Двенадцать долгих месяцев. Очень долгих…

      Агафья уже жалела, что позволила себе упрекать королеву предыдущей репликой. Если та настроена на взаимопомощь, то разубеждать ее в этом ну совсем не разумно. Ведь точно знала, что в одиночку без помощи не проживет. Теперь было бы очень недурно самой вспомнить имя королевы, ей это должно быть приятно. Что ж, явно не самая сложная задача на сегодня и, тем более, на весь предстоящий год.       - Как тебе будет угодно, Ангелина Восьмая.       - Лина. Просто Лина. Без всяких восьмых. Так меня звал папа…и это единственное, что я помню о нем.       Королева внезапно осознала, что в свете текущих обстоятельств именно это ее укороченное имя, слышанное только от отца, оставшегося для нее лишь тенью воспоминаний о чем-то возвышенном, тем, к чему ей следует стремиться в своем правлении, может стать первой даже не соломинкой, а чем-то куда более существенным, чтобы уцепиться и выкарабкаться в этом своем годичном наказании.       - А я не помню, как меня звал папа. Совсем ничего о нем не помню. – Агафья зачерпнула снега побольше и принялась тереть с непоказным усердием в попытках прогнать вызванную собеседницей дополнительную грусть.       Королева хотела было ответить насчет матери, которая у Агафьи-то была всегда, а вот она свою действительно не помнит совсем в отличии от отца, но, вспомнив нынешнюю судьбу этой старушенции, решила пока промолчать. Еще будет вагон времени и возможностей определить, в какой мере ее дочку можно называть сироткой и сочувствовать. Плюс она пока не знала, что папа у Агафьи с хозяйкой ее актуального тела общий, и тем более, не предполагала, что многие местные жители в его скоропостижной кончине грешат именно на супружницу, мол, умышленно какой-то не тот самогон наливала ему, большому его любителю. Ну да на то и весь расчет, чтобы теперь познавала жизнь простого люда в таких же простых условиях со всеми ее особенностями и перипетиями. А уж какой ценой познает, зависит от обеих, как она изволила недавно совсем не глупо заметить.       Горшок таки вымыт. Не лучше, чем была приготовлена в нем каша, разумеется, но относительно вымыт. Готов к дальнейшему использованию. Королева смотрит на свои нынешние ладони, грубые, с мозолями, определенно уважительно: с такими она перенесла неприятный, но ныне нужный процесс куда лучше, чем со своими родными. Сколько их еще предстоит, таких процессов. Лучше не думать. Поднимает взгляд на Агафью: та сунула свои ладошки в подмышки, так их отогревает и своим видом как бы советует и ей поступить также. За совет спасибо, но пока такой нужды нет. Не будет она рисковать таким образом порвать свою и без того латаную-перелатанную кофточку. Другой можно и не сыскать, ведь всё агафьино ей будет слишком коротко, а этой самой Анне своего гардероба тут не полагалось, это Лина вполне отдупляла. У нее, вообще, процессор был мощный, (родители были настоящей гордостью страны, отнюдь не полировали трон задницами) а вот накопитель на жестких дисках практически пуст, как сказали бы юмористы в наше время. Родители его при жизни наполнить объективно не успели, а профессор…сейчас она жалела, что он не порол ее, не то что даже словом не пытался принуждать к полезным действиям. Это из-за него она сейчас здесь! Всё, найден виноватый! Но от этой находки тоже ничуть не легче.       Встает, идет к печи, подносит к ней ладони. Оглядывается на мачехину дочку, до сих пор сидящую на полу и держащую руки в подмышках, подтрунивает и поучает:       - Что, так лениво подняться и сделать, как я? Даже для самой себя?       Лениво было не то слово. Испортилась вся агафьина малина, разом. Она-то думала, что нашла хороший способ, который самой королеве показать не стыдно, а про печь рядом и забыла!       - А если таки не встану? Прикажешь меня казнить? – Ничего умнее при таких обстоятельствах выдавить из себя она не может. А что касается непосредственно подтрунивания, королеве обыграть дочку в одну кассу точно не удастся.       - Дура! Если бы и могла, то умнее было бы даже саму себя приказать казнить! Потому что казненная помирает быстро, а вот оставшаяся достаточно медленно!       Когда Лина заканчивает эту экспрессивную тираду, Агафья как раз добирается до печи и до нее самой. В ее взгляде в упор нескрываемый немой упрек, даром, что вслух сказать ничего не решается. Под этим взглядом мощный Процессор Её Королевского Величества получает дополнительное ускорение к производительности, в результате чего пухленькая блондинка оказывается в ее крепких объятиях, а ее губы возле ее уха:       - Какой бы дурой…дурами мы бы с тобой ни были, я люблю тебя. – Шепчет. - Я королева, всех своих подданных любить должна. Но я также и девочка, и мне только четырнадцать, я могу с этой обязанностью не справиться…не всегда справиться. Если не справлюсь вдруг, ты всегда помни, что люблю на самом деле.       Этими действиями несовершеннолетняя королева добивается того, что Агафья утыкается носом в ее недооформившуюся грудь и начинает тихо хныкать.       - Добрых полдня уже на это «дело» потратили. Неужто еще остался запас слез?       Пока суть до дело, к Лине уже приходило осознание, что почти в любой паре есть ведущий и ведомый, и в их невольном тандеме ведущей быть именно ей, несмотря на то, что действие происходит и весь предстоящий год также будет происходить на агафьиной территории, в избе, а не на ейной, во дворце. Ведомой по жизни Агафье хотелось сейчас не плакать самой по себе, а таким образом как бы уцепиться за ее грудь, как новой мамки, поведущей ее за собой. Как она сама чуть раньше рассуждала в подобном ключе о своем укороченном имени. Интересный момент: у нее оно действительно было более, чем укороченным, а у этой блондинки наоборот: Агафьюшка подлиннее Агафьи будет.       Если бы она в это время обернулась, отвернулась от перестающей хныкать Агафьюшки, могла бы увидеть, как в окошко, в ту малую его часть, не захваченную морозными узорами, пытаются заглянуть сразу несколько лиц различных возрастов. Любопытствуют, толкаются, будто невесть какую диковинку в них видят.       - Братец Январь, а ты не пошутил? Не только выглядит как Анна, но и ведет себя, как Анна. Может, она и есть Анна? – Первым подает голос месяц Май.       - Так ты ж днем не заглядывал. Но прогресс за столь короткое время кажется удивительным, - отвечал вместо Января его «антагонист» Июль.       - Не в прогрессе тут дело, молодежь. Кабы раньше интересовались предметом, ведали бы, что никто из дворцовых людей никогда не говорил, не жаловался, что Лина плохая. Встряхнуть ее просто некому было. Ну, вот и пришлось, а то уж и ежу понятно, что провалится королевство в тартарары с таким положением вещей. Хотя, сознаюсь, и я не ожидал, что уж на первый день встряска так подействует, - размеренно скрипит Январь.       - Агафья, стало быть, тоже не плохая?       - Тяжко сразу сказать. Но уж точно не настолько, чтобы отправлять телкой к мамаше в сарай, - Январь выразительно смотрит на Февраль, затем снова оборачивается к теплым месяцам, - но ведь вам же не надо объяснять, что двенадцать месяцев дано им обеим, а не конкретно одной королеве?       - Ой, много двенадцать, ой, пропадут…       - Так вот и будем смотреть каждый в свое время, чтобы совсем не пропали. Двенадцать то, может, и много, - Январь обводит взглядом весь кворум, - но хотя бы пока пампушка Агафьюшка не постройнеет, и телом, и душой, надо!

* * *

      Плохой день никак не хотел кончаться по-хорошему. Только-только Лине удалось задремать, как схватило живот. Не сказать, чтобы внезапно: с таким питанием, как сегодня, только в путь, но не обязательно же…Не надо, пожалуйста! Выгибается на печи дугой в тщетной последней надежде, что отпустит. Не в этот раз, не в ее новой жизни.       Далее, после благополучного спуска с печи эта ее новая жизнь встает на вынужденном пути малопроглядной темнотой сеней, в которой очень желательно отыскать валенки и тулуп с рукавичками. Глазам, увы, нет времени к ней привыкать, как и всей ей самой будить Агафьюшку, чтоб чего подсказала, подсобила. Побежала бы даже и без валенок, но, слава богу, тут свезло, быстро нашарились. С тулупом проще, лучше запомнила, где оставила. Засов в сторону, дверь назад, сама вперед!       Бух через каких-то пару шагов носом в снег! Хорошо, что без последствий, много его наметено, снежного покрова. И цель забега видно, без снега в темноте еще ее иди поищи. Я дотянусь до нее…бух еще раз! В валенках она и так совсем еще ходить не научилась, всё косолапила, а сейчас, похоже, в довесок один агафьин в потемках нацепила, который мал безбожно…но можно. Влезть-то влезла в него, стало быть добежит и так. Да. Но бог троицу любит. А в ее случае и четверню. Пятый же раз уже не носом в снег, а головой при входе. Во второй раз за день: когда при свете дня сюда заходила посикать, было аналогично. Что закономерно: мало того, что здесь всё незнакомо, так еще и сама стала на полголовы выше, чем обычно. Не ее она, эта голова, только больно почему-то ей. А в состоянии, когда только бы не обделаться раньше времени, думать о своем росте точно не будешь.       Короче, позволяет себе схватиться за голову, лишь устроившись на выгребной яме и испытав первое облегчение. Шишка уже на месте. Днем была рада, что один удар эта чужая голова выдержала без оной, собственная бы в жизни не выдержала. Когда же второй раз почти в ту же самую точку, тут уж без сюрпризов. Хорошо хоть, что почти вся под волосами. Голова выдержала разок, а вот брюхо ни разу. Могло бы оно у этой обижаемой Анны быть и попривычнее ко всякой сегодняшней бурде. Агафье, вон, ничего. В обед она при этом сожрала больше нее оставшихся с праздника пирожков с капустой и мясом. Чуть не дрались тогда за них с голодухи, теперь ей и стыдно, и хреново.       Дубак уже пронимает до костей, а с места не слезть, только шлеп-шлеп-шлеп снизу. Глубоко, секунды две падает. Начинают стучать сами по себе зубы.       - У-у-ух! Уухх! – Доносится со стороны леса.       - И этот тоже настоящий, не только в книжках на картинке бывает, - королева вспоминает, как выглядит филин. Нет, лучше не вспоминать…А где, черт подери,…чем подтираться???       - Давай попробуем снегом.       Нет, это не Агафья издевается, она дома дрыхнет. Это собственный здравый смысл за неимением других альтернатив. А Агафью надо любить. Опять таки здравый смысл. Меланхолично смотрит на руки в рукавичках. Сбросить придется. Как с горшком, по другому не получится. Эти свои невзрачные, местами с прорехами рукавички она успела оценить с хорошей стороны: при всем вышеуказанном в них куда сподручнее, чем в привычной горностаевой муфте.       - Раз, два, три! – Стиснув зубы, резко сбрасывает рукавицы, не менее резко захватывает, приоткрывая дверь, пригоршню снега и приступает.       Израсходовав первую порцию и потянувшись за второй, бросает взгляд вперед, и зачерпнутый было снег, высыпается из рук сам: прямо на нее движется темное нечто. Не стоит, право, рассматривать, что за оно, скорее запереться на задвижку, чисто рефлекторно. Подобные резкие движения приводят ее пятую точку в характерное для последних минут положение, что оказывается кстати: организм, как часто бывает в подобных случаях, изыскивает остаток ресурса, от которого еще, вопреки ожиданиям, не освободился, и освобождается сейчас.       - Лин, ты там долго еще? Мне уж тоже не в мочь! Чай, ели то мы с тобой одно и то же!       Свет Агафьюшка, не признала! Всё так неожиданно! Хочется из себя столько всего изрыгнуть, но справляется, сделав пару глубоких вдохов-выдохов, ограничиться следующим:       - Да почти уж, свет Агафьюшка! Вот только какой-то вредитель не положил здесь ничего, чем подтереться. Ты не подскажешь, какой?       - Ну, свое я с собой ношу. И до сегодня не думала, что королевам тоже нужно ходить в такие места.       Вытаскивая из дырки свою не сказать, чтобы застрявшую, но достаточно плотно и компактно засевшую попу, королева пыталась дотумкать, что конкретно деревенская девка имеет в виду: типа ей с ее точки зрения вообще испражняться не нужно из-за своих королевских кровей, или же можно делать это повсюду, где пожелает. В любом случае год им обеим предстоит незабываемый.       - Ты бы хоть за угол зашла, что ли, пока я твоей милостью буду …этого…снегом, как недавно горшок.       Голосового ответа нет, только шорох под самой дверью усиливается. И ещё, и ещё…       - Эй, ты чего не отзываешься? – Королева вновь начинает пугаться.       - Открывай. Никак не получается в щель просунуть.       - Что просунуть?       - Да бумажку для тебя! Какой-никакой кусочек. В кои-то веки пытаюсь что-то хорошее сделать. От себя отрываю!       - Да-да, только для того, чтобы вожделенная дверь открылась, - предчувствует королева, но решает таки открыть. Аргументы против жидковаты, ведь внутри сейчас нет даже снега.       - Только по-быс-тре-е! – Агафья уже крутится на месте с прискоком, при этом теряет один валенок, который у нее, соответственно, тоже чужой и ей велик. Видя это, Лина быстро соображает и, привалившись к туалетной постройке, зовет ее не надевать обратно, а меняться с ней.       - У нас часто наоборот бывало. В смысле Анне приходилось снимать валенки с меня, когда я слишком уставала на прогулке. Или делала вид, что уставала, - вдруг откровенничает Агафья, стягивая с ныне королевской ноги неформатный для нее валенок.       Королева же воспринимает таковую откровенность за очередной намек, как мачехиной дочке тяжело дается нынешняя доля, наверное, с ее точки зрения, тяжелее, чем самой Лине. Ну, это еще очень большой вопрос, между прочим. Но, как королева отметила ранее, выяснять такие вопросы им совсем не следует.       - Вот и славно, - в обоих подходящих валенках королева вместо выяснения тоже решает сделать что-то хорошее и распахивает дверь перед Агафьей, - прошу вас, сударыня!       Та недоуменно смотрит на нее пару мгновений. Но дольше себя упрашивать не заставляет:       - Благодарю! – И закрывается изнутри.       Да, подтираться и снаружи можно. Особенно, если единственный близкий на предстоящие двенадцать месяцев человек страдает, как ты совсем недавно. Какой же здесь дубак! Точно хуже, чем вчера в лесу, тулупчик Анны не спасает. А ушей так и вовсе уже не чувствуется. Платок повязать хотя бы при выходе, но как? Даже если смогла б найти, не умеет она совсем повязывать.       Как добралась до дому…помнит лишь, что в правильной обуви справилась чебурахнуться лишь раз. Первым делом инстинктивно запирает дверь на засов. Вторым вспоминает, что Агафья остается снаружи, и отпирает вновь. А это совсем не легко с окоченевшими руками. Да что засов, даже разуться проблематично! Живот было схватывает вновь, но сразу же отпускает. Только не это!!! Так и шаркает, не разувшись, в валенках к печи ладони отогревать. И это не выходит: там с парой тлеющих угольков тепла этого уже кот наплакал, раздувать она по примеру Агафьи не решается, та хоть какими навыками, да владеет, небось, в отличие от нее, но полностью не унывает. Вот сбросит кое-как валенки и согреется на печи под одеялом. Разумеется, вместо сугрева, приобретает практические знания, что одеяло не греет, а только сохраняет тепло тела, которого в данном случае практически нет. От примененного затем агафьиного способа согреть ладони в подмышках тоже толку, как от зимы подснежников, долго они ей еще будут сниться и аукаться.       Не помогает непосредственно и сама не простывшая печка. Не только зубы продолжают непроизвольно стучать, едва ли не все тело едва не подскакивает на ней…и это еще в теле, привычном к всяким лишениям, а что было бы в своем собственном? Ситуация требует решения, однозначно нестандартного для дворцовой девчонки, никак не согревающиеся ладони тянутся к, пожалуй, единственному не мерзнущему месту на теле – к промежности. Зачем нужна щель там, не знало ни ее четырнадцатилетнее «я», ни свежеприобретенное восемнадцатилетнее тело знаний не добавило. Разве что только в том плане, что у него она тоже есть, и побольше. Рассмотреть получше успела, когда сидела на выгребной яме.       - Не суй, куда не ведаешь. Как бы хуже не вышло, - неуверенно пробовала она себя предостеречь, но тело упорно стонало о том, что хуже вряд ли есть, куда. Ладони свои, щель своя (да ну???), не должно выйти плохо, а помочь может.       И помогло! Поначалу то ожидаемо и там обожгло холодом, но достаточно быстро тепла оказалось достаточно, чтобы взять верх. Мало того, откуда ни возьмись, начала не стремительно, но неотвратимо накатывать нисколько не уместная в столь плачевном положении умиротворенность. И скоро накатила так, что произошло то, о чем она и мечтать не смела: провалилась в здоровый глубокий сон до самого до позднего зимнего рассвета раньше, чем возвратилась Агафья.