Белые Росы Мёртвой Земли

Ночь на 31 мая 2389-го года Лагерь 363-го мотострелкового полка Рубид, Хларау Дмитрий Петрович начал засыпать лишь в пол-одиннадцатого вечера, когда артиллеристы и танкисты отошли для ТО. Первые озабочены — стволы у них не выдерживают. «Роза» рассчитана на 150 выстрелов в сутки, а только за 30-е две машины извели 470 снарядов. Так что завтра будут менять ствол на одной из машин. Больше ЗИПа просто нет. На второй решили обтянуть ствол композитной «шкурой». Если разорвёт — так внутри неё. «Тиха рубидовская ночь. Не спят лишь звери да драгуны. Но плохи их дела, друзья, не усидеть им в обороне. Хо-хо, этак можно и стихи начать сочинять. Нет, надо всё-таки спать. Это от старости уже, от сентиментальности. Пора на покой, пора. Даже в училище не останусь. Довольно. Дачка, удочка, грушки, грибочки». Полковник включил плеер. Под тихий перебор струн зазвучала его любимая «Минутка», песня времён Амурской Войны. Папин был сентиментален. Прости, дорогая, осталась минутка. Уложены вещи, такси у дверей. Нам надо прощаться, прощаться, прощаться… Секунды летят всё быстрей. Наш воинский «литер» отправится в полночь. Ревут на погрузке краны. Тяжёлые танки встают на платформы, Задравши, как хобот, стволы. Гремит сапогами идущая рота, Блестят над рядами штыки. А мне чуть тоскливо от этой погрузки, И средство одно от тоски. Завыл тепловоз бесконечно и жутко. Со станции тихо пошёл эшелон. «Во взводах — проверить!» — проходит команда. Качнуло на стрелке вагон. Пошла разгоняться махина железа. За окнами — ряд фонарей. «Ну что, господа офицеры, мы едем!» Пошло оно к чёрту, напиться б скорей. Не первый я раз на проклятой Амурке. Воюю уже третий год. И снова пропахла вином гимнастёрка, На мне уже рота — не взвод. Шумите и радуйтесь, глупые дети, Что нынче с училищ пришли. Вот сколько таких пацанов развесёлых В тайге только смерть и нашли? Сгорели вы в танках, убиты на «речке», Иль умерли в госпиталях. Вы все для меня только бледные тени, В кровавых и гнойных бинтах. Давно перестал вспоминать эти лица — Иначе не выжить в аду. Налейте стакан, мне охота напиться. Второй — и пойду, покурю. Уйду в тёмный тамбур, зажгу сигарету. Над поездом светит луна. Машины пред нами, как мрачные тени, И лес, как казармы стена. Кричит тепловоз бесконечно и жутко. Над нами клоками проносится дым. Пусть даже вернусь я с проклятой «амурки», Но больше не быть мне уже молодым. Навстречу проносится скорый с крестами Вот это — работа войны. Там те же ребята, что жаждали славы, Теперь им протезы нужны. «Регерка» тяжёлая, долгая, сука. И сладит ли с нею регврач? Взгляните, кто хочет, на правую руку. Уже не отбить мне ей мяч. Да, внешне она натуральна, и с кожей, И тёплая даже чуть-чуть. Но кто мне забыть о родной-то поможет, Что где-то Амуром плывёт? Кричит тепловоз бесконечно и жутко, Наш поезд несётся на юго-восток. Чего ты дождёшься, моя дорогая, Меня или серый казённый листок? Кричит тепловоз бесконечно-тоскливо, Всё к чёрту, пойду и напьюсь допьяна! Грохочут колёса, качает вагоны И с неба нам светит луна. Папин начал задрёмывать под тягучий мотив. — Господин полковник! Господин полковник! — Что такое?! Зачем вы меня будите, Перчин? Что за вольности?! — Виноват, господин полковник! Противник прорывается через высоты! Кольцов самовольно оставил расположение и поднимается на хребет, — отчеканил дежурный штабс-капитан. — Ну и пусть поднимается! — огрызнулся Папин. — Как воротится — передайте ему строгий выговор. Вот неймётся болвану. Поддержки не оказывать! — Танкисты доложили, что ворота обрушились. Но никакого противодействия не отмечено. Форт оставлен противником. Видно брошенную технику. — О! — выставил палец вверх Папин. — Утром пошлите туда роту для зачистки. Хотя, — он зевнул. — Никого там уже конечно нет. Смылись. Очко сжалось. Хе-хе. Их машинки нам пригодятся. За это им большое такое спасибо. Идите и потрудитесь больше меня не беспокоить по этаким пустякам. — Слушаюсь, господин полковник! Высота 11-101 Кольцов лез в гору. Сердце радостно бухало — сейчас он поставит точку в старой истории. Вынесет погранцов и возьмёт пленных. Привезти бы их офицеров в клетке! Это триумф, это возврат в «ССД», это настоящая победа, а не мародёрка в брошенном лагере, как бы он ни назывался. С обеих сторон топали сапогами солдаты поручика Устинова, ещё одного уцелевшего офицера 1012-го полка. Чуть ниже медленно ползли БМП. Им приходилось трудно — гусеницы забились липкой глиной вперемешку с маслянистым соком кустов, машины буксовали. Из выхлопных труб тянулись шлейфы густого серого дыма. За «сковородками» чавкала по грязи рота Огушко. Самая слабая и тупая. Снабженец не рвался в герои, не выказал большого энтузиазма от смены тактики, но деваться было некуда. Больше офицеров у Кольцова не осталось. Из лесу сверху в несколько цепочек спускались придерживающие товарищей люди черсовской роты: — Санитар, санитар! Санитары остановились, сошли с дороги, полезли в сумки. Сверху спускали окровавленные тела, укладывали на траву. Замелькали пластыри, шприцы, ножи, которыми резали лямки бронежилетов. С откоса спрыгнул Черс — без шлема, без одного ножного щитка. Голова обмотана разорванной окровавленной рубахой. На шее болтается сто первый «тозик», явно подобранный с убитого. Офицерам таких не дают. — Олег, они прорвались, — тяжело дыша прохрипел майор и харкнул кровью. — Уходят под полочку. Мы им дали просраться в разлуку, но они прошиблись за высоту сто восемь. — Тебе они тоже дали просраться, как я погляжу, — скривился Кольцов. — Олеж, они не попались на «сторожок». — Майор снова сплюнул. — Умные, гады! Сразу сбили пушку и рванули вперёд, сотни две свалились нам на башку. Кольцов присвистнул: умные, чёрт их возьми. — Сколько у тебя народу целого? — Сорок с хвостиком. Набили мы не меньше сотни. Весь берег завален. И дальний, и наш. Но они уходят, Олеж. А мои дурни трясутся. Этот блядский «одолин» вызывает зависимость. Твои сейчас тоже шататься начнут. — Ладно, уходи вниз. Выноси три-сотых, пополняй боезапас и жди нас. — Живее! Бегом марш! — заорал полковник. Следовало спешить, пока ломка не настигла последние роты.

***

31 мая, около 2-х часов ночи Рубид, Хларау Безымянный горный хребет на северо-западе Сорокаречья Прорыв обошёлся недёшево. Группировка на скальной полке забросала 538-й и 535-й гранатами на отходе. Достать этих чертей было почти невозможно, спасение было лишь в скорости. Арьергард тащился по узкой лощине меж каменных осыпей. Влад механически переставлял ноги. Рядом с ним шли Флинт, Циря и Рок. Максим Оршан остался там, в развороченной кровавой земле. Где-то неподалёку от сына упал отец. Вместе пришли — вместе ушли. Литвинцев и Норин с Дискером тащили впереди «саван». Здоровенный механик перекинул длинную лямку изголовья через плечо и шёл, наклонив голову, как бык. В «саване» вытянулся Ион. Влад видел его бледное лицо в обрамлении чёрного капюшона, прикрытые веки. Осколки в грудь и в живот, острая кровопотеря. Серёга хромал, Ольшин нервно трясся, то и дело оглядываясь назад, на Флинта. Они несли паурайф. Перед саваном с Ионом меж двумя драгунами шагал Камов. Лейтенант совсем расклеился, драгуны были готовы поддержать его, если офицер начнёт терять сознание. Выше по лощине, почти у «зубов» заметна цепочка драгун 535-го эскадрона. У них тоже полно раненых. Кого ведут в обнимку товарищи, кого несут на простых брезентовых носилках или в таких же «саванах». Батальона больше не было. Из шестисот с лишним прорвалось около трёх сотен. Лашевский, старый рыцарь, жестокий и мудрый одновременно, принял на себя удар поднявшихся снизу руссов и бросился, окровавленный, в воду, когда его пытались взять живьём. Воронка в середине озера чавкнула и Ярослава не стало. Остатками 535-го командовал унтер-офицер Дормидонтов, Дора. — Урчит чегой-то, — дрожащим голосом произнёс Ольшин. — Брюхо твоё ненасытно-конфетное урчит, — бросил Флинт. — Шагай ширей, долапатишь живей! Влад остановился, прислушался: да, гауссман прав. Урчит. И это не живот, а моторы руситских БМП. Он-то надеялся, что машины опрокинутся на южном берегу озера или застрянут в лощине. И там, и там — узковато. Но, падлы, прорвались. Они их не догнали, наверное, лишь потому, что пошла каменная осыпь, им неудобно ехать под углом, мелкие камушки не дают разогнаться. Как по песку на автомобиле — медленно, на низких оборотах. Дашь газу — буксанёшь. А пехота руссов вперёд не рвётся, не хочет опять под кинжальный огонь в дефиле без укрытий. То, что и противнику укрыться негде, утешает слабо. Владислав понятия не имел, что великорусский солдат, накачанный наркотиком, с блокированным мозгом, не может чего-то хотеть помимо базовых инстинктов. Другое дело, что ломка у них уже началась, чипы работали с перебоями, и Кольцову пришлось импровизировать, чтобы заставить солдат идти вперёд. Основу отряда составляли те самые «семёновцы». Он давно перестал давать им треклятый «преодолин». И эти люди шли вперёд осознанно, подогретые перспективой стать «спецами», выйти на новый соцуровень. Их было двадцать семь. Ещё около сотни шли просто потому, что чипы ещё не отпустили их мозг, и они шагали вслед за машинами, как и было велено. «Сириусы» тяжело пробирались по стенкам ущелья. Ширины им не хватало, одна шла с дифферентом влево, вторая — вправо. Отряд преодолел небольшой подъём, прошёл между двумя высокими скалами и начался спуск. Метров через сто ущелье раздваивалось, а сразу за правым «зубом» склон пробит пещеркой. В глубине капала вода. Над пещерой чудом держалась тонкая маруська. Влад остановился и обернулся, чуть не доходя «зубов». Урчание приближалось. Отряд шёл слишком медленно, чтобы оторваться от преследования. Да что их так заело? Форт достался руссам, плацдарм тоже. Они ведь ни сном, ни духом, что остались последними частями руситов на Альмараке вообще и в Рубиде в частности. К чему преследовать, когда можно зарыться в оборону, ждать подкреплений и не париться. У драгун не в ходу уничтожать противника. Рассеять было вполне достаточно. Если только гнать, не давая сгруппироваться, но не так уж много сил у руссов, чтобы увлекаться погоней. — Упорные, — пробормотал обер-ротмистр, облизывая губу. Изгиб ущелья светился розовым — шли горячие машины. Их температуру и уловил даркер. Уже был слышен скрежет гусениц по гравию, рык движков накатывался волнами, бил от скал, под ногами прошелестели осыпавшиеся с откосов камушки. Рокотов потянул Влада за плечо: — Пошли! Между этими останцами им не пролезть. — Сейчас, Серый. — Пошли, скорей. Передовая БМП вывернулась из-за поворота, пылая алым. Злым синим глазом горела единственная фара над люком водмеха. Башня чуть шевельнулась, ствол начал опускаться. Стахов поспешно вырубил даркер — как бы в глаза не светанули ксеноном. Ноги будто приросли к месту — его смерть ползла на него. Угловатая, приплюснутая, злая. Показался из-за уступа перекошенный нос второй БМП. Владом овладело усталое безразличие. Ему осточертело убегать. Перед зубами площадка чуть расширяется, машина тут отлично встанет и начнёт расстреливать усталый, отягощённый ранеными, отряд в спины. Ворон сжал зубы, решительно перебросил ГК на руку и опустился на колено за крупный валун. — Влад, не сходи с ума! — завопил Серж, изо всех сил дёргая сошедшего с ума друга за куртку. Гаусс выбросил очередь «сердечных» игл, выбивших россыпь искр из БМП. Русская броня с рациональным углом наклона отразила удар. — Ольшин, Флинт, готовьте пушку! — бросил Влад, чуть повернув голову. — Серёга, помоги им! — Рокотов бросился к стрелкам, спускающим тяжёлое оружие наземь. Они оперли его прямо о землю, Флинт стоял на колене за бугорком, оба Сергея нырнули за левый «зуб». Подошёл Камов. Его трясло, но лейтенант держался. БМП — метрах в трёхстах. — Юра, — Стахов тяжело дышал. — Уводи людей, быстро. Мы подстрелим эту уродину и догоним вас. — Владислав Георгич, — прошептал Камов. — Не надо, они не просунутся. Пойдёмте! — Юра, — процедил сквозь зубы Влад и лязгнул рычажком, досылая в подствольник заряд, — Уводи батальон. Это приказ! Возле второй машины показались человеческие фигуры. Влад растянулся на склоне, выпустил очередь веером по ним. Руситы залегли, вокруг вздыбились свистящие фонтанчики ответки. Камов поспешил за скалу. Владислав выстрелил гранатой. Она погасила фару, но БМП лишь рыскнула — заряд был слишком слаб для знаменитой «сестрорецкой» брони. — Влад, Влад! Давай к нам! — орал Рокотов. Он перехватил свой короткий автоматик, прижался к «зубу» и тоже дал очередь, не давая пехоте подняться. БМП тормознула, башня поворачивалась. Стахов развернулся и пополз через бугор, мимо белого коробчатого ствола. — Огонь по готовности, Флинт. Экс-корсар улыбался. Нехорошо так. Палец потянул спуск. Они с башнером БМП выстрелили одновременно. Два взрыва слились в один. Влад уже почти переместился за правый «зуб», когда ослепительно белая вспышка и вбивающий в землю грохот выбили его из мира в калейдоскоп переливающихся пятен.

***

Рыжие всполохи мечутся по склонам, по облакам. Выхватывают из темноты тёмные фигуры, мириады огоньков на склонах. Это белая роса? Или просто слюда? Или звёзды сошли с небес осветить путь? В ушах гулкая пустота. Звенящая, чёрная. Тело опять прибито гвоздями к земле. Автомат больно врезался в живот. Спина как чужая. Стахов повернул голову набок. Под щекой — острый камень. В нос лезет пыль и щекочущая травинка. Перед лицом — рубчатая подошва берца. Человек стоит на коленях, второй — тоже, но с другой стороны от лежащего на земле, бьющегося и отчаянно матерящегося тела. Щёлкнул инъектор. Ногу раненого охватил серый плотный чехол. — Забирай кореша и уходи, — прохрипел Рокотов. — А как же вы, вашблагородь? И Владислав Георгич? Ага. Это Ольшин-Циря. А ранен Санёк-Флинт. Кажется, раздроблены кости. — Я заберу его и догоню вас. Давай, парень, живо. Вдвоём они подняли тоненько плачущего Флинта, Ольшин закинул его руку себе на шею. — Держись, Сань. Держись, — Серёжа обнял напарника, оба автомата висят на плече Цири. Неуклюже и тяжело пара начинает спуск вниз.

***

Рыжие всполохи всё ярче. До Влада дошло — горит БМП. Она стояла посерёдке — второй не пролезть. Или пролезть, но не сразу. — Владик, лапка, ты как? Руки. Твои руки. Ощупывают тело. Их чувствуют пылающие болью рёбра, раскалывающаяся голова, горящая спина. Шлем-то где? Сорвало, раскололо? А, неважно. Холодный ветер остужает горячую от проникающей за виски боли голову. Спина отзывается рвущей судорогой, Рокотов отдёргивает ладонь и с ужасом смотрит на окровавленные пальцы. — Серж, — язык Влада еле ворочается, перед глазами всё плывёт. — Не чую ног, Серж. Сергей оглянулся на проём меж скалами, на разбитый паурайф, из которого стекала ржавая пахнущая розовым маслом струйка неведомо для чего бывшей там жидкости. Руситы приближаются, он просто шкурой чувствовал враждебную силу — они идут по склонам, пробираются повыше от полыхающей машины и снова спускаются. Они не торопятся, за «зубками» может оказаться много зубов. Откуда им знать, что тут остались лишь двое. Серёжка Рокотов и его любимый с перебитым позвоночником. Это конец. Плен, издевательства, мучительная смерть. Рок наклонился, схватил Влада за ворот и поволок туда, где чернела в тени расселина, не обращая внимания на слабые стоны. Ноги Стахова безвольно волочились по земле.

***

Он вытянулся на мокрых ледяных камнях. Сил уже не было. На краю сознания — голос Сержа: — Боже, боже, любимый. Что же ты наделал? Мне же теперь незачем жить. Он плачет? Похоже. На лицо падают и горячие редкие, и частые холодные капли. Темно, тело дубеет. Горячая ладонь проводит по щеке, сухие губы касаются его губ. — Владик, жизнь ты моя, — всхлип. — Как же так? Ну почему так? Почему? Шершавая ладонь оглаживает его лоб, шею. Влад уже не мог ответить, только чуял, как что-то утекает из него. Сил всё меньше и хочется спать, спать, спать. Сергей сидит возле умирающего друга. Возле смысла вообще жить дальше. Как же мало отмерила проклятая судьба им двоим! Как же мало! Ничего уже не сделать. Спины там практически нет. Хорошо, что Влад парализован и не ощущает ужасной боли. Штаны на нём почти сгорели, от ног остались воняющие горелым мясом кости и жилы. Гад пальнул разрывной термобарой. Осколки достались в основном стрелку, а тепловой удар — Владьке. Расщелина в тени скрыла их от глаз пробегающих руситов. Сергей слышал топот ног и лязг амуниции. Резкую команду: «За мной! В атаку! Всё, им не уйти! Лисы в клетке!» Лисы. Когда лиса попадает в капкан, она отгрызает лапу и уходит на трёх. Потом отрастит. Но ему уже нечего отгрызть. Или есть? Сергей гладит Влада по лицу. Кожа уже натянулась, косильщица рядом. Она вот-вот положит на жёлто-синий лоб холодную руку и навеки заберёт Владьку туда, откуда никто не вернулся. — Владик, если слышишь меня, моргни, — просит Рок. Веко опускается и поднимается. Губы шевельнулись, но они уже не в силах что-либо сказать. Рокотов снимает с шеи красный мешочек, достаёт из него маленькую шкатулочку. Щёлкает украшенная серебряной листвой крышка. На чёрном бархате лежит в углублении продолговатый кристалл. Серёжа негнущимися пальцами выдирает псиокрист и, держа кристалл за торцы, вывешивает его над лицом Влада. Он отворачивается и начинает медленно прокручивать прозрачный камень перед открытыми в небытие зелёными глазами. — Я люблю тебя, мне нет без тебя жизни. Смысла нет. Силы нет. Прости, — нараспев шепчет Рокотов, как учил сходящий с ума Рубен в камере объекта Набатово. — Прости меня, солнце. Это — единственный шанс. Я найду тебе красивое тело. И обязательно с зелёными глазами. Никто и никогда не отыщет нас. Не помешает нам любить друг друга вечно. Изуродованное тело вздрагивает и вытягивается на гранитном полу пещеры. Кристалл уже не прозрачен — в глубине его переливаются всполохи огня и зелёные искорки. Рокотов осторожно укладывает душу друга в чёрный бархат. Остаётся последнее: пока тело не остыло, Рок активирует наруч Стахова и прижимает сектор карты к такому же на своём наруче. Пара манипуляций и на карте Сергея оказываются средства для первых шагов на долгом пути к счастью. Тихим и светлым дням для них двоих. Ладонь осторожно притягивает веки несчастного Влада, последний раз поцелуй касается уже мёртвых холодеющих губ. Сергей бросает в пещере свой ГК, забирает стаховский, натягивает рюкзак, надевает шлем. Он осторожно вылезает из пещеры в кусты, проверяет обстановку — чисто, руситы прошли. В отдалении доносятся звуки ожесточённой перестрелки. «Ага, лисы не беззубы! Видно, подкрепление снизу подошло. Ну что, хорьки вонючие, отыскали лисоньку себе на погибель?» Он оглядывается на чёрную трещину в скале, вытаскивает флуоресцентный маркер и размашисто пишет прямо на сером камне: «Здесь лежит тело Стахова Влада (Ворона)». Склоны сверкают мириадами огоньков Белой Росы, когда Сергей, ужом проползая по ущелью до своротки, чтобы его не заметили с уцелевшей БМП, ныряет в распадок, идущий к шахте с червоточинами. У него есть способы связаться с хорошими друзьями и с необитаемого континента на Стрее! Он хамелеон. Он растворится в мире. В том мире, где никто и никогда не помешает их тихому счастью. На двоих.