Шалости

Она прекрасна как заря – так же золотиста и нежна. Адриан, конечно, выразился бы точнее, ярче, изысканней. Но Лукреций так не умеет – он просто смотрит на ту, что день назад стала его мачехой и не может сказать ни слова, потому что то были бы дурные слова. - Береника, это мой племянник. В глазах Кассия почти неприличная радость и гордость обладания этой чудесной девушкой, что в дочери ему годится. И то, как его рука по-хозяйски обнимает её, и то, как девушка доверчиво прижимается к дядиному плечу Лукрецию будто острый нож. Она похожа на цветок крокуса – прекрасная, медовая, нежная. И дядя, конечно, заслуживает всяческого счастья – но никак не того, о чём думает Лукреций. Поэтому он почтительно кивает и приветствует мачеху как полагается. Он закрывает глаза, считает каждый сорняк, что выдёргивает с грядок, но это мало помогает. Дядя счастлив как никогда в жизни – Береника и вправду его любит. Оба не могут наглядеться друг на друга. А ему лишь остаётся слушать, как скрипит их кровать ночами. И вспоминать, как однажды ему вздумалось в неурочный час прогуляться под окном спальни – и увидеть их тела, сплетённые в любовном объятии. Он закрывает глаза и видит, снова видит её медовые кудри, разметавшиеся по подушке, её тело под телом дяди. Береника всего на три года старше него. И на двадцать семь лет моложе дяди. Если бы она была его! Но ему досталась лишь служанка. А ему досталось лишь наблюдать за их счастьем, и так это было тошно, что однажды он ушёл, не прощаясь. - Беда, беда у нас… - сбивчиво шепчет отыскавший Лукреция дядя и закрывает лицо руками. – Ты же смыслишь что-то в травах, мать же оставляла тебе свои записи? К стыду своему Лукреций не смыслит в них почти ничего – ему просто нравится выращивать рассаду, копаться в земле, убирать урожай. Он выращивает не то, что пользительно целителям, а то, что всякий может с удовольствием съесть: репу и базилик, томаты и кабачки, клубнику и сливы. Но он хватает книгу матери и ищет, ищет хоть что-то, что могло бы спасти мечущуюся в жестокой лихорадке мачеху. Не может угаснуть такая золотистая медовая краса! Увы, он не лекарь. Тогда он покидает дядин дом навсегда, чтобы унять боль в сердце тем, чем привык с детства: полоть сорняки, рыхлить землю, убирать тяжёлые тыквы. И помимо этого, конечно, служить Утеру Пендрагону. - Нахал каков! – грохочет король, но всё-таки позволяет, в самом деле позволяет разбить огород в сердце Камелота – прямо близ дворца, где хотел настроить очередных казарм: его армия одерживает победу за победой, ему ли думать о садах? Но Лукреций торгуется как опытная шлюха – собственно, разница между ними невелика. Он и так отдаёт себя всем желаниям короля, блюдя подписанный ещё дедом договор. Но не всё ли равно, сколько ему осталось? Сад он успеет разбить. Осень – время совсем неподходящее для любви, даже Адриан воспевает в своих стихах игривую весну и жаркое лето. Но Эмер врывается в его жизнь так же внезапно, как осенний дождь – до странности похожая внешне на мачеху, только глаза темнее. И Лукреций тонет в этих глазах, слушая её песни. - Остерегись, - говорит Адриан. – Она что ветер. Но как остеречься от этого ветра? Лукреций даже не пытается, махнув на все предупреждения. - Ну, ты же не думал, что я останусь? – Эмер целует его наспех, бережно упаковывает арфу. Сама она уже где-то там – то ли в дороге, то ли в ином городе, в чьих-то других объятьях. По крайней мере, его сад при нём. Зима. Надо с толком использовать это время, готовясь к весне. И забыть глаза цвета тёмного янтаря. Вот теперь он точно ведёт себя как продажная девка, кочуя из постели в постель, соглашаясь на тех, кого прежде сторонился. В двадцать три он уже пресыщен всем – репутация у него такая, что хуже и быть не может. Но у него есть его сад, по которому то и дело табунком пробегают рыцари Утера – ломая молодые деревца, выдирая черемшу с корнем, мочась на левкои и лилии. Он пытается отстроить всё заново. Он по-прежнему ждёт чего-то. - Дверь закрой, сквозит, - бросает он новой подопечной Мерлина. И взгляда хватает, чтобы оценить её вызывающую красоту – лилейную белизну кожи, тяжёсть волос цвета тёмного серебра, колдовскую зелень глаз. Понять, что она наполовину тоже с Той стороны. Она стоит так, словно ожидает, что он накинется на неё. Как будто ему нечем больше заняться. Они привыкают друг к другу мучительно долго – каждый ждёт какого-то подвоха. Если бы можно было отойти ещё подальше – оба так бы и сделали. Но никак нельзя. Он снисходит до позволения оставлять дверь открытой. Она – помогать ему подписывать многочисленные баночки и мешочки. - А что случилось-то? – спрашивает он однажды, когда она сидит – прямая, будто кол проглотила – и помогает ему с рассадой. - Беда, - отвечает Элисена. И он кивает, чтобы обозначить – слышал, запомню. И стараться держать расстояние впредь. Она приходит ночью, как когда-то дядя – и, конечно, это слово – «Беда» - тоже приходит с ней. - Ты же знаешь травы… Голос звучит умоляюще, а он лишь вздыхает. - Чтоб тебе раньше-то сказать… В её глазах готовность пойти на любой шаг. Но на его душе и так есть груз двух ошибок. Её жаль. - Вырастим беду твою, что уж. Хочешь? Мотает головой, утирая слёзы. - Сама. «Беда» получается ладной и крепенькой. Лукреций смотрит на машущего ручками мальчишку и понимает, что не всё в жизни он ещё пробовал. - Ты же не любил её! Это ты её убил. Ты. Адриан не смотрит. Пакует арфу как Эмер, не смотрит в глаза. Уезжает – не удержать, не повиниться. И не встретиться. Но ни один из них этого пока не знает. Он носит её у сердца. Всегда, когда только можно. Такой сладости он и правда ещё не пробовал. Ни разу в своей дурной ломаной жизни. Нет прикосновения милее, чем ласка этих ручек. И золото кудрей Береники и Эмер из сердца Лукреция наконец-то вытесняют рыжие кудряшки его дочери. Кто бы мог подумать? Он пересчитывает Елизаветины пальчики, рассказывает ей всякие глупости, которые младенцу, конечно, не понять – как сажать нарциссы, какое удобрение подойдёт картофелю и как бороться с мучнистой росой. В его последнюю весну он чувствует, что наконец-то живёт по-настоящему. Они лежат рядом. По-хорошему бы, стоило поспать – но оба знают, что рассвет нового дня – последний в их жизни. Элисена молчит. Говорит Лукреций: о своём саде он может болтать без умолку – что посажено и что ещё предстоит. Его хватает как раз до утра. Как раз до того времени, когда лагерь короля просыпается – Утеру предстоит победить. Всем им – лечь костьми за его величие. И только Лукреций знает, что умрёт за что-то большее, чем чья-то победа. За свой сад. За ту, что однажды, возможно, исполнит то, о чём он и мечтать не мог. Или его внуки, как знать. Свет нового дня озаряет её лицо, когда впервые она протягивает ему руку. Теперь можно всё. Они сплетают пальцы в крепком пожатии – как друзья и соратники - и выходят на смерть вместе.