I'll always be there for you

Сону дергается, когда дверь его кабинета чуть не пробивает стекло прикрытое жалюзи и от испуга роняет только-только открытую конфетку куда-то под стол. Вообще-то ему сейчас вряд ли удастся полакомиться сладеньким, когда Пак Чонсон — генеральный директор, монстр бизнеса и просто его муж, лупит кулаками прямо по его рабочему столу и кричит не в себя: — Тварь, тварь, тварь! Ну, даже если кто-то там тварь, это не повод крушить мой кабинет, хочется сказать Сону, но он как бы умный, поэтому позволяет альфе выплеснуть эмоции в полном объёме, чтобы потом провести свою психотерапию на абсолютно чистом, как бумажный лист сознании своего мужа. — Ненавижу, — кричит в полный голос Чонсон, пиная стул запасной и махая руками в воздухе, словно по невидимой мишени. В такие моменты главное притвориться интерьером, но не сильно, чтобы Пак в приступе гнева не решил, что кинуть Сону вместо подставки для папок хорошая идея. Пусть уж лучше подставка, для Пака же и лучше. Сону приблизительно догадывается от чего нагеленные волосы торчат в разные стороны, очков привычных на переносице нет, а Пак злой, как дикий шакал, но он следует своему выработанному годами плану. Помалкивает и незаметно прячет коробку с конфетами в ящик стола, чтобы тем не досталось. Бумаги и папки собрать можно, а вот трипл из рафаэлло на дороге не валяется. — Чёртовы французы, да чтобы я ещё раз эту жомапель у себя в здание видел, разделаю на суп и отправлю обратно в это болото прованское. Жаба бородатая, — Чонсон заведен все ещё, но начинает остывать. Ходит по его небольшому кабинету медленно и руками волосы оттягивает, про укладку можно вообще забыть, но, видимо, это движение помогает приливу крови в мозг, так что Сону никак не комментирует, вижидая ещё минутку, прежде чем Чонсон вздыхает так обречённо и проходит к нему. Поворачивает кресло офисное по-хозяйски к себе и падает на колени перед сидящим омегой, обнимая его голени руками и пряча лицо в бёдрах крепко сжатых. Вот теперь можно, думает Сону и опускает медленно руку на разворошенные волосы, нежно поглаживая голову. — Встреча не удалась? — Так аккуратно спрашивает Сону, ощущая рецепторами как сильно альфой в его кабинете начинает пахнуть, как чужой миндаль жженый с мёдом и кунжутом начинает клубиться в воздухе. Чонсон нервный все ещё, расстроенный до ужаса о чем горечь в запахе свидетельствует и элементарно уставший. Большой, независимый, взрослый альфа выжатый как спелый апельсин и ластящийся к маленькой ладошке омеги, который его по голове гладит. — Она снова условия поменяла. Мы должны были подписать сегодня бумаги, а она новый образец принесла и сказала переделать всё. Цены подняла, хотя какого хрена?! И чётких ответов дать не может. Подумает эта мымра крашеная, а мне что делать? Сроки все горят, а продукция не поступает из-за крысы одной, — бурчит таким плаксивым голосом Пак, боковым профилем поворачиваясь, чтобы пальцы тонкие, нежные и его погладили, успокоили, приласкали. А носом чуть ли не между ног тычется, ведь запах там самый сильный, родной кокос и шоколад. Сладкий, успокаивающий, необходимый. — Ну-ну, это всего лишь бизнес, Чонсони, твоя мымра просто выделывается, намекни, что ты возьмёшь в партнёры не их, а конкурентов и все требования сразу же испарятся, — тихим голосом объясняет Сону, проводя кончиком пальца по ровному носу к ямке над верхней губой и нежно обводит контур губ. — Да, но… — А если её условия будут такими же космическими, а ответы расплывчатыми, то я с радостью покажу её делегации дверь на выход, да, мой милый начальник? — Сону сюсюкается намеренно, потому что Чонсон при всей своей альфа натуре обожает такое, растягивая свои надутые губы в удовлетворенной улыбке, — главное, чтобы ты не злился… — Я просто немного перенервничал, — оправдывается альфа, рисуя какие-то петли пальцем на брючной ткани, которая обтягивала бедра Сону. — Ты рычал, милый, — указывает на это младший. Он понимает, что все мы люди и у каждого бывают сложные времена, но не пристало главному директору ходить с удушающим запахом с примесью напряжения и рычать утробно, словно хищник на легкодоступную жертву. — Я на пределе, — скулит Пак, хватая чужую ладошку и требовательно поднимает её к своим губам. Целует влажно возле запястья, а по центру ладони губами мажет, вдыхая запах краски от штампа, которым несколько минут назад орудовал Сону и еле уловимый запах конфет. — Я знаю, малыш, ты хочешь, чтобы я тебе помог? Чонсон тут же урчит уже больше по-кошачьи и кивает быстро, перебирая чужую конечность и целуя каждый её сантиметр, словно у него к этому жажда. — Подними лицо, — произносит Сону с толикой холода в голосе, но совсем без грубости, наоборот, проскользнувшая сталь в его просьбе заставляет Чонсона успокоиться и немедленно выполнить то, о чем попросили, — ты слишком напряжён, милый. Сону провёл костяшками пальцев по впалой щеке, опускаясь к шее параллельно с тем, как Пак тянулся выше к нему. — Не могу отпустить всё это, — Чонсон прикрыл глаза, задерживаясь где-то на уровне груди Сону, пока пальцы того тянули узел на галстуке, что удавкой висел на шее. Одно движение и он ненужным предметом гардероба летит на стол Сону. Первые три пуговицы расстёгнуты следом, а дышать альфе полной грудью получается ровно и глубоко, когда воздух мажет по коже шеи и ключицам. — Вот так лучше, — тихо улыбается Сону, отворачивая воротник серой рубашки назад, — а теперь поцелуй меня. Чонсон тянется к нему, словно только этого сигнала и ждал, делая упор на подлокотники своими руками и нависая над Сону. В отличие от его резкого рывка, касается он омежьих губ почти невесомо, целомудренно, даже робко. Это тот самый шарм Чонсона: стойкий, сильный альфа снаружи, но мягкий, нежный и неуверенный мальчик внутри. Сону сам поддевает его губы сильнее и целует глубже, показывая, что дозволено альфе намного больше. Поцелуй получается долгим, неспешным, а с постепенно нарастающим возбуждением и мокрым. Альфа получив во власть чужие губы проявляет свой голод, вторгаясь языком и перенимая всю инициативу на себя. Действительно необыкновенно хороший поцелуй. Поцелуй, который не способен погасить ту злость и нервозность от сегодняшней неудачи, но накрывает новым возбуждением и делает Чонсона требовательным, даже немного капризным. Сону по истечению всего воздуха из лёгких, толкает осторожно Пака в грудь и смотрит в его светящиеся глаза своими, собирая языком влагу со своих губ, что тянулась к чужому рту. — Успокоился? — С заботой спрашивает Сону, вытирая пальцем слюну с подбородка мужа и всматриваясь в лихорадочный блеск. — Нет, — честно признается Чонсон и снова целует Сону: без напора, но с охоткой. Это не успокаивает, а разжигает. Полностью сжигает сегодняшний провал, его неудачу, которая ноет в груди и царапает по рёбрам. Сейчас всё сосредотачивается лишь на одном маленьком омеге, что гладит пальцами шею и пахнет самым нежным и вкусным в мире десертом, — хочу больше, — шепчет Пак в чужие губы, пытаясь снова овладеть ними, но Сону отстраняется и отворачивает голову. — Мы на работе, милый, — напоминает омега, покосившись на дверь, та открыта и в любой момент сюда может влететь кто-то из подчинённых или начальства, со своими вопросами и проблемами. Разве они хотят застать подобное непотребство в разгар рабочего дня. — Но ты обещал помочь, — скулит Пак, выкручиваясь телом, будто в ломке по прикосновениям омеги, который снова ведёт себя сдержанно, — пожалуйста. Сложно отказать Чонсону, Сону это понял ещё в первую их встречу, когда они были всего лишь рядовые работники, за которыми глаз да глаз. Настолько сложно было сказать этому альфе «нет», что сейчас на безымянном пальце уже четвёртый год обручальное кольцо, а фамилия лишь на бумагах все ещё отцовская, потому что все их друзья его только как Пак Сону и воспринимают. По американскому формату, как и хотел Чонсон, но с корейскими реалиями, как и принято по обычаю. — Тебе так сложно отказать, — мычит Сону то, что на уме и улыбается следом за тем, как довольный предвкушающий оскал тянется на чужих губах, — как же мне тебе помочь? — Сону задумывается наигранно, указательным пальцем висок подпирает и губки дует. Чонсон пытается устроиться на коленях омеги, чтобы продолжить их поцелуй, но Сону качает головой. — Но-но-но, — Сону поднимает свое правое колено, упираясь ним в чужую ширинку, — иди вниз, любимый. Чонсон понимает всё без уточнений, покорно возвращается обратно на колени, медлительно, чтобы продлить момент того как чужое колено плавно трется об его скрытый брюками член и смотрит снизу вверх. Сону обворожительный, невероятно красивый, перед ним поза на коленях донельзя привычная и добровольная, ведь Чонсон с самой первой их встречи по уши в милом парне, который хранит в себе много сюрпризов. — Ты ужасно нервничаешь, — констатирует младший, опуская глаза на ширинку, которая уже натягивается из-за возбуждения. — Сону, — шипит Чонсон, когда ножка омеги нажимает ступнёй на уже твёрдый фаллос и морщит нос от ощущения. Омега всегда носил в своем кабинете тапочки, переобуваясь в туфли только ради собраний или когда возвращается домой, поэтому особого труда скинуть легкую обувь и сжать пальчиками твёрдый член не составило для него. Нога начала медленно массировать твёрдый бугорок, пока острый взгляд сканировал ссутулившуюся фигуру. — Руки, — строго одёргивает альфу Сону, когда тот пытается прикоснуться к своему члену и Чонсон сразу же роняет ладони на ковёр у стола. — Сону, — Чонсон не рычит на него, ведь никогда не было подобного поведения в их семье, больше просит, и это устраивает обоих. Сделать он мало чего мог, пока омега не скажет, оставалось лишь сосредоточиться на приятном массаже чужих пальчиков на своей ширинке и скулить мысленно от того, как этого было мало. Чтобы хоть немного увеличить трение Пак начинает медленно и с опаской подниматься бедрами вверх, потираясь об ступню в мягком сером носочке. Прикрывая глаза, на которых дрожат ресницы, Чонсон начинает громче дышать, ощущая как волна острого возбуждения медленно растекается по всему телу. Комната сужается до одного движения тонкой ножки на его промежности, а в голове практически вакуум. Все неудачи растворяются, остаётся лишь он и Сону, а все другое абсолютно неважно. — Ты можешь. Воспользуйся моей ножкой, — конечно же, Сону видит и чувствует как нетерпеливо Пак трется об него и хочет большего, но старается не увлекаться, потому что не знает, как Сону на это отреагирует, поэтому омега поддерживает его в этом начинании и ведёт голенью по промежности, подкладывая ступню под поджатые яйца и дальше — под ягодицы. Когда его перестают контролировать, расширяя границы действий, альфа жмётся к ноге сильнее, словно озабоченный пёс и начинает двигать бедрами вверх и вниз, хватаясь пальцами за распластанные по стулу ноги. Боже, как же хорошо. Сону больше никак не участвует, позволяет делать мужу то, что он хочет. Его голова была склонена к плечу, руки покоились в некрепком замке на животе, а губы полные растянулись в едва заметной ласковой улыбке. Только Чонсон может знать сколько любви у Сону для него, сколько нежности. Как к мужу, к альфе, к человеку. Сону временами может быть резким и отстраненным, но когда дело касается его, Чонсона, то омега готов уступить, отложить дела и прийти по первой просьбе, по самому даже глупому вопросу. Чонсон и сам понимает насколько он временами беспомощный и ничтожный, но Сону всегда для него, он никогда не упрекает его за слабость, перенимая контроль. Его любимый знал, что нужно сделать, чтобы успокоить шторм в чужой душе и как приласкать, чтобы его муж получил лишь удовольствие. Чонсон просто слишком часто должен брать ответственность в своей жизни, а когда он один на один с Сону, он без задней мысли вручает ему штурвал и повинуется каждому слову, потому что знает — Сону он может доверять. С ним не о чем беспокоиться. — Малыш, ты молодец, — Сону тянет руку к чужому лицу, собирая пальцами блаженство и приподнимает за подбородок, заставляя смотреть в свои глаза, — ты такой твёрдый, я чувствую как ты хочешь кончить. Получится ли это у тебя, если ты будешь двигаться немного быстрее? Контакт их глаз в данном моменте можно посчитать самым развратным действием, даже более, чем то, как Пак чешется об тонкую ножку колом стоящим членом, который медленно пачкает нижнее белье вытекающей предсеменной жидкостью. — Сону, я… — пожар разрастается в груди, когда омега кладёт большой палец ему на губы, не давая договорить срывающимся голосом. — Чшш, Чонсони, ты так хорошо справляешься, ты сможешь это сделать, если будешь немного быстрее, да, родной? Чонсон выплёвывает из груди скулеж, когда нога Сону начинает двигаться вверх и вниз, плавно и точно. В этот момент Чонсон перестаёт за себя ручаться, пытаясь получить больше необходимого трения. Всё быстрее и быстрее, но как бы он не старался — этого слишком мало для того, чтобы по-настоящему получить удовольствие. Грубые влажные ткани раздражали и ему не хватает касания кожи к коже, особенно прикосновений от Сону напрямую. Взмахивая мокрыми ресницами, Чонсон тянется лицом к Сону, сгибаясь и снова прижимаясь ближе, вымаливая прекратить этот «эксперимент», ведь он на пределе. — Сону, п-пожалуйста, мне нужно. Мне нужен ты, — шепчет сквозь тяжёлые выдохи альфа, следуя за нежными руками, которые гладили его лицо. — Это сложно, да? Тебе недостаточно, — Сону кусает губы от данной картины, которую без шуток запечатлел бы на полотне и повесил прямо в этом кабинете, любуясь своим возбужденным и беспомощным мужем каждый миг своей жизни, — иди сюда. Голос медовый, словно благословение свыше. Сону убирает свою ногу от виднеющегося через ткань члена, который больно вжимается в ширинку, и подбирается на кресле. — Спиной ко мне, малыш, — Чонсон едва ли контролирует ноги, когда поднимается, чтобы сесть на то маленькое пространство, которое ему оставил Сону, отползая задницей к спинке стула и раздвигая ноги, чтобы альфа сел между ними. Места не так много, но это последнее, что важно, пока Сону прижимается к нему со спины и ведёт руками под пиджаком по рубашке. Задевает мягкие соски, гоняя вокруг них нарастающий табун мурашек и спускается ниже к истекающему напряжению. — Любимый, покажи мне своего творителя, — прыснул добрым смешком Сону, пока Чонсон судорожно начинает практически вырывать ремень из пряжки и, наконец-то, справившись, приспускает штаны, являя узким лисьим глазам мокрое пятно на белье и свой напряжённый и твёрдый член, — ох, такой красный, — шепчет Сону в чужое ухо, легонько дуя прямо на раковину и оттягивая колени альфы в разные стороны, заставляя его сильнее раздвинуть ноги. — Прикоснись ко мне, — шепчет Чонсон, откидываясь телом на грудь своего мужа и балансируя на краю стула, — прикоснись ко мне, пожалуйста. Прошу. — Конечно, — Сону целует его в шею и ведёт ладошками по бёдрам, поднимаясь к влажному члену. Сладкие вздохи омеги на ухо и хриплое тяжёлое дыхание альфы сливаются в одну симфонию, пока пальчики одними кончиками очерчивают поднятую, словно по команде, головку, — ах, какой большой мальчик. Чонсон скулит, когда холодная ладошка обхватывает его и начинает медленно надрачивать, вырывая из него тонкое рычание. Его член в возбужденном состоянии достаточно большой для ладошки Сону и омеге есть место для «разбега», когда он обводит головку и скользит по всему стволу к самым яичкам. В такт движений мужа, Чонсон чувствует такую же размеренную волну чувственного возбуждения, гуляющую от его паха к кончикам пальцев на ногах, от чего усидеть ровно становится практически невыполнимой задачей. Чонсон выгибается телом, подмахивая бедрами вверх и до побеления пальцев цепляется за подлокотники кресла, откидывая голову и подставляя шею под пухлые губы омеги. Медленный темп набирает обороты вместе с тем как частота тихих стонов из его рта увеличивается. Чонсон жмурит глаза до белых пятен и шепчет имя мужа тихо, пока тот доводит его до долгожданной разрядки, но… но. Чонсон позорно всхлипывает и почти что кричит от досады, когда рука Сону буквально перед самым финалом отпускает его член, который от напряжения чуть ли не бьётся головкой об ткань рубашки. — С-сону! — Прости, прости, — искренне извеняется Ким, проводя носом по его взмокшему виску и в растрёпанные волосы, — ты же знаешь, что нужно немного отпустить, а потом, — возобновление круговых движений руки, вырывают сладкий стон из груди альфы и он почти что без сил валится грудью на стол, но Сону кладёт на его лоб свободную руку и закидывает чужую голову выше. Целуя гладко выбритую щеку, омега убирает пальчиками упавшие на глаза волосы назад и наблюдает за раскрасневшимся лицом своего мужа, в эмоции жаркого томления и нарастающей разрядки. Прекрасен, как и всегда. Сону трет большим пальцем прямо по уздечке и Чонсона пробивает дрожью. Накатывающий оргазм забирает весь воздух из груди и единственное, что чувствует альфа это сладкое удовольствие, от непосредственно паха и по всему телу. Он не слышит свой стон, потому что бешеный стук собственного сердца в груди заглушает его. Чонсон растекается, словно масло, пока Сону выжимает из него последние капли семени, собирая всё в ладонь, чтобы не уронить на ковёр. — Какой ты молодец, — шепчет Сону в затылок мужа, когда тот обессилено все же ложится горячим лицом на стол и повисает в чужих руках, почти что безвольной куклой, отходя от долгожданной разрядки медленно, — тебе хорошо, Чонсони? — Сону проводит ладонью ещё раз по медленно опадающему члену, испытывая на чувствительность и доласкивая на последок. — Да-а, — тянет альфа, тяжело дыша, распластавшись по прохладному столу, — Сону-я, мне очень хорошо, спасибо, — мямлит Пак, пока омега жмётся к нему, как к большому мягкому мишке, обнимая прилипчиво и целуя всё куда дотянется. — Я всегда для тебя, мой малыш, — абсолютно счастливо шепчет Сону, целуя напоследок ухо и выбирается из кресла, перекидывая ногу прямо через Чонсона, благо годами отточенная гибкость позволяет совершить этот манёвр. Сону вытирает руки сначала сухими салфетками, а потом достаёт из ящика стола большую пачку антибактериальных влажных салфеток и сам опускается на коленки перед альфой, призывая его откинуться на кресло, и помогает с уборкой. Чонсон без слов лежит в кресле, наблюдая из-под полуприкрытых век за своим мужем, который бережно и быстро вытирает лишнее с его члена и ткани брюк, пытаясь хоть немного спасти одежду. — Я дам тебе запасные трусы и штаны, — понимая, что это всё бессмысленно, говорит Сону и спешит к шкафу, где у него всегда лежит запасной комплект офисного костюма и нижнее белье. У такого организованного и опытного омеги, как Ким Сону, просто не могло не быть одежды, особенно когда прошлый горький опыт с кофе и кремовыми брюками научил его всегда быть подготовленным к разным экстренным ситуациям. Чонсон нехотя, словно маленький ребёнок, переодевается, бесстыже оголяя нижнюю часть тела полностью, к этому моменту Сону уже закрыл кабинет изнутри на ключ, облегчённо вздыхая от того, что их никто не потревожил за всё это время. Вышло бы неловко и очень некрасиво. — Тебя сто процентов уже весь офис обыскался, — Сону садится на колени альфы, который крутится чистый и довольный в офисном кресле. Рука крепкая тут же обнимает его талию, а губы складываются недовольно. — Не хочу туда идти, — ноет Пак, целуя румяное лицо своего мужа и щупая свободной рукой его ноги и пах, — ты даже не возбудился? — Почти что с обидой спрашивает, нагло лапая омегу, пока тот его не останавливает. — Это было сложно, но я держался и собираюсь оставаться невозбужденным вторую половину дня тоже, — Сону качает головой, обнимая шею мужа и болтая ногами в воздухе, — а вот вечером, когда мы приедем домой, ты примешь тёплую ванну, расслабишь все свои каменные мышцы, а я приготовлю нам ужин. Мы вкусно поедим и вместо этих отвратительных соцсетей и жёлтой прессы, займёмся более интересными вещами. — Да, и что же мы будем делать? — Загорается интересом Чонсон, с восторгом наблюдая за своим мужем, который без стеснения говорит о своих желаниях и улыбается так коварно. — Я привяжу тебя к кровати галстуками и буду долго и медленно отсасывать, пока ты не начнёшь умолять, а потом ты будешь грубо меня любить, так, чтобы я не смог ходить, — почти что в полный голос говорит Сону, совсем не пугаясь откровенных слов и летая в своих фантазиях, уже точно визуализируя всё своим мозгом. — Ум, Боже, не могу дождаться, когда этот день закончится и мы поедем домой, — заводится Пак, похлопывая по мягкому бедру младшего. — А пока мы ещё не дома, скажи-ка мне, что ты будешь делать, когда придёшь в свой кабинет? — Шепчет коварной лисой Сону, сияя хитрой улыбкой. — Напишу этой мадам, что больше не нуждаюсь в её услугах, — ничуть не смущаясь говорит Пак, заливаясь довольной улыбкой только от представления чужой истерики. — Мой мужчина, — восхищается Сону, целуя снова сухие губы, — люблю тебя. — Люблю тебя больше.