Шалости

У каждого мужчины в жизни есть женщина, которую он любит больше других Лукреций, вдоволь хлебнувший нужды в раннем детстве, в зрелом возрасте, добившись положения одного из придворных магов короля Утера Пендрагона, полагал, что уж теперь-то у него должно быть всё не хуже, чем у других. Но можно и лучше. «Не хуже» подразумевало замок (ныне пока лишь башню, находившуюся в довольно плачевном состоянии), жену и непременно наследника. «Лучше» – большой сад с самыми редкими растениями, которые он только может себе позволить. Позволить всё и сразу он себе не мог, ибо король Утер был весьма прижимист в вопросах оплаты его услуг. Поэтому Лукреций довольствовался главным – садом, где рьяно предавался экспериментам. А поскольку с пустым карманом и характером скверным до невозможности женитьба на хоть сколько то богатой наследнице, могущей своим приданым поправить его весьма расстроенные постоянными тратами финансовые дела, представлялась делом затруднительным пришлось брать, что было – монастырскую сироту. Вопросу о наследнике он придавал большое значение - иначе, будучи дряхлым старцем, на кого он оставит свои бесценные детища? Тут пусть плоды его плоти послужат подспорьем плодам его ума, вовремя поднеся тем лейку с водой. - Недурна, - сказал маг, полюбовавшись на будущую невесту ровно полминуты (сорнякам в саду он и то уделял больше времени). Будучи эстетом, он, однако, озаботился тем, чтобы невеста отличалась миловидностью: все его дети должны быть хороши собой. Более Лукреция не тревожило ничего - на свадьбе он не заметил даже, как жертвой прозрачно-зелёных глаз и эбеново-чёрных волос Аэдоны навеки пал его лучший друг Адриан. Самому Лукрецию долгое время было не до жены: напирал Утер, вдарившийся в завоевания новых земель и требовавший присутствия в армии всех своих чародеев, поспевала капустная рассада и никак не желали устаканиваться отношения с почти бывшим любовником Эмрисом. В чувство его привёла только донельзя печальная история, приключившаяся с выведенным после долгих трудов новым сортом ремонтантной клубники. Желая эльфийскому владыке Ариону всех бед, скорбя о проигранном мешочке золота, который должен был пойти на покупку саженцев абрикосов и устройство автоматической системы орошения, Лукреций вдруг вспомнил о первопричине постигшего его несчастья – о красавице-жене. Не совсем же он был без глаз и понимал, на какой выигрыш рассчитывал Арион. То, что он потерял клубничную рассаду благодаря собственной забывчивости, Лукреций предпочитал не вспоминать. Женой больше, женой меньше – какая была бы разница? Девок вон хоть в снопы увязывай, нашёл бы новую! А вот выпестованная клубника… Но раз уж судьба подстроила ему такую каверзу, значит, пора было на время забыть о размножении тыкв и подумать о собственном. - Наконец-то! – возликовала древняя Уна, вынянчившая ещё мать и дядю Лукреция, а заодно и его самого после смерти матери. – Появится младенчик! И со свирепой заботливостью нянька принялась опекать порядком округлившуюся Аэдону, пенять Лукрецию на до сих пор стоявшую в лесах башню и наводить всюду порядок. Маг, дождавшийся всходов, со спокойной душой снова забыл о жене – уж Уна не оплошает - а ему как раз после ожесточённых препирательств Утер одобрил проект огромной теплицы, которую Лукреций предполагал устроить близ королевского дворца. *** То время стало для него временем потерь и обретений. Град побил черешню и груши, строительство теплицы застопорилось, жена умерла родами, а взамен долгожданного сына, которого он мечтал обучить всем тонкостям выведения новых сортов, обрезки плодовых деревьев и борьбы с садовыми вредителями… - Девочка, - разочарованно заметил Лукреций, повертев новорожденную и так и этак, словно бы от этого могло что-то измениться. Малютка была красной как томат, рыжей и синеглазой. Отец, вертевший её в разные стороны, ей явно не понравился, и девочка разревелась, суча крохотными ножками и ручками. Лукреций поспешил отдать дочь Уне. - Вся в вас, - проворчала нянька. – Тоже чуть что орёт как скаженная. *** Препоручив наследницу («Наследницу чего? – ехидничала Уна. – Компостной ямы и полуразрушенной башни?») заботам няньки и кормилицы, маг снова с головой ушёл в исследования. - Как есть сгорите с рассадой этой окаянной, - пророчила Уна, возюкая тряпкой по подоконнику и мешая ему сосредоточиться. К огородным делам хозяина она питала стойкое недоверие, ворча что от добра добра не ищут и втихую кропя систему автополива святой водой. Собственно, так делала не только она – вся королевская конница, вся королевская рать, даром что кормилась с обустроенных Лукрецием грядок всякими невиданными прежде овощами и фруктами, таки не упускала случая заняться вандализмом. И с этим надо было что-то делать. С рассадой гибридных петуний, с не дающими покоя воспоминаниями об Эмрисе и Адриане – последний покинул похожую на воронье гнездо башню вскоре после смерти Аэдоны и… - Подержите! – прервала ход его мыслей Уна, всучив оторопевшему магу младенца. Отец и дочь уставились друг на друга с равным недоумением. Лукреций держал крохотное создание, недовольно кряхтящее в пелёнках, с опаской, будто поражённый мучнистой росой лист, явно не представляя, что с ним делать. Кормилица меж тем шлялась где угодно, но только не там, где надо, а Уна покоряла верхнюю ступеньку стремянки, спеша на сражение с паутиной и по обыкновению что-то бурча. Отчаявшись докричаться хоть до одной из женщин, попробовав и так и этак, Лукреций в конце концов пристроил ребёнка на коленях и вернулся к своим петуниям, размышляя, какой сорт отправить в Камелот, а какой оставить для собственного сада. И момент, когда пухлая ручонка крепко схватила одно из маленьких растений и с корнем выдернула из земли, он благополучно прозевал. От его вопля Уна выругалась как бывалый матрос, а малышка открыла ротик и потащила растение в него, явно намереваясь попробовать находку. Лукреций в панике заорал громче – поговорка про то, как легко отнять у младенца что либо, на практике оказалась несостоятельной. Спасла их обоих Уна: забрала девочку, выдернула у неё поникший росток и отдала хозяину со словами: - Вам ребёнка и на минуту доверить нельзя! - Может она есть хочет? – предположил Лукреций, следя за агукающей дочерью настороженно и, на всякий случай, отодвинув ящики с рассадой подальше. - Беатрис её недавно кормила, - заявила старуха. Лукреций посмотрел на замученный стебелёк. - Так может ей пора уже не молоко, а подкормку? – нерешительно предположил он, припоминая что-то такое. - Подкормку! – фыркнула Уна, одарив его непередаваемым взглядом. – Баклажаны свои подкармливайте. И ушла, бормоча «Подкормка! Надо же!» пока спускалась по лестнице. А маг вернулся к своим делам со смутным ощущением того как что-то непознанное настойчиво вторгается в его упорядоченную жизнь. *** Он сам не знал, почему оставил у себя тот сорт, который таким своеобразным образом выбрала дочка – никакому рациональному объяснению этот выбор не поддавался, оба обещали оправдать его ожидания. Но тот, который он высадил в Камелоте, поразила чёрная ножка. Следующий эксперимент он провёл уже осознанно, забрав у донельзя удивлённой Беатрис малютку и пронеся её вблизи капустной рассады. Елизавета, хаотично махая ручонками, выбирать ничего не хотела, лишь улыбалась почти беззубым ртом и пыталась общаться с ним на своём странном языке. - Вы чего тут вытворяете? – коршуном налетела на него Уна. - С дочкой гуляю, - брякнул Лукреций, почувствовав себя глупо. Нянька уперла руки в бока. - Давно пора! Проснулись, наконец-то. Маг почувствовал как пеленки становятся теплее. Кроха удовлетворённо закряхтела, посмотрев на него синими как фиалки глазками. - Забери её! – нервно потребовал маг. - Ненадолго ж вас хватило, - укорила его нянька, забирая мокрую, но абсолютно счастливую малышку. Оставшись один Лукреций задумался. На каменном полу блестела лужица, и если считать это знаком… «Когда чего-то хочешь, любая мелочь сойдёт за знак», - подумал он. Всё-таки, он тоже склонялся именно к тому сорту, рядом с которым обмочилась его дочь. *** - Батюшки святы, ишь, чего удумали! Господин, это же всего лишь младенец! – пыталась воззвать к нему Уна. Беатрис же, прижав малышку к груди, готова была вот-вот заплакать – ей вовсе не хотелось ехать в такую даль. - «Всего лишь младенец!», – передразнил Лукреций. Подобно авгуру, он уже несколько раз осуществлял гадание и теперь был почти твёрдо уверен – не так то и прост этот младенец. Точнее дочка. Его дочка. Пусть неосознанно, но она сходилась с ним во мнении. «До чего дошёл, - мысленно посетовал он. – Единственный человек, который меня понимает, ещё и говорить-то не умеет». Но с другой стороны – так ли это было удивительно? Ведь они были родными по крови, а значит, малышка могла чувствовать что-то такое. Могла или нет? Он должен был убедиться ещё раз. - Решено. Мы едем за саженцами и семенами втроём, - объявил он тоном, не терпящим возражений. В конце концов, кто в этой башне хозяин? И если он прав… После его смерти башня получит хозяйку столь же умелую. *** А она воздействовала на него с чисто женской хитростью, и он сам радостно шёл в эти сети, пленённый её смехом, улыбками, мягкими прикосновениями нежных ручек, певучим лепетом. Потребовал, чтобы Беатрис переселилась в комнату рядом с его (глупышка сразу же вообразила невесть что), пытался кормить дочку кашей, пел песни, с удовлетворением перечисляя в них все растения, росшие в его – их! – саду, а иногда рассказывая о тех, что только вознамерился приобрести и, убаюканный мечтами, порой засыпал одновременно с дочерью. В Камелоте царило благоденствие, благородные рыцари перестали шастать по его теплицам, топча черемшу и обрывая спелую землянику, а Лукрецию стало как то не в пример спокойнее жить. Главная его советчица в огородных делах по-прежнему не могла связно говорить, но это было и не важно – единение между ними царило полное. А в тот миг, когда, лукаво улыбаясь, Елизавета выхватила у него окрепшими уже ручонками любимую лопатку для мульчирования, Лукреций понял, что отныне она властвует над его сердцем безраздельно. *** Теперь их видят у теплиц втроём: его и малышку на руках кормилицы. - О, ты снова со своей любимой женщиной, - поддразнивает его Элисена, ласково щипая малютку за румяную щёчку. А он, гордый своей крохой-дочерью, как не каждый отец гордился бы и сыном, строит всё более грандиозные планы, охотно делясь ими с несмышлёным ещё созданием… *** - Флавий, Марк, осторожно, не потопчите грядки! – увещевает молодая женщина с волосами рыжее пламени двух мальчишек: озорники с палками вовсю носятся по огромному пышно цветущему саду, воображая себя рыцарями Круглого стола. Сыновья с гиканьем пробегают мимо капустных рядов, устремляясь к зарослям жимолости. Елизавета охает, видя, как они ломятся через заросли, и кричит: - Негодники, эти кусты ещё ваш дедушка сажал! Во всей Британии не найти сада ухоженней – даже королевским теплицам в Камелоте не сравниться с ним, ведь под руками этой женщины как под руками самой Флоры всё цветёт и в самые неурожайные годы. А в голосе её, когда она вспоминает об отце, слышна искренняя любовь.