Хоть тронь его и я устрою здесь пожар

      Киса устал. Устал от жизни, от всех этих разборок, драк и всего к ним прилагающегося. В первую очередь от себя же устал, от взрывного характера своего, от агрессии неконтролируемой, от той желчи которая в нем хлещется и из краев льется. Устал от Бори, от его взгляда мертвого, будто нет его совсем и Киса не в глаза друга смотрит, а в глаза мертвеца, которого сам же на дуэли застрелил.

***

      Кстати о той дуэли, после нее то в Боре что-то сломалось. Он просил прощения, старался все сделать, чтобы избежать хуйни этой. Он понимал, что кто-то с той злополучной пристани не уйдет, но точно не Киса, понимал, что стрелять в него не будет, только не в него. Лучше уж Боря себе бошку размозжит, чем дуло в сторону Вани направит. Ну а Ваня, в силу того самого характера, настоял на дуэли, много говна тогда Хенку наговорил, сказал, что больше не друг он ему, а лишь урод моральный, на которого он теперь смотреть не может, не то что общаться. Тогда-то Боря и умер, но пока что только морально.

***

      Киса жалел, очень. С Хенком он уже две недели не пересекался никак. Он скучал, до одури, до дрожи в коленях, до боли в голове, словно ломка от наркотиков, слишком сильно для друга. Хотя какой он ему друг. Ваня давно понял, что ничего дружеского он к Хенкину не чувствует, слишком сильно он по нему скучает, слишком сильно хочет его обнять, прикоснуться, да что угодно, лишь бы почувствовать что тот рядом, с ним, никуда не исчез и исчезать не собирается.       — Только сейчас… — Проносилось в голове у Кислова каждый раз когда он думал про него. Блять и вправду, только сейчас, когда сам его оттолкнул, дуло ко лбу приставил, и убил, но не пулей, а словом своим.

***

      Ваня вновь сидит в этом злоебучем самолете, на протяжении недели он там безвылазно. Надоело. Все надоело, и тусовки, и все эти девушки которые липли к нему одна за другой, и Мел со своим нытьем про Анжелку, и Хенкин, жаль что не тот, старший.       И вот опять, он заваливается к нему в самолет. Снова шмонает, не находит и злиться, что нет повода с мамкой его встретиться, жаловаться то не на что. Киса каждый раз спрашивает где сын его. Ну а мент молчит, как партизан. Ну и хуй с ним, хуй со всеми, с Борей тоже.       Кислов решил выползти из своего убежища ближе к трем часам ночи, за пивом. На улице было холодно и противно. Такая погода нагоняла грусть, захотелось закурить. Он достал те самые, Филип Морис с арбузом, те самые, которые они с Борькой у матери его стащили.       — Блять! Опять он. — Ваня выкинул сигарету и с силой затоптал ее. Подходя к повороту, он услышал крики и стоны, стало страшно и интересно одновременно. Завернув за угол, в переулок, он увидел толпу собравшуюся вокруг одного бедолаги. Кислов решил подойти поглазеть, за одно можно толкнуть, не зря же прятал от мента. Не дойдя до компании Кислов замер, как и его сердце. Он услышал его. Хриплый, дрожащий голос просил остановиться, даже не просил, умолял. В тот момент Киса понял, эти стоны принадлежали его Хенку. Он зажёгся в момент, как спичка. Еще секунда и тут все взлетит на воздух.       — Вы че тут блять?! Я ментов вызвал, бегите суки. — Он наврал, нагло и тупо, но этого хватило, чтобы пидоры съебали…