Двенадцать долгих месяцев. Очень долгих…

4 января, за четыре двора от основного места действия       - Емелюшка, ты что ли? – старуха проворно для своего возраста переворачивается на печи и просовывает голову за угол.       - А кто ж еще сюда заявится, мать? Как метет-то! Все по своим печкам сидят.       Но, знающая сына, как облупленного, мать не удовлетворяется таким ответом:       - Так это когда ж ты молча в сени заходил, а? Всегда с порога здоровался!       Сын уже проходит в горницу, чтобы наглядно показаться, вот, действительно он, а не чужой никакой, а мать в первую очередь замечает, что он зачем-то до сих пор мнет в руках свой треух, а не оставил его в сенях, как полагается. Их взгляды сначала встречаются на этом треухе, а затем синхронно поднимаются навстречу друг другу, и Емеля понимает, что пора рассказывать, почему он сейчас не в своей тарелке:       - Анну встретил, - шумно выдыхает он.       У матери немного не вяжется такая версия:       - Так ты ж этого и хотел, всё беспокоился…Иль приключилось с ней чего?! – Она всплескивает руками.       Емеля присаживается на скамью у стены, несколько секунд смотрит тупо в пол и начинает:       - Повредилась рассудком Анна. Началось с того, что не признала меня. Дальше – хуже. Ибо не признала от того, что сейчас и до конца этого года она никакая не Анна, а…кто б ты думала…ни много, ни мало, а наша королева Ангелина Восьмая. А нужна Анна – так, подходите, сударь, уже после следующего Нового Года. Так вот и говорит: на «вы» и «сударь». Я смотрю, слушаю, рот разинувши, - и в самом деле, вроде бы, Анна, а вроде бы, и нет. Во всем Анна, кроме самого главного – очей. В них не то, чтобы безумие, но, не знаю, как сказать, они как чужие на ее лице, - Емеля разводит руками, замолкает и осеняет себя крестным знамением.       Старуха тем временем свешивает с печи ноги, а затем и вовсе спрыгивает с нее. Морщится от боли, чай, давно не молодуха, не следовало так резко. Смотрит на закрывшего лицо обеими руками сына и кряхтит:       - Иди ж ты…королева…это что ж, получается, взаправду угодила наша Аннушка в эту брень-хрень с подснежниками? Это ж от королевы оно пошло. Дитятко неразумное! А эта семейка и давай стараться…       - Стараться? – Переспрашивает Емеля. – Ты что-то видала или слыхала, чтобы дело пошло дальше разговоров?       - Кузьминична сказывала, что видала к новогодней ночи всех трех, направляющихся к тракту, а у Анны в руках при этом была покрытая корзина. И потом в их избушке, единственной, свет так и не загорался. Стало быть, они то были, не привиделось, и не обозналась. С тех пор ты первый, кто хоть кого из них увидел, как мне известно.       Кузьминична к многочисленной когорте местечковых сплетниц, с частью из которых Прасковья, мать Емели, водилась, определенно не принадлежала. То есть сын склонялся доверять полученной информации.       - Шакал я паршивый, что так и не повел ее под венец в ноябре, как ей восемнадцать исполнилось, хотел, как все, летом свадьбу играть, - с этими словами Емеля нацепил треух и акцентированно стукнулся головой в стену. Возможно, именно это действо переключило что-то в этой самой голове, и он продолжил:       - Коль прознаю, что это мачеха ейная довела до такого, так в выгребную яму засуну! Там ей место!       Прасковья была абсолютно согласна, что да, там. Вот только авторитет той мачехи был в округе слишком силен: как она варила самогон, так ни один старожил не помнит, чтобы кто еще умел. Слишком много желающих будет любому ее недругу устроить бедствия с последствиями. Но свои возражения вслух не высказала, знала, что сын и сам все понимает, не дурак он у нее.       А между тем мачеху уже не представлялось ни в какую выгребную яму возможным засунуть уже просто физически. Емеле и Прасковье и в голову не могло прийти, чем на данный момент закончилась история с подснежниками.              2 января.       Изба, вечер, стол. На столе чугунок. Пляшущий свет лучины, треск дровишек в печи. За столом блондинка и брюнетка. Искушенному человеку с первого взгляда покажется любопытным, что они сели не плечом к плечу и не напротив друг друга, а боком, и никак не ведут при этом разговор. Еще более любопытно будет, если присмотреться к обеим повнимательнее.       Блондинка лучше всего может быть охарактеризована эпитетом холёная. Ну, для избы. В теремах такие не водятся, не говоря уже о каких-то там чертогах, дворцах. Это видно по тому, как обращается со столовыми приборами: ложкой прямо в чугунок, оттуда сразу в рот, вылижет, - и обратно в чугунок. Да и содержимое горшка не внушает никакого аппетита. Сказать, что оно (кажется, пшенка) подгорело, значит почти ничего не сказать. Не столько по его виду, сколько от того, что блондинка при всем при этом еще и воротит нос. Плачет, но ест. Потому что есть больше нечего. Да и стряпала, небось, сама…как умеет.        Не выглядя совершеннолетней, она уже обзавелась двойным подбородком с соответствующий жировой прослойкой по всему телу. На пухлом лице несколько инородно выглядит вздернутый кнопочкой носик, на который так и хочется слегка надавить пальчиком в ожидании чего-нибудь хорошего, забавного. С определенного ракурса при всем при этом она может показаться даже симпатичной и ее точно можно рекомендовать всем тем добрым молодцам, кто исповедует призыв оставить красивых женщин мужчинам без воображения. Это если абстрагироваться от ее жизненных навыков и умений. Ситуация выглядит так, будто она потеряла кормильца, который сделал ее такой холёной, а без него…вот так.       Брюнетка прежде всего любопытна именно тем, что на такого кормильца и выглядит: дородная явно деревенская девка на несколько лет старше блондинки. В одежке постарее, с заплатками. Без всякого лишнего веса, без особых примет, кровь с молоком. Если у блондинки обращаешь внимание на носик, то у нее на глаза как зеркало души. И вот эта самая душа у нее резко с внешностью контрастирует. В ее взгляде ясно читается, как бы это точнее выразиться, хоть и слишком витиевато, затравленная элитарность. Посаженная в клетку без перспектив освободиться в обозримом будущем. И не какой-то час назад посаженная, а уже успевшая дойти до стадии принятия, возможно и миновав какие-либо из предыдущих. Этого уже во взгляде не прочтешь. Она в свою очередь «плачет, но ест» аристократично: усердно, но тонко мажет этой подгоревшей кашей, которая у нее, разумеется, наложена в небольшом количестве в персональную тарелку, кусочки имеющегося в довесок в наличии ржаного хлеба. Откусывает редко и мало, рассматривая мозоли на своих ладонях и запивая чем-то из кружки. Можно только отметить, что пар из нее не идет. В то время как из кружки блондинки еще как. И это вылезает ей боком.       Жадно заглотнув с горкой с своем стиле, блондинка выпучивает глаза (что совсем незаметно в силу излишней жировой прослойки возле них в том числе), бросает их взгляд на пар из своей кружки и быстро выскакивает из-за стола по направлению к печи. Возле нее шлепается на четвереньки рядом со стоящим там ведром воды и припадает к нему. Видать, сильно обожгла глотку.       После глотков холодной воды следуют несколько вдохов-выдохов, и все это по-прежнему на четвереньках спиной к столу и брюнетке. Ни малейшей надежды дождаться от нее какой бы то ни было помощи или сочувствия она определенно не питает. Та же смотрит на все эти ее действия с интересом и… некоторой опаской. Попросту не отдупляет, что происходит с блондинкой, почему она себя вдруг так повела.       Блондинка же, придя в себя, нахлебавшись ледяной воды, решает, что тут как-то прохладно, и подбрасывает в печку дополнительное полешко. На полпути останавливается, слегка опалив руки. Но для нее с непривычки и этого «слегка» сверх чем достаточно. Завершает начатое кочергой – проталкивает ей полешко вглубь, не рискуя. Но в результате происходит неожиданная для нее авария: обвал догорающих остатков. Аварийность ситуации осознается: отринув страх обжечь не то что ручки, а целую мордашку, пытается раздувать. Брюнетка у нее за спиной замирает с немигающим взглядом, частично надкусив от своего «бутерброда», забыв о всяких жевательных движениях.       Ни слова за столом так и не прозвучало до тех самых пор, пока горшок не опустел, и брюнетка, наплевав на свой никак визуально с ней не вяжущийся аристократизм, не вытерла последним хлебным ломтем его дно. Не прозвучало и еще минуту-другую, пока они обе тягостно на него смотрели. Первой «сдалась» брюнетка. Не обратившись к блондинке, но внезапно заливисто засмеявшись. Волей-неволей, но та переводит взгляд с горшка на нее.       - Мы с тобой сейчас, как дед с бабой из сказки, которую мне когда-то давно профессор рассказывал. Что в ней хорошего и полезного, я тогда не поняла, а он как знал…профессор же. - Брюнетка думает, что таким образом хорошо объяснит причину своего смеха. И так как на этих словах лицо блондинки никаким проблеском понимания не озаряется, разжевывает. – В нашей ситуации дед и баба из сказки никак не могли решить, кому же из них горшок мыть. До того не хотели уступить друг другу, что порешили на том, что мыть тому, кто из них произнесет первое слово. И стали принципиально молчать.       - И кто же победил?       - Да в том то и смысл, что не важно, кто! Из-за пустяка, из-за горшка, не разговаривали друг с другом!       - Но мы же вот начали разговаривать…       - И продолжаем. Сейчас начнем мыть горшок вдвоем, а не кто-то из нас одна. Вместе придумаем, как. Только…у меня здесь идей нет. Подключайся!       - Слушаюсь, Ваше Величество! – Блондинка как резко оживилась на секунду-другую, так и поникла. Она была рада приступить вместе, ожидала от брюнетки, которую именовала Величеством, чего похуже, но у нее тоже не было идей!       Видя это самое отсутствие, хорошо отображенное на лице собеседницы, никак не похожая на Величество брюнетка заходит с другой стороны:       - Как звать то тебя?       - Агафьюшка я, Ваше Величество, - при этом блондинка пробует приосаниться, насколько позволяет лишний вес.       - Так подскажи, Агафьюшка, хотя бы, в какой дом по соседству лучше постучаться, где скорее объяснят, как и чем лучше мыть.       - Да в какой не постучитесь с такой просьбой, везде знают, что моя сводная сестричка Анна на всю домашнюю работу мастерица. Ну и решат, что вы над ними издеваетесь. А коли упорствовать будете, так и прогонят взашей.       Это все Агафья, внезапно оставшаяся без материнской опеки, сказала с некоторой опаской. Будь перед ней хоть королева, хоть сводная сестра в своем обычном виде, она бы чувствовала себя увереннее: первая не могла бы ей физически навредить из-за мелких размеров, вторая из-за доброты и кроткого нрава. А вот, как оно случилось: королевина сущность в теле сводной сестры, – могут иметь место быть одновременно и желание, и возможность навешать ей тумаков. В вариантах, таких, каких она в жизнь не получала. Но королева сподобилась только на следующее предложение:       - А в таком случае самой сходить? Не судьба? Иль ты тоже мастерицей слывешь?       Это явно был не приказ. Королева действительно дошла до стадии принятия и стала реалисткой. Мачехиной дочке последовать бы такому предложению, но было…страшно. Как альтернативу такому походу она предпочитает «родить» свою единственную слабенькую идею:       - Давай попробуем помыть снегом.       Через несколько минут они уже сидят на полу напротив друг друга, ноги врозь с горшком посередине и, как получается, следуют озвученной идее за неимением других.       - Свет Агафьюшка, - поучительным тоном начинает королева по ходу дела, - хотим мы с тобой того или нет, но весь этот год мы должны помогать друг другу во всем и изо всех сил. Иначе…       Она умышленно не договаривает, а громко вздыхает.       - Да вижу, Ваше Величество, что не особо хотите, как «помогали» ужин готовить и огонь раздувать.       - Если помогать, так нужно знать, как. Чем могу, тем и помогу. Да и тогда я еще только думала думу по этому поводу, а сейчас уже придумала. И перестань ты меня Величеством звать. Какое может быть Величество, когда мы вот так вот на полу с горшком? Смех, да и только. Зови просто по имени…и на «ты».