yes to heaven

      Сидеть в окружении убитых собственной никчемностью пьяниц стало своеобразным хобби после переезда в Москву. Пить в одиночестве перестало быть интересным, текста и идеи голову посещали крайне редко, а от игромании давно пора было избавляться. Чудесно то, что, будучи раскручивающимся артистом, найти себе компанию на вечер, а то и на неделю – задача легче лёгкого. Заводя лишь пару знакомств в столицах – ты как-то непроизвольно становишься частью негласной тусовки. Хотя сегодня набор собутыльников непривычно особенный и неожиданный. Не сказать, что Глеб ожидал увидеть от Серафима сообщение «Ну раз в Питере – приезжай, бухнём», потому что вопросы о фите или хотя-бы совместных битах тот умело игнорировал даже с учётом существования "Бедной юности ", словно вообще не знал, как на новых айфонах клавиатуру включать. Но до отъезда в Хельсинки ещё целые сутки, а снимать квартиру или номер в отеле не хочется от слова совсем, так что вместе с вещами и знатным таким набором алкоголя Викторов направился прямиком в квартиру Сидорина, который сейчас стоит напротив и яростно что-то доказывает пьяному в стельку Артуру. Смешной он, на самом деле. И треки клёвые пишет. И вообще клёвый он такой, прям свой, чувствуется.       - Чё с тобой? Трава? – отомри, Глеб, земля вызывает. В ответ на вопросительный взгляд бледно-голубых глаз получается только растерянно поморгать, на большее залитый виски с колой организм пока что явно неспособен. Серафим, после отсутствия конструктивного ответа лишь понимающе кивает и опрокидывает в себя остатки пива из бутылки.       Пиздец как скучно. Второй час он сидит в углу дивана, наблюдая за происходящим вокруг. Кто-то нюхает неопознанную дрянь в паре метров от него, девчонки курят траву в спальне, выперли всех за дверь и закрылись, даже хозяина квартиры вытолкали. На балконе по классике пара человек за жизнь и вселенную разгоняют, а Глеб вот он. Сидит в одиночестве как щенок подбитый, со стеклянным от действия алкоголя взглядом и поджатыми под себя коленями. Натуральный «Мам, ну ты такси час назад вызвала» ребенок.       - Ты так и будешь трупный вид создавать? Над тобой уже мухи летают. – совсем близко падает Серафим, протягивает внеочередную, уже открытую, бутылку, и осуждающе смотрит на новоиспечённого товарища. Тот из признаков жизни подаёт только один – дышать не перестал ещё вроде, но спустя секунд десять всё же берет тёмно-зеленую бутылку в руки. – Нет, серьёзно, тебе может чё посильнее дать? Там у ребят травы дохера, да и меф так-то есть.. или ты не торчишь? – угрюмый взгляд Глеба из-под бровей немного тормознул парня в увлекательном перечислении средств увеселительных, но заставить его молчать могло разве что направленное в лоб дуло танка. И то вряд-ли. – Чё ты как на поминках то, блять?       - Да настроение хуйня, и всё. – во избежание взгляда «глаза в глаза», Викторов крайне заинтересованно изучал потолок на наличие трещин. И что, что натяжной. – Знакомых то нет почти, все по своим компаниям. Общаться не с кем.       - А я чё прозрачный? – он придвигается ближе, попутно закидывая по-братски руку на плечо, и быдло-наставническим голосом изрекает. – Я вообще, перетереть с тобой хотел. Ты там что-то по фиту вкидывал, мне вообще не зашло, стиль не мой. Поэтому и не ответил, вот отпишешь что-то достойное – я куплет накидаю. Понял?       Выражение лица у Глеба проходит стадий пятьдесят. Останавливается на оскорблëнности в сумме с лёгким шлейфом агрессии. Не зашло? Его то биты не зашли? Супер, зайдут кому-нибудь другому, а ты нахуй можешь идти, вместе со своей «Девочкой с каре». Он дёргается, как в приступе, сбрасывая с себя руку, и идёт в сторону выхода. У двери ищет рюкзак, пока алкоголь распаляет агрессию и мысли. На вопросы Сидорина отвечает обиженным молчанием и взглядом девчонки, которая весь день готовилась к школьной дискотеке, а парень позвал на медляк другую.       - Эй, серьёзно? Тебе 15 что-ли? – в непонятках удавалось только следить взглядом за тем, как кудрявый безуспешно пытается держа рюкзак попутно зашнуровать кеды, видимо, в морской узел. – Так, слушай. Слушай, кому сказано! – Глеба толкают к стене, буквально отгораживая руками пути отхода. Голова кружится, а картинка перед глазами – мыло мыльное, но на лице Симы сфокусироваться всё же получается, хотя взгляд всё той же недовольной восьмиклассницы. – Щас стоишь здесь и ждёшь меня, я накину куртку и прогуляемся. - Куда, блять, прогуляемся? - Увидишь.

***

      Сбитая со стен временем штукатурка трескалась под подошвой изношенных кроссовок, а в голове только сильнее путались мысли. Сидорин добрых полтора часа тащил его через заблёванные дворы Петербурга в неизвестном направлении, чтобы в итоге завести на убитую временем заброшку двадцатого века? После молчаливой истерики, устроенной Глебом, ощущение было такое, словно его здесь изобьют и оставят умирать где-нибудь в углу, среди разбитого стекла и грёз младшего о столичной карьере музыканта. Но ломом по голове всё ещё не прилетело, а Серафим по-прежнему идёт прямо перед ним, явно стремясь в какую-то конкретную часть сия здания.       Пошарпанные стены слегка навевали ужас и воспоминания о первом просмотре ужастика больничной тематики, увиденного по чистой случайности ночью в далёком детстве. Перед глазами всплыли кадры расчленёнки плохого качества, а по коже прошёлся табун мурашек. Идти по лестнице оказалось ещё страшнее, ступени обвалились до состояния редеющего забора на бабушкиной даче, а их остатки выглядели как минимум хлипко, но направляющий вёл Глеба так уверенно, словно сам контролировал застройку этого здания и может уверить, что вот конкретно эти десять сантиметров бетона точно не свалятся к чертям с металлокаркаса от веса двух скачущих по ним взрослых парней.       - Ты меня с крыши сбросить решил? - места назначения они, наконец, достигли. Стоит признать, вид оттуда представлялся очень даже ничего. Сомнительные руины оказались чуть выше, чем предполагал Викторов, и крыша находилась метрах в двух от линии основных жилых домов района. Благодаря этому теперь им было видно линию горизонта, верхушки зданий, и непривычно яркий для Питера рыже-алый закат. Потребовалось пару минут, чтобы оторвать взгляд, и понять что за руку уже никто не держит, а Серафим стоит у самого ограждения, опасно оперевшись на ржавый металл.       - Хотел бы покалечить — вмазал бы тебе ещё на хате. - достаёт пачку винстона и хлопает себя по карманам в поисках зажигалки. Находит. Закуривает. - Нравится?       Расслабленное и довольное лицо Глеба говорит само за себя. Здесь явно дышится легче, чем в заполненной едким дымом и душными людьми квартире. Здесь только они вдвоём, и завораживающий закат.       Ну и пакет шуршит какой-то, но это дело десятое.       Взгляд падает на умиротворённо потягивающего сигаретный дым Серафима, задерживается на выжженных краской волосах, потом переходит на глаза. Снова на эти безумно-голубые, как магнитом притягивающие к себе глаза. Сидорин чёкнутый, это факт, обоснованный и не подвергаемый сомнениям, но Глебу психи нравятся, потому что сам он точно такой-же. Им бы за руки снова взяться, послать всех куда подальше, и умотать в закат с едва-ли собранными рюкзаками, на поиски приключений. Всегда так хотелось сделать, да не с кем было, все почему-то адекватные попадались.       - Ты, кстати, когда обратно из Европы планируешь? - внезапный вопрос заставляет испуганно проморгаться и смущённо отвести взгляд.       - Да я на пару дней всего, чисто погулять, посмотреть. - с интересом разглядывает пачку сигарет у нового знакомого в руках, на что без вопросов получает личную порцию ускорителя приближения раковой опухоли, импотенции, старения, парадонтоза, бесплодия и ещё чего-то там, всё парень выучить не успел. - А что?       - Как вернёшься, надо будет ещё раз вместе собраться. Но так, чтобы без внезапной депрессии в углу дивана посреди тусы. - Серафим усмехается как-то особенно тепло, а Глеба ведёт от этого почему-то. Или это любимый винстон крепче стал?       Они долго стоят на крыше хлипкой заброшки, говорят на сотни разных тем, смеются с каждой шутки друг-друга и чувствуют себя слишком хорошо для этой жизни. Постепенно солнце скрывается, оставляя после себя лишь тепло в груди и лёгкое свечение неба у линии горизонта. Становится холоднее, и Глеб в одном только свитшоте ёжится от прокрадывающегося под кожу холода, что не остаётся незамеченным. - Замерз? Домой махнём?       А домой не хотелось от слова совсем. Там наверняка в самом разгаре этот праздник жизни, что встал младшему поперёк горла, и там Серафим снова свалит от него к друзьям-торчкам. А здесь они по-прежнему только вдвоём, и так комфортнее раз в тысячу, даже если зубы стучат от холода. Поэтому парень отрицательно мотает головой, и усаживается на неопознанный обломок чего-то каменного.       - Я нормально, можем не торопиться. - рукава натягивает до кончиков пальцев, и старается не слишком заметно ерзать в попытках согреться. Сидорин на этот театр одного актера только недовольно цокает и подходит ближе, вытаскивая руки из рукавов оверсайз ветровки. Подходит непозволительно близко, встаёт прямо между коленей Глеба, и слишком резко прижимает к себе, закутывая в предмет одежды. - Т-ты чего, я же сказал что норм всё!       - У тебя разве что губы ещё не посинели, актер, ты не в сказке «Морозко», успокойся. - его смех отдаётся эхом где-то внутри, а кожу начинает покалывать. Что вообще происходит? Теперь он чувствует себя той же девчонкой-восьмиклассницей, но на этот раз у неё первое в жизни свидание с той самой розой в целлофане и неловким первым поцелуем. Норм вообще? Ему третий десяток идёт, а щёки краснеют как в пятнадцать от объятий едва знакомого ему парня. Сердце колотится бешено, как в приступе тахикардии, а молекулы дофамина бьют тревогу, мол «Красный свет, беги блять, Глеб, это не норма!»       Но он так и остаётся на месте, только руки смыкает за спиной Симы, чтобы удобнее было. А потом не успевает уловить момент, когда тот поднимает потяжелевшую голову за подбородок и прижимается к его губам своими. Мягко, лениво, и всё также по-детски, но так хорошо, что аж ногами от счастья дрыгать хочется.

***

      Спустя четыре дня Викторов стоит на пороге квартиры Серафима с откуда-то взявшимся чемоданом барахла, привезённого из Финляндии. И каждую статуэтку и магнитик Сидорин будет хранить как зеницу ока. И Глеба тоже.