Бескрайнее море

В кузнице пахнет потом, дымом и древесным углем, искры гаснут под подошвами обуви. Она ждет немного в стороне, положив руку на деревянный столб, отполированный сотнями ладоней. — Я чувствую, как ты смотришь на меня, эльф, — хмуро бросает Халбранд, не оглядываясь. Она наблюдает за ним. Наблюдает за тем, как на его шею спадают влажные и вьющиеся от пота волосы, за тусклыми отблесками дневного света на его кожаных нарукавниках, за размеренными, отработанными шагами от наковальни к огню, к воде и обратно. Она наблюдает за тем, сколько внимания он уделяет своей работе и сколько усилий прилагает, чтобы игнорировать ее присутствие. — Пойдем со мной, — говорит она. — Галадриэль, — он вытягивает второй слог, Га-ЛАД-ри-эль, скрывая в нем вздох. У него не получается правильно произносить ее имя, даже когда он не злится на нее. Звук д слишком твердый, а р слишком короткий, и эль тоже звучит не совсем правильно. Произношение должно быть более легким, словно каждый звук танцует на языке. Возможно, она научит его. — Я не уйду, пока ты меня не выслушаешь, — настаивает она. — Я уже много раз тебя выслушивал, — он сопровождает свои слова шагами в сторону углей и обратно к наковальне, а затем снова ударяет молотом раз, два, три, будто хочет вколотить свою злость в металл. — Но, похоже, недостаточно, — отвечает она. Он оставляет на наковальне клинок, над которым работал, и разминает пальцы один за другим. Она видит, как напряжены мышцы его челюсти. — Вот что я тебе скажу, эльф. Ты можешь прийти сюда еще раз, и я снова выслушаю тебя — все, что ты захочешь мне сказать. Я послушаю внимательно. Ты скажешь все, что пожелаешь, и я прислушаюсь к этому. Но — послезавтра. Завтра у меня будет день, чтобы убедить тебя. — Убедить меня в чем? — Оставить меня в покое, — он снова возвращается к работе. — Позволить мне остаться здесь. Один день, Галадриэль. Ты столько всего требуешь от меня, так что можешь дать мне один-единственный день, чтобы я изложил свои собственные доводы. — Но ты уже… — Соглашайся или уходи. Она соглашается.

***

Он приходит в ее комнаты во дворце рано утром, как только всходит солнце. Она рассеянно задумывается о том, как он пробрался мимо стражников. Он одет в простую тунику и штаны, а не в одежду кузнеца. — Неплохо, — говорит он, проходя мимо нее в комнату и поворачиваясь, чтобы осмотреться: резной камень и металл филигранной работы, огромные окна, высеченное изображение Оссе, поднимающего Нуменор из моря. — Я не ждала тебя так рано. Я даже не одета. Он рассматривает ее сверху донизу, медленно и сосредоточенно. — А это тогда что такое? Это — платье, которое она надела в спешке, как только служанки сообщили о его появлении. У нее не было возможности обернуть лиф или завязать шнуровку на рукавах, и платье свободно висит на ней, бесформенное. Она бросает на Халбранда взгляд и берет со столика длинную полоску шелка. — Ты должен был сказать мне, что собирался прийти так рано, — говорит она, держа один конец ткани на талии, и начинает оборачивать ее вокруг, слой за слоем. Он даже не делает вид, что не смотрит. — Я подумал, что нет смысла ждать. У меня много планов на сегодня. Я покажу тебе Нуменор, и ты поймешь, почему здесь стоит остаться. — Я видела Нуменор. Тысячи враждебных лиц, шепот «эльф» и вся их история, отвергнутая и забытая. — Ты видела не то, что я тебе покажу. Вряд ли он успел много увидеть за такое короткое время, учитывая то, что он провел несколько дней в тюремной камере, а затем долгие часы работал в кузнице. — Тогда помоги мне с этим, — она протягивает руку, тесемки на рукаве свисают вниз. Они должны быть собраны выше локтя, и поэтому ей требуется помощь, чтобы завязать их, глупое излишество наряда. Она собирается дать ему указания, как это сделать, но он, судя по всему, уже знает и точно регулирует шнуровку, завязывая надежный узел достаточно свободно, чтобы он не стеснял движений. — Похоже, ты делал это раньше, — поддразнивает она его, когда он переходит к ее левой руке, его ладони легко касаются ее локтя. — Кажется, ты знаешь, какая помощь требуется. — Не могу же я проводить все свое время в кузнице, — отвечает он. Она не ревнует. Было бы смешно ревновать. И все же что-то в ней в этот момент будто бы считает иначе.

***

Он берет ее на прогулку по длинному извилистому маршруту мимо доков, где над камнями кружат морские птицы в ожидании возвращения первых рыбацких лодок. Они идут сквозь толпы рабочих, рано начинающих свой день, затем к прилавку с едой, где они оказываются одними из первых утренних покупателей. — Куда мы направляемся? — пирожное в ее руке горячее, и она ест его маленькими кусочками, пока они идут, пар поднимается от начинки крошечными волнами в рассветном воздухе. — Я думала, ты собирался поговорить со мной. — Я собирался убедить тебя оставить меня в покое. Они взбираются вверх по паутине лестниц вдоль одного из крутых утесов над заливом, мимо зданий, мостов, акведуков и домов, стоящих вплотную друг к другу, с крышами, наклоненными вниз, чтобы направлять дождевую воду в бочки. С ним нетрудно идти в ногу, и она впечатлена тем, что этот человек может поддерживать приемлемый темп. (Она будет вспоминать об этом как об одном из многих моментов, которые она упустила, хотя должна была заметить. Но тогда она над этим не задумывалась. Она счастлива, пока бродит с ним по городу. Она счастлива.) В конце концов они достигают широкой террасы, пустой в этот ранний час, и кажется, что весь Арменелос раскинулся под ними. Вид открывается завораживающий, и она говорит ему об этом. — Это чудо, — отвечает он, — я мог бы остаться здесь на двадцать лет и не устал бы смотреть на все это. — Он ухмыляется ей. — Но есть эльф, который не позволяет мне. — Твой долг заключается в другом, как и мой. — Мой долг, — он смотрит на город под ними, и она замечает его царственную осанку, достойную короля. Она практически видит его в мантии и короне или в боевых доспехах во главе армии. Он должен верить в это, а она обязана помочь ему поверить. — Может быть, мой долг — остаться здесь, — говорит он. — Твой народ… — Галадриэль, — он кладет руку ей на плечо и разворачивает ее, вынуждая снова посмотреть на город внизу. — Спроси меня завтра. Не говори об этом сегодня. Теперь моя очередь убеждать тебя. Посмотри, посмотри на это. Она опирается на каменный парапет и смотрит на широкую бухту внизу, на множество кораблей, белый камень, огромные статуи и величественные террасы дворца. Да, город великолепен, но в то же время кажется хрупким, словно он построен на зыбучем песке. Среди белых сверкающих башен и мостов она видит линию королей до самого Элроса, и вспоминает не его королевское величие, а дрожащего ребенка, цепляющегося за своего брата на разоренном войной пляже. — Я не понимаю, что я должна увидеть. — С тобой крайне тяжело договориться, ты об этом знаешь? Она вновь смотрит на город и пытается сопоставить увиденное с тем, что она знает о Южных землях. Там живут фермеры, насколько ей известно. Маленькие деревни, грубые деревянные дома. — Возможно, ты считаешь, что твоя жизнь здесь будет лучше, чем если ты вернешься. Он смеется. — А что, если я действительно так думаю? Разве это так плохо? Но его слова звучат легкомысленно, и она ему не верит. Есть что-то еще. Нечто большее. — Я знаю, что со временем устаешь бороться, — говорит она ему, — чувствуешь, что ничего не можешь сделать и никто тебе не поверит. Его дыхание, кажется, сбивается, и он плотно сжимает губы. Она думает, что обнаружила что-то, какую-то истину, и понимает, что не зря призналась этому почти незнакомцу в том, о чем едва могла заставить себя поговорить со своими друзьями. Они вместе идут обратно к дворцу. Город сейчас более оживленный, он словно стряхивает с себя сон и наполняется толпами, болтовней и шумом. Кастрюли позвякивают на кострах под открытым небом, полотняные навесы хлопают, когда их натягивают на торговые палатки. Халбранд то и дело останавливает ее и указывает на разные мелочи: пузырьки на поверхности содержимого миски, ленточки для продажи, разложенные веером в форме идеального полукруга, сидящие на деревянных ведрах ручные голуби. Когда он хочет, чтобы она увидела группу учеников, ловко пробирающихся через толпу по двое в одинаковых зеленых туниках, она не смотрит в ту сторону, куда он указывает, и тогда он кладет руку ей на голову и разворачивает так, как ему хочется. Его прохладные пальцы скользят по ее волосам и прижимаются к ее лбу легко, но твердо. — Халбранд, — говорит она, хватая его за запястье и отталкивая его руку. — Тогда будь внимательнее, — он ухмыляется, довольный тем, что вызвал у нее такую реакцию. — Я пытаюсь определить, что ты делаешь. — Что я делаю? — Я хочу увидеть замысел во всем этом, — она изящно отступает в сторону, когда три покрытых пылью возчика катят мимо них тачку, деревянное колесо стучит по камням у их ног. — Какой вывод я должна, по твоему мнению, сделать из увиденного? — Эльфы никогда не расслабляются. Я не загадываю тебе загадку, Галадриэль. Я только прошу, чтобы на один день — на один день — ты перестала бороться с орками в своей голове и жила там, где ты сейчас находишься. — Я вряд ли… — Один день, — повторяет он. — Не думай об этом сегодня и позволь себе прочувствовать это место. Завтра в это же время можешь снова донимать меня, если я не уговорю тебя до тех пор. Сегодня мы можем отложить наше прошлое в сторону. Ну же, эльф, чего ты боишься? Она вполне уверена, что ему не под силу сбить ее с выбранного курса, поэтому ничего не боится. (Наше прошлое. Она должна была заметить.)

***

Он покупает фрукты и вино с рыночных лотков, быстро договаривается с кем-то и получает серебряный поднос, обещая вернуть его позже, и она почти впечатлена его обаянием. Еще он каким-то образом позаимствовал лошадей, и они вместе выезжают из города солнечным днем по длинной прямой дороге. Невдалеке резко и отчетливо вздымается в небеса великая гора Менельтарма, клочок облака зацепился за ее вершину. Орлы взлетают с горы, их темные силуэты парят у ее верхних склонов. Она указывает ему на них, и они вдвоем ненадолго останавливаются и наблюдают. — Орлы не безобидны там, откуда я родом, — говорит он. — Они уносят ягнят. Я слышал, что они могут нападать на детей. — Здесь обитают орлы Манвэ, — отвечает она, — они стоят на страже всей этой земли. — Она не обижается на его слова, ведь он не может много знать о великих вестниках Валар. Но она рада, что он вообще говорит о своем доме и признает, что его земли нуждаются в защите. Ее переполняет желание увидеть, как он будет познавать чудеса этого мира. Он ведет ее к морю, к полосе бледного песка, которая изгибается в защищенной бухте вдали от города. Она идет босиком по кромке воды, песок теплый под ее ногами. Волны разбиваются завитками пены на ее пути. — Народ моей матери жил у моря, — рассказывает она ему. — Я помню, как в детстве так же прогуливалась у самой воды. Мы уговаривали волны не забрызгивать наши ноги, и они всегда слушались. Он смеется, и в его смехе чувствуется что-то похожее на доброту. Они устраиваются на каменной террасе, чтобы полакомиться принесенными фруктами. Вымощенная круглая площадка защищена от морских волн стеной, сложенной из серых камней. Она сидит на самой стене, не желая укрываться от ветра. Он подшучивает над этим, но присоединяется к ней и берет с собой наверх фрукты, нож и вино. Он начинает разрезать каждый фрукт на кусочки, дольки и ломтики, держа плоды в одной руке, а серебряный нож — в другой. — Осторожнее, — говорит она, глядя на лезвие рядом с его ладонью, и он насмешливо фыркает. Он разрезает кожуру граната и делит его на части, освобождает семена и очищает их от белых прослоек, пока они не ложатся на серебряный поднос горками красных драгоценностей. Апельсин он разрезает на четвертинки вместе с кожурой, лезвие почти касается его кожи, затем другой фрукт, который она не узнает, желтый с алым отливом, его он режет с меньшим успехом, ведь он слишком мягкий, и нижняя часть плода разваливается на кусочки в его руке. Он сжимает в руке кожуру и остаток мякоти, весело или раздраженно, она не может сказать, сок стекает по его запястью и капает на камень под ними. Они по очереди пробуют понемногу каждого фрукта, сладкий и горький вкусы соединяются, когда сок смешивается на подносе, и пьют пряное вино из тяжелых кубков с золотой оправой. Море — нескончаемый бессловесный шепот позади них, бриз играет в ее волосах. Она думает о танцах, о парусах давным-давно, она думает о закате, превратившемся в искрящееся золото на волнах. Он улыбается, когда ягоды пачкают ее руку, а потом еще раз, когда она отказывается от одного фрукта, маленькой дыни с белой мякотью, и объясняет ему, что хотела попробовать ее раньше и ей не понравился аромат. — Ты не пробовала, — говорит он, — ты не знаешь, давай, попробуй, ну давай, — он подносит кусочек к ее рту, и она ощущает его на своих губах, и он все-таки прав, вкус терпкий и незнакомый, но приятнее, чем она ожидала. Она позволяет ему продолжать кормить ее таким образом, говоря себе, что вино и морской воздух ударили ей в голову, ягоды и апельсины, мякоть алая, лиловая и кремовая. Его пальцы поглаживают ее кожу, когда он стирает сок с ее подбородка. — Кажется, ты пытаешься соблазнить меня, — говорит она. — Эльфы так соблазняют своих возлюбленных? — он не выглядит удивленным или смущенным тем, что она раскрыла его намерения, его рука не отрывается от ее лица. — Я бы это делал не так. Она позволяет себе смотреть на него, действительно смотреть на него. Легкий рыжеватый оттенок в его щетине, почти зажившая рана на губе, оставшаяся после драки, в которую он ввязался в первые дни их пребывания на острове. Она не отвечает ему. — Хочешь узнать, как я тебя соблазню? Когда он опускается перед ней на колени, ей кажется необычным не само действие, а этот образ — короля, который тем не менее склоняется перед ней. Она крепко хватается за замковые камни наверху стены, а он поднимает ее платье до талии, пока оно не ложится сине-зелеными складками, и ей кажется, что она держит море на своих коленях. Его руки обхватывают ее обнаженные бедра и притягивают ее вперед, снимают белье и сметают ткань платья за ее спину, и он прячет голову между ее ног. Это не похоже на то, что она себе представляла, только потому, что она вообще этого не представляла. Сейчас она оказывается за гранью воображения. Она позволяет всему быть неожиданным и новым, позволяет его искусному языку расплетать и обезоруживать ее, пока он настойчиво и уверенно терзает ее, кружит и посасывает. Его пальцы движутся, раскрывая ее, и он поднимает голову, чтобы без слов взглянуть на нее. Она поспешно кивает, а он смеется, и его рот снова прижимается к ней. Его губы плавно скользят, сжимают, почти жалят ее самые чувствительные места, что-то слишком похожее на голод внутри него толкает его вперед, и это почти боль, но не боль, а затем его язык возвращается к делу, которое начал, и под касаниями его языка и пальцев она теряет контроль. — Халбранд, — умоляет она, — пожалуйста, пожалуйста. — Одна ее рука в его волосах, ее голова запрокинута к небу. Он снова смеется. — Все, что захочешь, эльф, — шепчет он, не отрывая от нее рта. Его слова разливаются по ее венам. Война так долго вынуждала ее оставаться напряженной, собранной и жесткой, как натянутая тетива. Она настолько привыкла к тому, что ее тело во всем подчиняется ее воле, что удивляется, когда ощущения опережают ее мысли. Сначала она даже не осознает, что ее крик принадлежит ей, а потом словно уносится вместе с этим звуком в небо, в мир света, кружащихся морских птиц и тепла. — Вот, — говорит он ей, как только она затихает, усаживает ее к себе на колени, мягкую и податливую, как волны ее платья. — Останься со мной. Останься со мной на этом острове, Галадриэль, и я буду делать это для тебя каждый день. Сначала она думает, что он шутит, но это не так. Он гладит ее волосы и прижимается своим лбом к ее. — Останься, — снова говорит он. — Ты же знаешь, что я не могу остаться здесь. — Я ничего такого не знаю. С тех пор, как я тебя встретил, ты делала все, что тебе хотелось. — Мой долг… — Перестань. — Народ Средиземья… — Будет жить или умрет без нас — возможно, независимо от наших решений. Ты сказала мне, что сражалась столетиями. Не думай об этом сейчас. Отложи свой меч. Мы не можем исцелить печали Средиземья — ни ты, ни я. Именно это она должна была заметить — скажет она себе позже. Хотя бы это, если не что-то еще. Но в тот момент она этого не понимает; она слышит в своем сознании только голос Элронда — опусти свой меч. — Я не могу, — отвечает она. — Ты могла бы. — Я не могу, — и еще она не может допустить, чтобы все закончилось, не так, как это закончится, если он продолжит ее уговаривать. Она обхватывает рукой его бедро, становится на колени, оказываясь на нем сверху, и шепчет в его шею «пойдем со мной». Когда он сбрасывает тунику, его вид почти удивляет ее, как будто на одно мгновение она ожидала увидеть — что? — возможно, что-то другое, — но ведь это всего лишь смертное тело, плавные волны мускулов, усыпанные бледнеющими синяками. — Галадриэль, — его голос срывающийся и хриплый, когда он терзает ее поцелуями, увлекает их обоих вниз и борется с собственной одеждой. — Галадриэль. — Его рука скользит между ее ног, и у него вырывается лишь сдавленный вздох, когда он снова находит гладкость ее возбуждения. Их близость быстрая, страстная и приятная. Она вся словно поет под ним, его руки и рот рассыпают огонь по ее коже, и он врезается в нее с рычащей, отчаянной яростью, которую она не пытается успокоить. Она помнит, что когда-то очень давно находила радость и в неторопливом, нежном цветении удовольствия, которое заботливо лелеялось и взращивалось, и задается вопросом, могла бы она испытать такое в этом месте, которое не является домом, с этим мужчиной, который не принадлежит ей. Но все это не кажется возможным здесь, с ним. Жизни смертных настолько краткие и хрупкие, думает она, когда ее бедра обвивают его талию, словно именно так они и должны дополнять друг друга. С ним все так. Стремительно и нетерпеливо. В ее воображении он представляется ей ярко пылающим пламенем, сущностью, которая пожирает себя изнутри. Потом она лежит, свернувшись рядом с ним, разомлевшая и расслабленная, какой она очень давно себя не чувствовала. — Скажи мне, почему ты не перестанешь сражаться, — говорит он. — Скажи мне, почему сражения лучше, чем это. Она берет его ладонь обеими руками и поворачивает, словно хочет изучить ее и благодаря этому каким-то образом понять его. Он король, его рука должна держать меч, ему придется признать это. И она дождется, что он это сделает — завтра, потому что она даст ему день, о котором он просил, и он не сможет упрекнуть ее в том, что она хоть что-то от него утаила. — Однажды я перестала сражаться, — говорит она, — я отложила свой меч и доспехи. И она рассказывает ему о Белерианде, о том, как она и ее родные преследовали Моргота, как война затихла и Моргот затаился глубоко в своей крепости. И как ее братья и кузены нашли для себя земли и правили ими, а она осталась в Дориате, безопасном, защищенном, прекрасном и зачарованном Дориате, и никакое зло не могло проникнуть в те леса. Как король Элу Тингол отказался помочь нолдор в их войне и как она вышла замуж за принца синдар, который никогда не знал жизни за пределами Дориата, никогда не знал войны, никогда не знал ее саму как воина. И она отложила свой меч. А потом она рассказывает, как все в итоге все равно рассыпалось в прах, сначала медленно, как осыпаются камешки, предвещающие обвал, пока однажды все не разрушилось в одно мгновение. Погиб Финрод, и Тингол был убит в своем царстве, а Келеборн пришел слишком поздно и нашел его тело, и день за днем вообще не мог говорить, а затем решил сам отправиться на войну. Она думала, что это мимолетная прихоть — темная, но скоротечная буря, вызванная чувством вины. Она не пошла с ним. К тому времени она не верила, что Моргота вообще можно победить, она оставила войну другим, и лишь медленно, постепенно в ней поднималось то, что началось с печали из-за судьбы Финрода. Она подшучивала над Келеборном из-за того, что его доспехи ему не подходят, и поправила их, а затем смотрела, как он уходит, и ждала его возвращения. И ждала, и продолжала ждать. Даже сейчас часть ее все еще ждет; иногда она видит мелькнувшие серебристые волосы или плащ, собранный на плече, как у него, и на мгновение думает, что это он, прежде чем вспоминает. — Так что ты понимаешь, — говорит она, — почему я никогда больше не допущу такой ошибки. Халбранд вздыхает. — Помни, что я пытался, Галадриэль, — отвечает он. — Пожалуйста, всегда помни, что я пытался.