с Джеймсом лица мгновенно уродует неописуемый ужас, кожа на их шее быстро становится багровой, жухлой и сморщенной… Я продолжаю тянуться к ним, у меня почти получается их обнять, но мои мышцы тяжелеют, а руки расходятся в стороны, как будто кто-то или что-то насильно оттаскивает меня… Потом снова этот ужасный, противный и мерзкий звук хруста и лязга в ушах, а в самом конце, интересно… перед моим глазам на долю секунды мелькают ремень и ножницы Дженнифер. И после этого я просыпаюсь. Следующим утром Майкл в самую первую очередь связался по телефону с Элизабет, чтобы пересказать ей новый сюжет своего кошмарного сна. Не смотря на то, что это был действительно ранний звонок в выходной день, психотерапевт по обыкновению внимательно выслушала объяснения пациента и даже развила разговор парой связных вопросов. – Хорошо, я поняла. Значит в начале сна появилась дорога? Не узнали еë? И лес знакомым не стал? – Нет, – Майкл покачал головой, хоть Элизабет и не могла это увидеть, – обычный асфальт и обычные деревья. Я обязательно бы сказал, если бы увидел во сне что-то знакомое. – Как, например, ремень и ножницы, да? Вы что-то про них знаете? Насколько я помню, вы рассказывали, что Дженнифер работала на дому. – Да, она шила разные предметы одежды на заказ. У неë даже было несколько постоянных клиентов. Те ножницы, это еë специальные ножницы для работы, не разбираюсь в названиях, но по форме запомнил хорошо. А ремень – просто безделушка, знаете, тонкий, бесполезный, украшение для плаща или вроде того. Но сделала она его для себя сама. Сшила очень качественно, как и все свои работы. Он сделан из кожи. – Аксессуар, значит… – произнесла Элизабет задумчиво, но быстро вернула прежний тон. – Хорошо. Я всë поняла, думаю, все эти изменения медленно ведут вас к избавлению от кошмарных снов. В любом случае, предлагаю вновь обсудить эту тему во всех подробностях уже в личном разговоре. Как вы на это смотрите? – Отлично. Да, тогда до встречи через неделю? – Подождите, а я разве не предупреждала вас вчера? Боюсь, на следующей неделе встретиться у нас не получится. – Впервые слышу, вообще-то, – Майкл не мог скрыть своего разочарования. – Почему так? – Извините, я должна была предупредить. Дело в том, что через неделю я поеду на юбилей своей мамы. Она живет далеко отсюда, поэтому меня не будет в штате несколько дней. – Вот как… Интересное совпадение. День рождения моей мамы тоже на следующей неделе. Надо будет и мне съездить, навестить… – Съездите и вы. Я думаю, это будет правильное решение. Только следите за своим эмоциональным фоном. Попрощавшись, Элизабет положила трубку. Не прошло и получаса, как Майкл вновь стал участником телефонного разговора. На этот раз звонили ему: Марк заранее предупредил о том, во сколько появится на пороге дома писателя для обговоренной днем ранее встречи. Всë это время, с момента прощания Элизабет до приезда Марка, Майкл прикладывал все свои усилия для того, чтобы не уходить в мысли о маме и семье. Он старался не вспоминать день, когда познакомил маму с Дженнифер и о последующих долгих и счастливых годах. Старался не вспоминать, как сильно его мама была рада такой невестке, как любила нянчить совсем ещë маленького Джеймса до двух лет. Майкл старался не вспоминать то время, но всë равно не мог выкинуть его из головы. Спасением для писателя стал звук дверного звонка, раздавшийся, как и ожидалось, минута в минуту. Майкл открыл дверь другу практически без промедления. – А вот и я! – Марк с трудом ввалился в дом, прижимая к широкой груди аж три доверху набитых пакета с едой и напитками. – Как и договаривались! Мужчина кое-как сбросил с ног обувь возле входа и прошел на кухню, где они с Майклом вместе выгрузили продукты, после чего открыли по пиву. – Фиби сегодня с самого утра сама не своя, – запричитал Марк, глотнув из своей банки, – затеяла сначала какую-то генеральную уборку говорит, а я ей, стало быть, должен был помочь, но мы ведь с тобой договорились уже, посидеть, поговорить, подумать, я ей сразу сказал: «Ты что, забыла, что мы сегодня с Майклом встречаемся?», я же помню, по прошлому опыту, ты обычно не раньше чем через полгода в себя приходишь после, ну, сам знаешь, больших потерь, психолог психологом, а мы с тобой свое лечение тоже должны вести, и чем раньше начнем, тем лучше… Марк продолжал самозабвенно поливать друга историей своей утренней передряги, лишь изредка прерываясь на то, чтобы сделать ещë несколько глотков пива. Порой его язык так боялся опоздать за полетом мысли, что начинал создавать новые звуки слишком рано, что едва не выливалось для Марка в пролитый на рубашку алкоголь. Майкл же мыслями будто парил где-то в дали и совершенно не вслушивался в монолог друга. – .., а Фиби, значит, сразу заднюю дала, что ничего такого не слышала говорит, что с ней никто не договорился и еë не спросил, и что она меня никуда не отпускала, ну я сразу раскусил что там к чему идет, я Фиби как себя знаю, и чего еë поведение может значить, чего она когда хочет, и просто значит сегодня она меня на эмоции хотела вывести… – Марк, – сперва Майкл окликнул друга негромко. – .., внимания моего получить, а я-то всегда готов, мне дай только повод, Фиби знает, ну и мы там, значит, это, без подробностей если, разобрались с ней в итоге, кто кого к кому отпускал и кто куда к кому едет, ну и вот я приехал, прилетел, вырвался, хотя ещë бы может как-то иначе Фиби свои хотелки показывала, так может быть и утро прошло бы без лишнего вот вот этого… – Марк! – .., честное слово. Чего? – Марк, – Майкл говорил спокойно и четко, – извини, ты на это не рассчитывал, но я хочу съездить в Бьютт. – В такую даль, зачем? – Хочу проведать маму. Ну, ты понимаешь… И с каких пор Бьютт от нас далеко, тут же часа полтора в одну сторону всего. Поедешь со мной? – Да… Можно, конечно, но мы же выпили. – Не «мы», – Майкл отставил полную банку пива на стол, хлопнул друга по плечу и зашагал в сторону входной двери. – Допивай, жду в машине. Принятие решения не заняло много времени. Вскоре двое друзей уже двигались на север по пятнадцатой межштатной автомагистрали. Пейзаж на их пути постепенно менялся от широких, почти пустых равнин перед плотиной Кларк Каньон, до идущих следом небольших обрывистых скал, покрытых редкой растительностью и деревьями. Прошло около получаса к моменту, когда Майкл и Марк проехали Диллон. После этого началась куда более длинная и далеко не столь привычная дорога на Бьютт. Дороти Смит, мать Майкла, родилась вдали от этого города. Она была младшим ребенком в многодетной семье, проживавшей в Армордейле, почти на самой границе двух штатов в Канзас-Сити. Отец Дороти, Генри, работал на местной скотобойне, в то время как его жена Анна проводила время дома с детьми. Дороти вместе со своими старшими братьями и сестрами активно помогали родителям и с собственным хозяйством: в большом вместительном гараже семья держала домашних птиц и скот. Размеренная сельская жизнь семейства Смитов шла своим чередом. Дороти училась, взрослела, строила планы на будущее. Она была ещë слишком мала для того, чтобы осознать все беды Великой депрессии, и то, каких трудов стоило Генри и Анне держаться на плаву вплоть до окончания Второй мировой. И, конечно, Дороти никак не могла ожидать, что такой привычный для неë мир вскоре рухнет, буквально в одночасье похоронив под своими обломками всë, над чем еë семья работала десятилетиями. Это случилось теплой летней ночью 1951 года. Дороти спокойно спала в своей постели, когда на порог еë дома ступили люди в военной форме. Генри и Анна в спешке разбудили детей. Суетливо собрав деньги и документы, семья покинула дом, после чего военные помогли им погрузиться в военные грузовики. Всë происходило очень быстро. Грузовик привез Смитов к большому спортивному залу, куда было эвакуировано и множество других семей Армордейла. По словам военных, на тот момент это была единственно возможная и необходимая мера безопасности. Пока Дороти и другие жители города ютились в холодных стенах спортзала, на улице под покровом ночи брала свое слово неумолимая стихия. Семья Смитов не покидала укрытие до тех пор, пока военные не заверили людей в том, что находиться на улице вновь становится безопасно. Когда же Генри и Анна с детьми снова увидели свой дом, стало ясно, что спасать там было уже нечего. В подвале была грязь и дурно пахнущая вода. Все вещи, даже совсем новый дорогой телевизор, были безнадежно испорчены. Гаража, где семья держала кроликов, кур и коз, больше не было. Дом обвалился. События тех дней позднее вошли в историю как Великий потоп. Генри был раздавлен. В том году он должен был отмечать свой шестидесятилетний юбилей. Вместе с Анной они собирались устроить большой праздник, но теперь, в таком возрасте, ему нужно было начинать всë с самого начала в семье с несколькими детьми. В течение года все братья и сестры Дороти разъехались по разным штатам, начав самостоятельную жизнь с чистого листа. Сама юная девушка также покинула родной дом и переехала в Монтану, когда ей ещë не исполнилось и девятнадцати. В течение двух лет Генри и Анна развелись. Последующее знакомство с Мэтью Джонсоном стало для Дороти настоящим подарком судьбы. Добравшись до Бьютта, Марк и Майкл свернули направо на съезде с автомагистрали и продолжили движение на юг. Дом, который когда-то принадлежал родителям Майкла, находился ближе к северной границе города, однако в этот раз друзья собирались посетить совсем другое место. Уже очень скоро черный Шевроле Тахо сбавил скорость и завернул на территорию городского кладбища. Дороти Джонсон не было в живых уже много лет. Припарковав внедорожник возле въезда, Майкл и Марк вышли наружу и медленно зашагали к нужному месту. Несмотря на то, что отцовская фигура играла особую роль в становлении личности юного Майкла, мать также была более чем важна для него, в особенности в более поздний период его жизни. Почти сразу после смерти Мэтью у Дороти возникли большие трудности с поиском работы, поэтому творческий успех сына во многом спас их семью от голода и лишений. Даже после того, как у Майкла начались серьезные отношения с Дженнифер, он всë равно продолжал регулярно навещать мать и всячески помогал ей с дорогими покупками. Особенно тяжелым для них стал период первой половины восьмидесятых, когда Бьютт окончательно потерял народное звание «самого богатого холма на Земле». Майкл и Марк остановились напротив небольшой надгробной плиты. Надпись на ней, помимо полного имени покойной, указывала на годы жизни: «1933 – 1988». Майкл намеренно организовал похороны матери так скромно, не пытаясь привлечь лишнего внимания, однако ежегодно тратил часть своих средств на то, чтобы работники кладбища чистили и ухаживали за надгробием и могилой в его отсутствие. То же он делал и для отца, который, по просьбе родственников, был похоронен в своем родном городе. Майкл подошел ближе к надгробной плите. Присев перед ней, он положил руку на холодный гранит. На протяжении долгих минут он продолжал молча смотреть на камень, оставаясь в нерешительности. В конце концов Майкл прикоснулся к плите губами, после чего поднялся на ноги и предложил Марку вернуться домой. Это была одна из редких фраз, которые Майкл произнес за время поездки. Марк не стал возражать, и очень скоро друзья покинули кладбище. На обратном пути Майкл повел машину через весь Бьютт. Ему пришлось сделать большой крюк, чтобы проехать мимо Беркли-Пит – озера, которое когда-то давно принесло городу всë лучшее, что у него было. Ещë с пятидесятых Бьютт был важным горнодобывающим центром, но к середине девяностых на месте былой славы остались только дурные слухи. С закрытием рудника в 1982 году яму Беркли начали заполнять грязные грунтовые воды, превратив еë в озеро Беркли-Пит. Тихие разговоры о его токсичности всегда ходили где-то рядом, пока однажды в газетах не напечатали историю про стаю гусей, севших на озеро, чтобы больше никогда не взлететь. Спасатели вытащили из вод Беркли-Пит триста сорок две туши когда-то белых, теперь окрашенных в коричнево-оранжевый цвет птиц. Майкл всë ещë хорошо помнил детали тех газетных статей, хотя со дня их выхода прошел уже почти год. Бьютт давно привык к вниманию публики. Раньше люди говорили о его природном богатстве, теперь же их мысли и речи были прикованы к ужасному событию, связанному со смертью, которое город предпочел бы не вспоминать. Беркли дал Бьютту всë, и всë у него забрал. Майкл Джонсон был благодарен этому городу за детство и юность, но не мог простить ему обострение болезни отца и автомобильную аварию, в которой погибла мать. Бьютт стал краеугольным камнем в жизни писателя и неотъемлемой еë частью, столько же благотворной, сколько болезненной и ненавистной. Теперь Майкл прекрасно видел это родство, но от осознания такого родства ему становилось лишь тяжелее. Когда двое друзей вернулись в дом писателя, последний уже не скрывал желания выпить и хорошенько расслабиться. Майкл пригубил пиво, оставленное утром на столе, но то было слишком теплым. – Почему ты решил отправиться в эту поездку именно сегодня? – Марк протянул другу новую банку из холодильника. – Спасибо. Была причина. Майкл взял пиво и рассказал об утреннем звонке Элизабет. К тому времени, когда он закончил рассказ, друзья успели переместиться с кухни на диван в гостиной. – Все эти воспоминания только мешают тебе в себя прийти, – деловито заявил Марк. – Особенно свежие. Ты не думал, что будет здорово сделать небольшую уборку и избавиться от всех вещей, которые напоминают о Дженнифер и Джеймсе? В ответ Майкл лишь молча посмотрел на друга взглядом, полным удивления и злости, и Марк быстро сообразил, что использовал не лучшую формулировку. – Да нет, не в смысле выбросить, я хотел сказать что можно было бы сложить их в коробки. Просто убрать с видных мест. – Тогда мне потребуется коробка размером с дом, – Майкл уже не злился, но продолжал говорить с обидой в голосе. Он сделал несколько глотков пива, после чего позволил себе вернуть привычный тембр. – Нет, я не об этом. Ты же понимаешь, что я имею в виду. Например, та фотография в вестибюле, – Марк указал рукой в сторону выхода из гостиной, – на ней ты видишь жену и сына по несколько раз в день. Ты бы снял еë да положил на менее видное место. – Да нет, нельзя так, это неправильно… – Давай, прямо сейчас и займемся. – Марк! Майкл попытался схватить друга за руку, но тот ловко соскочил с дивана и, одержимый задумкой, зашагал в сторону лестницы на второй этаж, громко шаркая ногами по деревянному полу. Писатель не стал подниматься со своего места и уже через пару десятков секунд на его колени легла рамка с фотографией, на которой Дженнифер и Джеймс сжимали друг друга в объятиях. Марк слегка уперся руками на плечи Майкла. – Ты тоже поднимайся, я не буду один по всему дому таскаться. Майкл ответил молчанием. Взяв рамку в обе руки, он вдруг поднес еë совсем близко к лицу и принялся внимательно вглядываться в столь знакомую ему фотографию. Действительно, по неизвестной ему причине до этого момента ему вовсе не бросалось в глаза то, что он смог понять при взгляде с нового ракурса. – Командуй, – не унимался Марк, – куда убираем? Майкл вглядывался в выражения лиц погибших жены и сына. Именно здесь, на снимке, из улыбки были как две капли похожи на те, что писатель начал видеть в ночном кошмаре. «Возможно, Марк прав? – задумался Майкл. – Могла ли фотография за эти недели пробиться в мой сон? Может быть, уборка была действительно хорошей идеей».