This is the time of fathers and children

***

      Третье откровение грозит Нилу нервным срывом и панической атакой из-за неспособности удержать язык за зубами. Но этому есть оправдание. Он пьян и расстроен. Он находится в компании людей, которые заслужили от него откровения в обмен на свою доброту и заботу. Как будто уже не так плохо.       На дворе конец октября, Лисы, как и пару лет назад на первом курсе, вместе празднуют Хэллоуин старым составом. Нил спокоен и расслаблен, он кивает Эндрю на вопрос о состоянии. Ники и Мэтт громко спорят о том, кто кого перепьёт, и Джостен даже не удивлён тому, что в конечном итоге они оба смотрят на раздражённого Кевина. Дэн, Рене и Элисон теряются на танцполе спустя пару рюмок. Следом пропадают Аарон и Кейтлин. Мэтт долго спорит с Ники о градусной мере спирта в виски и в конце концов утягивает их с Кевином на поиски капитана команды.       Нил остаётся с Эндрю наедине и чувствует умиротворение. Он скользит взглядом по искусно растрёпанным волосам, опускается глазами ниже, подсчитывая ресницы в неоновом свете, очерчивает контур носа и губ.       — Пялишься, — бросает Эндрю, покачивая содовую в стакане. На сегодня уже достаточно пьяных туш.       — Останови меня, — ухмыляется Нил и с готовностью встречает пустой взгляд Миньярда.       Они вновь окунаются в молчание и наблюдают за танцполом, раз за разом вылавливая знакомые лица в бликах стробоскопа. Эндрю замечает то, как пристально Нил смотрит на бар и витает в своих облаках. Миньярд наклоняется ближе к чужому уху, опаляя его своим дыханием.       — Ты можешь выпить, наркоман, — Эндрю никогда не признается в том, что чертовски сильно доволен собой, заметив мурашки на чужой шее и резко расширившиеся зрачки, когда один нападающий наконец смотрит и реагирует на него. — Я поведу машину и присмотрю за тобой.       Это не обещание, но гарантия. Нил чувствует безопасность. Слово из двенадцати букв, хранящее в себе ничуть не меньше значений. Джостен смотрит на Эндрю ещё пару секунд, прежде чем кивает и поднимается со своего места.       Роланду не требуется много времени, чтобы обслужить его. Смотрит чуть удивлённо, но вспоминает, что Нил пришёл с командой и удовлетворённо кивает сам себе.       — Рядом с ними ты явно чувствуешь себя лучше, — улыбается бармен, перекрикивая толпу.       Нил ничего не отвечает, только пожимает плечами и взглядом прослеживает путь чужих рук от бутылки к стакану. Дело привычки.       — Я рад, что вы все так сблизились. Я бы ни за что не поверил, что Эндрю когда-нибудь позволит привезти сюда кого-то кроме своих, но посмотри на вас. Уже который год, как отмечаете все вместе. Это дорогого стоит, — Роланд пытается вновь завести разговор и в этот раз ему удаётся.       — Лисы тоже свои, — хмурится в ответ Нил.       — Эй, малыш, расслабься. Я не о том, — бармен ставит стакан перед ним и подаётся вперёд. — Просто спасибо тебе, окей? Я знаю близнецов и Ники уже давно, так что я просто рад тому, что у них всё налаживается. Они пережили очень много дерьма, так что сейчас они точно заслужили хоть какое-то подобие семьи.       Нил внимательно смотрит на него в течение нескольких секунд и затем кивает. Семья, слово из пяти букв, но таких громких и мягких одновременно. Оглянувшись, он вылавливает взглядом каждого из Лис и лишний раз убеждается в этом.       Вернувшись к Эндрю, Джостен распивает свой виски и смотрит в никуда. Миньярд смотрит на него.       Роланд был прав, Монстры действительно заслужили иметь семью, которая будет рядом. Заслужили иметь дом и постоянных людей, которым они могут доверять. Нил втягивает в себя виски, чувствуя как алкоголь постепенно накрывает его дымкой расслабленности.       Пять букв и куча смысла. Три буквы и гарантия безопасности. Джостен не может не вспомнить свою мать. У них с ней никогда не было ни дома, ни нормальной семьи.       Нил не знает, что на него подействовало, алкоголь или слова Роланда, или всё вместе. Спустя какое-то время он чувствует себя достаточно захмелевшим, чтобы начать говорить, зная, что Эндрю внимательно ловит каждое его слово.       — У меня никогда не было семьи. Была мать и отец, где-то далеко были ещё родственники, но никогда семья. И никогда дом. Ни разу за всю свою осознанную жизнь я не назвал особняк в Балтиморе домом, имея в виду именно это, а не обычную постройку для жилья.       Абраму шесть, и он едва ли сдерживает слёзы, когда слышит скандал родителей за стенкой. Он не понимает и половины из того, о чём они кричат, знает лишь то, что иногда они упоминают его самого.       — Он слишком мал для этого, чёрт возьми, — кричит мать, и Абрам слышит звон стекла. Наверняка, это была прикроватная лампа.       — Я сам буду решать, мал он или нет. Не забывайся, Мэри, я запросто могу вышвырнуть тебя отсюда, — практически рычит в ответ отец.       Натаниэлю страшно от одних родительских интонаций, несмотря на то, что он уже давно привык к ним. Голос отца, когда они спускаются в подвал ещё ужаснее. Мальчик забивается в угол своей комнаты, прижимая к себе подушку.       — Ты не посмеешь нарушить договор между нашими семьями.       — А ты посмеешь обратиться к своему братцу, зная, что твой сын будет здесь, когда я вышвырну тебя?       Отец громко смеётся, и по коже маленького Абрама бегут мурашки, которые заставляют его внутренности скрутиться от тревоги. Его отец такой страшный человек.       Раздаётся звук пощёчины и внезапно всё смолкает. Мальчик перестаёт дышать, чтобы сорваться с места в тот самый момент, когда по всему коридору раздаётся хлопок двери и треск осыпавшихся из неё стеклянных вставок. Абрам не обращает внимания на то, что он босой и из ранок, забитых опасной крошкой, после ходьбы по коридору уже течёт кровь. Он во все глаза смотрит на то, как отец тащит Мэри вниз по лестнице. Она обеими руками пытается разжать чужой кулак, но Натан непреклонен. Он в два раза больше её, в пять раз сильнее, в десять — страшнее.       Свирепостью на его лице можно пугать диких зверей. Натаниэль чувствует, как по лицу скатываются слёзы и приземляются прямо на окровавленные ноги. Он не обращает на это внимания и кидается на спину отца, истерично крича.       — Отпусти её, отпусти! Мама… Не трогай её! Отец, пожалуйста, — Абрам умоляет, почему-то заранее понимая, что это бесполезно. Натану никогда не нравилось видеть или слышать, как он плачет. Его лицо обычно кривится в злобном оскале, когда такое происходит. Мясник никогда не внемлет чужим мольбам.       Натаниэль чувствует руки матери, которые перестали бороться с отцовской хваткой, на своём тельце. Слёзы не дают ему увидеть выражения её лица, но он уверен, что на нём написан исключительно страх.       Мэри не боялась, когда муж тащил её за волосы по лестнице. Мэри боится, когда во всё это вмешивается её сын, стараясь защитить её.       — Ах ты гадёныш, — шипит Натан, когда Натаниэль кусает отца за руку.       Мясник разжимает руки, и женщина дёргается в сторону, оттаскивая сына себе за спину. Она толкает его в сторону двери, просит спрятаться и запереться, просит уйти и быть в безопасности. По полу размазывается всё больше крови от осыпавшегося стекла из двери.       Натаниэль не помнит, как оказывается внизу. Не помнит, как отец одной рукой хватает Мэри, а другой его самого. Не помнит, как открывается входная дверь.       В какой-то момент Абрам моргает и видит вокруг себя не стены комнаты, не коридор, а тёмное небо и острые штыки забора. Они возвышаются над территорией особняка и смотрят прямо в небесную твердь, отрезая собою любые пути к быстрому отступлению.       Абрам обхватывает себя руками, внимательно следя за тем, как из его рта вырывается пар. Громко шмыгнув, он смотрит на маму, а затем на свои руки. Мэри не успела переодеть платье, в котором она была на ужине, Натаниэль был уже в пижаме.       — Это был конец ноября-начало декабря, было жутко холодно. Он выставил нас без вещей на улицу и ушёл вместе с Лолой в подвал, закрыв за собой дверь, чтобы мы не смогли вернуться внутрь, пока он не позволил бы нам, — рот Нила кривится в каком-то подобии улыбки, пропитанной ядом и отчаянием. Он разглядывает блики на втором? третьем? стакане виски, который он забрал у Лисов.       У Лисов, которые застыли за его спиной, не решаясь прервать монолог Джостена.       — Пойдём, Абрам, давай же, — мать осторожно поднимает его на руки, пошатываясь от веса, и краем глаза смотрит вниз, на кровь, размазанную по детским ногам.       Натаниэль хочет слезть, не хочет, чтобы его мама несла его и так сильно напрягалась, но всё что он делает — это прижимается к её груди, обхватив тонкую шею руками.       Мэри выдыхает белый пар изо рта и на секунду прикрывает глаза. Он ведь просто ребёнок.       Она несёт его к сараю, чтобы укрыться от холодной ночи хоть где-то. Там теплее, но не настолько, чтобы согреться. Абрам стучит зубами и ловит руки матери, сжимая их в своих ладошках.       — Мам, тебе ведь тоже холодно?       — Нет, малыш, я в порядке, — она легко целует его в макушку и поднимается.       Даже маленький Абрам понимает, что никто из них не в порядке.       Раздаётся треск ткани. Мэри рвёт подол своего платья, стараясь сохранить полосу достаточно широкой. Когда лоскут ткани окончательно отделяется от остальной материи, она делит его на две части и вновь садится перед сыном на колени. Осторожно обхватив раненные стеклянной крошкой ноги, она краем ткани смахивает остатки стекла и спустя пару минут аккуратных манипуляций тонко обматывает её. Абрам только тихо всхлипывает.       — Всё будет хорошо, Абрам.       Она берёт его на руки, устраивается на выступе, на котором до этого сидел Натаниэль, и усаживает ребёнка к себе на колени. Мальчик вновь прижимается к груди матери и обхватывает её своими небольшими ручками, надеясь согреть.       — Он пришёл только спустя пару часов, пьяный и весёлый. Разбудил нас и отправил домой, — Нил прячет лицо в ладонях, растирая и сметая хмель с глаз. — Я был в порядке, а вот она потом заболела пневмонией. Мясник даже не извинился.       За его спиной Дэн выпускает воздух сквозь зубы и шипит что-то про абьюзивных мужей-тиранов, но Нила волнует не это, а их наличие рядом со столиком в принципе. Он осоловело моргает, глядя на них. Что-то в его голове щёлкает, когда он видит, как лисы окружают его, накрывая защитной стеной. Эндрю внимательно следит за тем, чтобы никто из них не перешёл черту.       — Похожая история повторилась, когда мы были в бегах. Снова зимняя ночь, мы практически без вещей на улице. И в крови. И снова из-за него.       Абраму тринадцать, его «настоящее» имя — Крис. Они с матерью обитают в каком-то небольшом городке во Франции, который после мегаполисов на Американских континентах кажется чересчур тихим.       У Криса осветлённые волосы и зелёные линзы на глазах. Он говорит на ломаном французском с мягким британским акцентом и ходит в школу, потому что, по словам матери, им пока ничего не угрожает.       Их маленькая квартирка находится на окраине города, и она настолько уютная, насколько вообще это может быть возможным с их обстоятельствами и возможностями. Просыпаясь рано утром, чувствуя под боком спину матери, еë размеренное дыхание, Крис думает, что это место за последние два месяца наконец стало достаточно близко к чему-то, что можно связать с понятием дома. Они пока в безопасности, у них есть крыша над головой, у матери — подработка, а у него — кто-то вроде друга.       Стэн — это одногодка-одноклассник Криса, его полная противоположность, шумная и общительная. Когда они встречаются первый раз, Крис пристально смотрит в спину преподавателя по английскому, взрослому мужчине с рыжими волосами и внушительно мускулатурой. Стэн замечает это и решает, что ему жизненно необходимо поделиться историей о том, как однажды этот дядька наказал его за шутку во время урока. Крис внимательно смотрит на незнакомца, кивает и молча уходит, смешиваясь с толпой.       Ему нельзя заводить друзей, но Стэн почему-то считает иначе.       Со временем они незаметно сошлись. Крис научился слушать истории, Стэн научился не реагировать на то, как его друг пугается взрослых мужчин и опасается рыжего и голубого.       Наверняка, это и называют дружбой. Простой и детской. Понятной и крепкой. Мать убьёт его, если узнает.       Тихо выдохнув, он думает о том, что им со Стэном необходимо зайти в библиотеку за книгами для проекта по математике. А ещё перекусить вместе. И поговорить обо всём на свете.       Так много планов, так много.       Им не суждено осуществиться, потому что всё рушится в тот же самый день.       Абрам знает, что его предчувствие — это не просто шутка его нервной системы. Знает, что что-то не так. И охранник на посту школы не должен был меняться. Вчера с мистером Дэнси всё было в порядке, он не выглядел как человек, который завтра же непременно уволится. Абрам знает, что этот мужчина выглядит подозрительным, когда, не отрываясь, смотрит на него всю дорогу до самого кабинета. Абрам знает, что это значит. Но он отвлекается на болтовню Стэна и всего лишь на секунду забывает об этом и успокаивается.       Абрам знает, что должен был рассказать матери. Должен был объяснить и показать, должен был предпринять хоть что-то.       Но он не говорит, слишком привыкнув к размеренной жизни последних двух месяцев. Списывает это на влияние ночных кошмаров и забывает.       Они уже легли в кровать, когда рядом с входной дверью раздаётся тихий, едва слышный скрип. Мэри напрягается и выхватывает пистолет из-под подушки. Абрам незамедлительно поднимается с кровати, стараясь не выдать себя ни шагом, ни вздохом. Подхватив сумку первой необходимости, заброшенную в дальний угол, он подходит к окну и осторожно открывает его. Мэри держит дверь на прицеле, забыв о том, что такое кислород в лёгких.       Первый выстрел раздаётся, когда его мать вылезает из окна следом за Абрамом. Это только подтверждает догадки о том, кем был тот самый мужчина на посту охраны.       Криса парализует звук стрельбы, он во все глаза смотрит на то, как мать хватается за задетое пулей плечо. Словно ему снова десять и они сбегают от отца и его прихвостней.       Какой же он идиот. Чёртов идиот, поверивший в мечту. Поверивший в дом и некое подобие семьи. Поверивший в спокойствие. Построил вокруг себя сказку, забыв о том, кем он является на самом деле, кто такая его мать и что они вообще делают здесь.       Это его вина, это он проигнорировал тревожные звоночки, это из-за него его мать сейчас истекает кровью. Стэн…       Абрам лихорадочно соображает, застыв на месте. Они, наверняка, выйдут и на Стэна. Схватят его, начнут расспрашивать, а после убьют, как обычно это бывает. Он не только поставил под угрозу себя и мать своим молчанием, он ещё и навлёк беду на единственного друга, которого стал считать тем, кого обычно зовут семьёй.       Его приводит в чувства хлёсткая пощёчина матери, которая кричит ему, чтобы он двигался. Абрам моргает и срывается с места, вслед за ней. Позади слышна ругань людей отца. Они стреляют ещё несколько раз в их спины, но когда поднимается шум по всей улице, они прекращают.       — Это было в январе, мы оба простыли, пока пытались скрыться. У неё была высокая температура, когда я зашивал её плечо от огнестрельного ранения. Это было чертовски страшно, я боялся, что она попросту потеряет сознание и оставит меня, — Нил не улыбается, он пустым взглядом прослеживает блики на стакане, в очередной раз разочаровываясь в себе.       Он снова загрузил Лисов тем, чем не следовало. Снова ввёл в эмоциональный тупик, заставил страдать, переживать и бояться за него. Глупый, глупый Нил. Сквозь захмелённое сознание до него доносится шёпот матери и её фирменное «бестолочь».       Его мать так сильно злилась бы на него сейчас.       Лисы не решаются сказать что-либо, лишь стоят вокруг Нила, закрывая его от внешнего мира. Рене тихо выдыхает, на секунду ловит взгляд Эндрю и, когда получает едва заметный кивок, осторожно касается плеча своего друга.       — Нил, это не твоя вина.       Эта чёртова фраза из тринадцати букв, фраза, не имеющая никакого смысла. Нил знает, что она ничего не может изменить, что тринадцати буквам не удастся выкинуть из его головы мысль, в которую он верил много лет. Так всегда. Вина и её отсутствие — это удел дураков, верящих в сожаления. Нил знает, что есть поступки и последствия, есть ответственность за них. О какой невиновности речь, если это он не сказал того, что должен был, если это он стал причиной, по которой им пришлось в панике бежать среди ночи, а не днём, когда было гораздо больше шансов?       — Ты поверил в то, что у тебя появился дом. Появилось что-то спокойное и постоянное. Нил, это нормально. Всем нам хочется оказаться где-то, где мы будем нужны хоть кому-то, — Рене поглаживает его плечо своей рукой и Джостен, наконец, смотрит ей в глаза.       Рене знает, о чём говорит. Знает, что значит не иметь дома, знает, что значит жить в постоянных оглядках на улице. Это та тьма прошлого, которую она старательно скрывает за добрыми поступками настоящего, но Нил видит, знает.       Однажды начав борьбу за жизнь, ты уже не прекратишь её никогда.       — Оглянись, Нил. Мы рядом с тобой. Раньше с тобой была только мать и вам приходилось противостоять всему миру в одиночку. Теперь рядом с тобой есть мы, есть тренер Ваймак, Эбби и Бетси. Все мы готовы драться за тебя, Нил, готовы драться за нашу семью и дом. И ты часть этого, — она сжимает в ладонях похолодевшие руки Джостена и не отводит взгляда от тающих льдин в его глазах, — часть нашей семьи, нашего дома. Всё в порядке, Нил, мы вместе, мы рядом.       Нил чувствует, как по его щеке скатывается слеза, которая приводит Ники и Дэн в истерику. Они тихо отворачиваются, стараясь не давить на него своим состоянием.       — Спасибо, — тихо шепчет Джостен, как будто они в тишине гостиной девочек, а не в эпицентре хэллоуинской вечеринки.       Но Лисы каким-то образом слышат его.       — Давай договоримся, малыш, — Элисон кладёт руку на второе плечо, становясь рядом с Рене, и Нил внимательно смотрит на неё, — Между нами не должно быть месту «спасибо» и «прости», окей? Мы чёртова семья, поэтому я запрещаю подобное.       Она уверенно улыбается, глядя на Нила из-под своих густых ресниц.       Нил так чертовски сильно дорожит всеми ними. Он не знает, чем заслужил их, но он никогда не посмеет и не сможет отказаться от этого. Джостен улыбается, глядя на них.       Дом. Слово из трёх букв. Не место, где можно переночевать и временно перебиться. Не место, где можно жить и изредка даже чувствовать себя в безопасности. Дом — это прежде всего люди, ждущие тебя где угодно.       В детстве у него не было дома, потому что мать прежде всего думала об их спасении и выживании, а уже потом о комфорте и психологическом значении чего-либо.       В тринадцать у него появилась иллюзия со спокойной и размеренной жизнью, с другом и мирно спящей матерью по ночам. Почти что дом, почти что жизнь, к которой захочется вернуться.       Сейчас у него есть всё. У него есть друзья, у него есть нечто с Эндрю, в глубине его штанов спрятан ключ от дома в Колумбии, контур которого он с точностью до малейшей зазубрины способен воспроизвести хоть сейчас. У него есть семья, а значит есть дом.       Позже они с Эндрю делят одну кровать в комнате Миньярда. Нил закрывает глаза, не двигаясь, а вратарь наглейшим образом рассматривает лицо нападающего. Растянув губы в слабой улыбке, Джостен шепчет:       — Пялишься.       Эндрю делает нечто, похожее на закатывание глаз, и так же тихо спрашивает: «Да или нет?». Нил кивает, но вместо поцелуя встречает руку на своей щеке.       Эндрю оглаживает рубцы шрамов от прикуривателя кончиками пальцев, прослеживает путь от одной веснушки к другой, едва касаясь бледной кожи. Проводит подушечкой под самым глазом, чувствуя прикосновение и дрожь чужих ресниц.       Нил Джостен даже не подозревает о том, насколько красив. Ни один шрам не делает его уродливее. Ни один.       Эндрю не знает, что заставляет его говорить. Он просто не в силах сдерживать комок внутри его груди, который движет его рукой, оглаживающей чужое лицо, который заставляет его придвинуться к Нилу ближе, чтобы почти опалять его лицо своим дыханием, который заставляет его чувствовать и хотеть, чёрт возьми.       — Совместная квартира после твоего выпуска, да или нет?       Нил поражённо выдыхает.       Эндрю никогда не говорит о планах на жизнь, потому что такое планирование подразумевает под собой хотение чего-либо. Это не про Эндрю Миньярда, но именно с его губ срывается вопрос о будущем. Об их совместном будущем.       Нилу не требуется время на размышление, потому что это то, что у них есть сейчас, только в больших масштабах. Дом в Колумбии, поделенный на близнецов и Ники, в обмен на квартиру, принадлежащую только им двоим. Джостен осторожно кивает, не отрывая взгляда от расплавленного золота в чужих глазах.       — Мне плевать, будем ли мы в одной профессиональной команде, это будет совместная квартира, никак не зависящая от экси. Коты, квартира, машина, разговоры на русском.       Нил тихо смеётся и придвигается к Эндрю, задевая своим носом кончик его.       Эндрю не прерывается и не отстраняется, но смотрит внимательнее. Нил ощущает этот взгляд на своей коже.       — Я доверяю тебе, Нил Абрам Джостен.       Это не «я люблю тебя», не фраза из десяти букв. Это гораздо важнее. Это просьба остаться, обещание не бросить, желание быть рядом, договорённость о безопасности, сделка о совместном будущем.       Это тихий шёпот в ночи, который не должен услышать никто, кроме них двоих.       Это признание, которое несёт в себе гораздо больше, чем фраза из десяти обычных букв.        «Я доверяю тебе» — это двенадцать букв, которые означают всё.       — Я тоже доверяю тебе, Эндрю Джозеф Миньярд, — Нил осторожно касается чужих губ, запечатывая эти двенадцать букв.