Банальный

      В нашем сраном черно-белом мире так сложилось, что добрые люди вынуждены страдать от рук всяких жадных ублюдков с толстыми кошельками и разношерстных психов с "бабочкой" в кармане, клюнешь носом — "бабочка" будет уже в твоём животе, и дело тут далеко не в гребанной романтике. И как бы я не усваивал урок снова и снова, типы с небесной канцелярии решили, что этого недостаточно. Да, я не самый обаятельный человек на свете, но, чтобы настолько кому-то насолить свыше, нужно постараться. Возможно, в прошлой жизни я был мудаком.       Порванная куртка пропускает мерзкий холод с улицы, дождь льёт за шиворот холодными каплями, а я лечу, едва ли замечая то, что только что чуть не отлетел к праотцам замаливать все существующие и несуществующие грехи. И, вот же блядство, не повезло нарваться на группу долбоебов из старой своры Новикова — условия новые, а доебы все те же, оригинальность не в их вкусе. Суки порезали новую шмотку, на которую я батрачил два месяца, и спросить с них деньги, все равно что пиздеть со стеной — и смех, и грех. Они так за Саню мстят, мол, тот опомниться решил, за мозги взяться, спалили, как я помогал ему после пар с алгеброй, в своей тупой башке неправильно состакали обстоятельства и объявили меня врагом народа. Мы и раньше срались постоянно, но сейчас наша война сделала новый виток в эволюции — теперь меня гасят, даже не спрашивая разрешения "хозяина".       — Ну же, Некит, возьми трубку, — телефон выскальзывает из задубевших дрожащих пальцев и валится на асфальт, экран айфона расколачивается в щепки. — Да блять же! — наверное, я всё-таки где-то подгадил Богу, потому что везение ускользает от меня, напоследок показывая средний палец. — Ну почему, сука? — на календаре пятница, тринадцатое, весьма остроумно и мерзко, у Судьбы с чувством юмора не очень — давно понял, однако таких пятниц у меня семь дней в неделю, а привыкнуть никак не могу.       — Что "почему" — раздается тихое из динамика, и я мысленно даю за щеку сучке Судьбе, подбирая телефон с асфальта и протирая от грязи и воды разбитый экран — не до конца сдох, хорошо.       — Некит, ты даже не представляешь, сука, как я рад тебя слышать, — сам не замечаю, как облегченный вздох срывается с посиневших от холода губ, изгибающихся в слабой улыбке. — Я могу сегодня у тебя заночевать? Тут до меня додики Новикова доебались, чуть не сдох. Если домой пойду, они там меня поджидать начнут, — замираю в ожидании, как овчарка — команды, чтобы сорваться в нужном направлении до ближайшей автобусной остановки.       — А Саня твой ебучий тебя к себе не приютит? Пусть шавок своих к ноге подзовет и на цепь посадит, заебали уже, — голос друга напряжен, слышу, как со скрипом крутятся шестерни в его голове, пока сжимает от злости телефон. Знаю, что они друг друга терпеть не могут, но из-за меня им приходится поддерживать отношения на уровне: "Женю тронешь — пизды отхватишь, а пока живи". Непримиримая вражда между ними засела камнями и у меня в почках, только сделать с этим что-то не представляется возможным в ближайшем обозримом будущем. Если оно у меня будет, конечно.       — Да там лажа с ним, — А сердце-то сбивается, чувствую, как в животе крутит болью — возможно, меня все-таки пырнули эти придурки, — и дыхание замедляется. Ещё не хватало разрыдаться бабой в трубку, чтобы точно выглядеть брошенкой. На глазах друга разворачивается самая сопливая гейская драма в режиме реального времени, ему стоит запасаться попкорном, потому что счастливый конец наступит ещё не скоро.       — О'кей, у меня как раз родители на дачу смотались. Кстати, что произошло, а то я нихуя не понял, — нахлебавшиеся воды динамики плюются и едва цедят звук, что-то внутри с треском доламывается, грозя превратить новый девайс в кусок бесполезного железа.       — Дома поболтаем, у меня сейчас телефон, кажется, сдохнет, я погнал.       — Ладно, жду, — дальше уже слушать бесполезно, айфон пару раз мигает экраном и отключается.       — Ну просто сказочно.       Это пятница, тринадцатое, Женя, привыкай. Ещё одна пятница из сотни таких же унылых и безрадостных, и далеко не последняя, наверное, хотя практика показывает, что все может измениться.       Наверное, стоит начать с самого начала? Ну с того самого начала наших отношений, кривой и скользкой тропинкой ведущей к более устойчивой поверхности. И, хотя нас с Саней трясло, по шкале Рихтера наши отношения можно было измерить в двенадцать баллов. Я наивно полагал, что после признания все пройдёт гладко да сладко, только подзабыл совсем под любовными флюидами, что встречаюсь я с самым настоящим трусом и клоуном, потому Саня сразу предупредил, что в пределах универа мы не занимаемся гомосятиной и обходим друг друга на расстоянии километра, чтобы, не дай Боже блядский, кто-то учуял запах наших гейских игрищ. Короче, Новиков дрейфить начал чуть ли не сразу и вёл себя весьма агрессивно, скрывая под маской быдла всю свою изнеженную натуру.       Если говорить откровенно, в нашей паре на себе всю инициативу приходилось тащить мне, потому что Саня у нас "не такой", я его совратил и обесчестил, хотя его никто не заставлял мне тогда отсасывать. Первая неделя была самая Адская, и пусть между нами жесточайше искрило и полыхало, стоило мне подсесть ближе или прикоснуться как-то неправильно, он трусливо отскакивал и извивался, грозно отплевываясь, словно мои действия приносили ему боль. Спойлер: больно было только мне. Я не привык уходить в отрицалово и маяться херней, ведь с детства принимал все случившееся как данное, и видеть, как близкий для меня человек продолжает возводить вокруг себя стены, было невыносимо. Да, я знал на что иду, да, чувствовал себя паршиво ещё недели две, но потом Саня то ли начал осознавать своим тупым мозгом, что я тоже страдаю, то ли, наконец, стал принимать свою "пидорскую" сторону. После этого наступило примирение и затишье. Затишье перед бурей.       Первый раз, когда Новиков психанул по-настоящему был во время нашего разговора о друзьях. Мы смотрели какой-то фильм и я случайно заикнулся о том, что Никита "о нас" знает, а потом в замедленной съёмке наблюдал испуганный взгляд зелёных, нахмуренные брови и угрожающий оскал. На меня полетело пиво, которое он пил, выплеснутое с психу мне в лицо.       — Какого хуя, нефор? — Саня вскочил моментально и швырнул бутылку на пол, чудом её не разбивая, а я отплевывался, вытирал мокрое липкое лицо любимой футболкой и зачесывал волосы назад. Внутри все дрожало от злости, но виду не подавал, потому что знал, что могу полезть в драку, после которой мы долго будем друг друга игнорировать и ненавидеть. Броское "нефор" мастерски пропустил мимо, вставая, чтобы убрать весь срач, что он развел. — Ало, я с тобой разговариваю, — если бы я в тот момент раскрыл рот, получил бы по лицу, а потом втащил бы следом, со всей, мать его, отдачей и агрессией. И ведь действительно хотелось. И орать, и матом ругаться, и вышвырнуть ублюдка из квартиры, а потом долго стыдил бы себя и его за совершенное. — Блять, нефор!       — Я Женя, — сердито клацнул зубами, стягивая с себя мокрую одежду. Терпила, сказали бы многие, да мне как-то все равно на сторонний пиздеж в мою сторону. Да, наверное, это действительно так, ибо как объяснить себе это ангельское терпение по отношению к тому, кто душу наизнанку выворачивает и плюёт в неё раз за разом. Сам виноват, надо было промолчать, только все надеялся обговорить этот момент и сойтись на чем-то нормальном. С Саней по-нормальному не бывает, какое упущение.       — Да насрать мне, ты нахуя этому чмошнику про нас рассказал? — и все же всему терпению приходит конец.       У меня есть принципы, пренебрегая которыми можно отхватить пиздюлей, и тема друзей — одна из них. Ни один человек не смеет ставить под сомнение их компетентность и суть, для меня друзья являются членами семьи, близкими, потому любой высер в их сторону воспринимается мной как прямая угроза. Новикову я это объяснял уже не единожды, но он меня не понял и не услышал, значит, нужно вколотить информацию немного иначе.       — Значит, слушай меня сюда, — я подлетел к нему тогда чисто на инерции, отбрасывая мокрую шмотку в сторону и угрожающе поднимая подбородок — Саня выше меня на голову, гораздо плечистее на фоне такого тощего засранца, как я. Он может вырубить меня одной правой, если захочет, только если он это сделает, я изгажу ему жизнь гораздо изощреннее. И как бы я этого придурка ни любил, иногда в мозгу начинает коротить электричеством, приводя в действие садистский механизм. — Ты сам на это подписался, сам принял решение быть со мной, так что либо ты принимаешь и это тоже, либо катишься на все четыре стороны. Уж точно не тебе говорить мне о правильности моих решений, я сам отвечаю за них. И даже не смей пиздеть на моего друга. Ты меня понял? — С языка почти сорвалось презрительное "Новиков", как звонкое окончание этого разговора, обычно применяемое, чтобы осадить и усмирить чужой пыл.       Я стоял перед ним полуголый, липкий и мокрый, сердито сверкая глазами в его сторону и тяжело выдыхая сквозь сжатые зубы спертый воздух между нами, а он тупил, видимо не зная что бы добавить такого колкого, дабы защитить свою униженную гордость. Казалось, ещё мгновение — в лицо прилетит тяжёлый кулак, но меня лишь толкнули плечом, заставляя отступить, Саня мазнул по моей сгорбленной фигуре холодным взглядом и удалился в коридор, напоследок бросая злое:       — Вот и трахайся со своим Никитой, если он так тебе нравится, — возможно, это был контрольный, потому как я мгновенно вылетел из комнаты следом, разворачивая придурка лицом к себе и толкая к стене.       — Вот как ты заговорил, да? Что же ты сейчас об этом сказал, а не намного раньше, когда мы ещё не встречались? Я мог бы и не париться, — не стоило вообще этого говорить, но гнев, разгорающийся внутри Адским синим пламенем, толкал на необдуманные поступки. Всё что я тогда хотел — вывести Саню из себя и завлечь его гореть вместе со мной. Не одному же мне страдать, верно? И та ревность, что вспыхнула в зелёных глазах ярким огнём и растеклась румянами по щекам, сказала гораздо больше тупых слов — он бесился только от знания того, что я могу в любой момент уйти налево.       — Завали свое лицо, пока я его не потушил, — грубо выдал он, пихая меня лицом к стене, а я смеялся безумно, когда руки заламывали за спиной и вжимали щекой в обои. Я слышал, как он дышит загнанно мне в шею, чувствовал всю силу и превосходство надо мной, и улыбался глупо, ведь это ещё раз показало мне всю суть наших с ним отношений. — Хочешь его, да?       — Ты идиот, Саша. Нет, не хочу. Доволен?       А дальше были грубые поцелуи, чужие пальцы в моих обесцвеченных волосах и секс в спальне, где он снова и снова доказывал мне, что никакой "сраный Никита" его не заменит. Мы забыли этот разговор и отложили до лучших времен решение данной проблемы. Жаль, что лучшие времена так и не наступили даже спустя три месяца.       Остановка встречает серой толпой людей, заебанных то ли бесконечной работой, то ли бестолковой учёбой, среди которых в свете фонарей у самой обочины замечаю знакомую низкую фигуру Леры, колупающую мыском белого кроссовка мокрый асфальт. Я и не думал подходить к ней, начинать бессмысленный разговор, что не вяжется между нами с тех самых пор, как Саша с ней расстался, потому что, очевидно, ее ненависть ко мне возросла до непомерных масштабов. И, если раньше она хоть как-то старалась делать фейс попроще, чтобы не показывать свое неприятие, сейчас уже открыто корчится в отвращении, стоит мне взглянуть ей в глаза. Я, конечно, бываю сволотой, но и её понять можно — потеряла парня из-за расприй между нами, однако мерзкий триумф все еще пестрит на задворках сознания, как напоминание.       Вскинутый печальный взгляд карих, потекшая, местами скатавшаяся тушь под покрасневшими глазами — и вот былой триумф от победы тихо отступает куда подальше. Она меня заметила, теперь пялиться друг на друга уже тупо неприлично, потому мелкими шагами подхожу ближе, чтобы в следующее мгновение увидеть привычный излом нахмурившихся бровей и грустный изгиб тонких губ — у неё на лице субтитрами написано, как не вовремя я заметил краткий миг её личной слабости и как неловко ей от этого.       — Пришёл поглумиться? — её взгляд опускается, она сминает в ладонях края рукавов, руки прячет, как и глаза, чтобы не выдавать себя ещё больше, но то бесполезно, все, что нужно, уже увидел. Чужая влюблённость все еще в сердце сидит и бдит в надежде подгадать нужный момент и вернуть объект обожания в ласковые объятия. Как наивно.       Но и я не лучше.       — И в мыслях не было, — проливной дождь неприятно хлещет в лицо, но отступать не спешу, разглядывая чужие мокрые кучерявые волосы, глупая, поперлась на улицу в одной толстовке, и это в середине октября. — Чего видок такой побитый?       — Сам-то. Кто это так тебя? — кивает головой на изрезанную острым ножом куртку и куксится, по-детски дуя губы. Она догадывается, но тут и гадалкой быть не надо, чтобы распознать в этом акте вандализма знакомый почерк мерзавцев.       — А ты догадайся.       — Они от тебя не отстанут, — проезжающий мимо ненужный автобус Лера провожает усталым взглядом и громко вздыхает, проверяя на часах время, почти девять вечера. В её позе сквозит суетой и неуверенностью, она нервно отстукивает быстрый ритм ногтями, топает ногой, постоянно поправляет убитую в хлам причёску и что-то ищет глазами на другой стороне улицы. Бесполезную попытку завести разговор или способ испариться отсюда куда-нибудь подальше? — Сам знаешь что им от тебя нужно.       — Крови, хлеба и зрелищ, да-да, я в курсе. Не первый раз.       — И не последний, — это не угроза и даже не предупреждение, она констатирует факт, с особым усердием пробует давить на больное, препарировать старые раны, наивно полагая, что это вернёт мне часть той неловкости, которую она испытывает, просто находясь рядом со мной. Девушки так ранимы и мстительны, когда дело касается их гордости.       — Да похеру, когда-нибудь им надоест делать одно и то же изо дня в день, а я не намерен им сдаваться без боя, — дождь начинает стихать, но ветер неумолимо лупит, вгрызается в околевшее тело колючими иглами, Лера дрожит, сцепляет зубы покрепче, чтобы не стучать ими так громко, и трёт ладонями плечи. Все такая же гордая и одинокая в своём горе, мне даже почти жаль её.       — А чего Новикова не попросишь их осадить? — как я и говорил, почти. Ее броское "Новиков" хранит тонну сожалений и боли, непонимания и каплю омерзения, словно ей невдомек, как парень может любить парня, словно однополые отношения для неё табу и смертный грех. Быть может, это так, но, если я и буду гореть в Аду, то только после того, как сдохну счастливым, а пока пусть черти приберегут мне местечко на смертном одре, оно мне явно понадобится позже. — Как погляжу, ваши отношения цветут и пахнут, — разве что кровью, болью и слезами, и цветут они ядовитым плющом, перекрывая кислород, уже под кожу забрались и корни там пустили, я скоро харкаться шипами начну, если в таком темпе продолжится.       — Ага. Сама-то по какому поводу тут застряла? Явно не от счастливой жизни, я полагаю, — она вздрагивает как от удара и жмурится, смаргивая с мокрых ресниц соленую воду, размазывает пальцами остатки макияжа и отворачивается.       Если так подумать, то мы в одной лодке: два человека, отхватившие себе порцию душевного онанизма из-за того, кого безмерно любят, два человека, что страдают только от мысли о нем, просто потому что полюбили не того. Наверное, мы могли бы подружиться при иных обстоятельствах, но, увы, эти обстоятельства больно тычут под дых с локтя и макают рожей в реальность — несмотря на все, мы по разные стороны этой лодки и гребем мы тоже в разные стороны, перетягивая весла на себя.       — Моя жизнь тебя ни коим образом не касается, — звучит обиженно и обессиленно — ей духу не хватит высказать мне что-то сверхмеры.       — Как и моя — тебя, но ты упорно продолжаешь делать вид, что все это ошибка, пробивая себе путь к Сане по-новой. Не надоело ещё пороги обивать? Думаешь, я не знаю, что ваш с ним чат изредка пополняется новыми сообщениями? — она не оборачивается, чтобы взглянуть на меня, но мне этого и не надо, я знаю, что дрожь её не только от холода, что кулаки её сжаты от злости и гнева, а по щекам вновь льются слезы.       — Это не я лезла в чужие отношения, не я отбивала чужого мужика и не я рушила эти самые отношения, — обвинения мерзким горьким комом застревают и у меня поперек глотки, ей хватает духу взглянуть на меня и разреветься, капризно топая ногой, и дрожит уже ощутимее, терзая зубами синие губы, разбрасывает длинные волосы по мокрому лицу и громко всхлипывает, привлекая внимание всех, кто стоял с нами на остановке. Она не кричит, но слова её звучат громче гудков автомобилей и шума кипящей вокруг жизни. Время между нами застывает, застывают и в карих глазах злые слезы бессилия, и я застываю вместе с ними, пропуская сквозь себя сказанное.       Меня натурально колбасит не то от шока, не то от ярости, отмираю только после чьего-то неосторожного толчка в плечо и в запале подлетаю так близко, насколько позволяет отсутствие какого либо приличия. Лера уперто стоит на месте и даже не отшатывается, когда склоняюсь к ней и шёпотом врезаюсь в ухо:       — Заметь, так думаешь только ты. С моей же колокольни видно гораздо больше. Хочешь, разобью твои розовые очки? — яд хлещет с языка отборной дозой сквозь съедаемые мной маты и проклятия, речь почти не фильтруется через отказавшие извилины. Я говорю чётко, чтобы даже до тупого дошла вся суть ошибки. Пиздеть — не мешки ворочать, я знаю, но она должна иметь хоть немного совести и субординации, прежде чем изрыгать эти речи тому, кто собаку на этом сожрал. — Ты ведь сама все понимала уже тогда, но с грацией танка и слепой верой пёрла напролом и держала его рядом до последнего. И, дай угадаю, говорила, что ему не надо обращать на меня внимания, что я того не стою. Только вот, не я лез нарожон, не я цеплялся за все что можно и нельзя, он сам меня заметил, сам приставал, а я позволял всему этому случиться. Знаешь, почему? — будь я каплю мягче, заткнулся бы, только я тоже злюсь, мне тоже больно и обидно. И за то, что Саня продолжает с ней общаться, пусть и без задней мысли, и за то, что он тупой кретин, не понимающий всю суть отношений. И из-за неё я тоже злюсь, потому что позволяет себе кидаться пустыми обвинениями и лелеять глупые надежды.       — Почему? — шёпотом спрашивает и вновь жмурится, предвещая ответ, который ей не понравится. Я могу сломать её одним предложением, но внутренний эгоист просит растянуть трагичный финал на несколько мгновений, чтобы вкусить каждую ноту чужой агонии, а под конец обрушить на хрупкое тело правду, что раздавит её гордость.       — Потому что и меня это зацепило впоследствии, — так хочется ляпнуть подлое: "Он пел дифирамбы тебе, а спал со мной, так кто из нас здесь в выигрыше?", только вот ни я ни она не выиграли от этого. — Так что не делай из меня того, кем я не являюсь.       Отхожу осторожно и вижу во взгляде ту самую боль, от которой легче почему-то не становится, разве что гаже на душе и тоскливее на сердце. Эта бессмысленная месть не принесла покоя, а поселила в голове тонну сомнений и сожалений. Глупая девчонка. И я такой же. Мы молчим ещё с десяток минут, погруженные в раздумия, пока нужный автобус не подкатывает к остановке, распахивая перед нами свои двери, я сдираю с себя свою куртку, бросаю ей на плечи, роняя напоследок:       — Можешь потом выбросить, порвать, сжечь, делай что хочешь, но не ходи больше по улице в толстовке, а то простынешь. Удачи, — двери закрываются за моей спиной, и автобус уносит меня оттуда подальше, жаль, что сбежать от себя так не получится.       На пороге чужой квартиры появляюсь уставший, злой и мокрый, как забитая жизнью дворовая псина, Некит встречает хлопком ладонью по спине и отборным матом, направленным то ли на меня за беспечность, то ли в сторону уебков Новикова, что ничего нового в этот вечер не привносит. Он не задаёт все свои вопросы с ходу, видит, что мне немного херово и всего потряхивает от холода, потому радушно предлагает свои шмотки и горячий душ, и только позже ко мне приходит запоздалая мысль, что заболеть могу. Наверное, это хорошая возможность отлежаться дома, очистить мозги от каши, заваренной на фоне травмирующих событий, и отдохнуть от драмы с Саней. Пара дней игнора уже и так кривые отношения не испортит, может даже даст хоть какую-то фору обдумать, что делать с этим дерьмом дальше, а то заебался лопатами хавать.       — Теперь можешь рассказывать, — Никита суёт мне в руку бутылку холодного пива и я решаю добить свой организм окончательно, отвинчивая крышку и делая три больших глотка. Алкоголь тяжёлым комом катится в пустой желудок и жжётся, мнимо согревая хотя бы изнутри — пожалуй, это единственное, что греет сегодня. — Ты же не только из-за тех ебланов совершал кругосветку по городу.       Он в курсе, что это не главная причина, и все равно терпеливо ждёт, когда вытащу из себя то, что застряло тупым ножом в ребрах, та самая пресловутая бабочка, разрезающая внутренние органы на лоскуты, жаль, не реальная, так было бы проще. В глотке горчит хмелем и кровью — щеку изнутри зубами прогрыз уже от злости, — делаю новый глоток и с садистским удовольствием чувствую, как алкоголь разъедает плоть, смывает кровь, приносит расслабление, и постепенно приходит то самое легкое опьянение, развязывая узел в кишках и язык.       — Я тупо заебался тянуть все на себе, — начинаю вяло, откидываясь на спинку дивана. — Саня считает, что отношения строятся исключительно на перепихоне и частых срачах по поводу и без, — двадцатилетний здоровый лоб ведёт себя хуже малолетки, спорит и огрызается даже там, где это откровенно глупо, и упорно гнёт свою линию.       — Тебя злит сам факт того, что он не знает чего хочет или его откровенная тупость в вопросе отношений? — с видом профессионального психолога спрашивает он и достаёт из кармана пачку сигарет, протягивая мне одну и открывая окно нараспашку, а я не отказываюсь, усаживаю свою задницу на подоконник и с мокрой башкой лезу в оконный проём, желая в это мгновение либо заболеть ангиной, либо "случайно" вывалиться и разбиться в кашу о грязный тротуар — настроение сегодня суицидальное, а погода лётная. — Я бы на твоём месте его в асфальт закатал, он же еблан, каких поискать. Что ты в нем нашёл?       Я особо не задумывался над этим, потому что сначала было не до того, а потом стало как-то все равно, и теперь вопрос встал ребром. Саша красивый, падла, как с обложек журналов, даром что гопарем без принципов заделался — его дворняги даже рядом не стояли, а ещё, когда у него приступы нежности случаются, становится на редкость чутким, в общем, творит всю ту "сопливую поебень", как он выражается. И, если бы не его трусость в самые ответственные моменты и гонор, можно было бы считать, что он почти идеален.       — Да хер его разберешь, если честно, — я тушу недокуренную сигарету о дно бутылки и выбрасываю, смотря вслед последним догорающим искрам на кончике фитиля, невольно сравнивая себя с ней — меня тоже юзают и выкидывают, когда захотят. Смешно получается, стоило мне конкретно подсесть на иглу фенилэтиламина, как мозг мгновенно превратился в кисельную кашу, и я стал марионеткой собственного сердца, однако не все еще критическое мышление ушло в ноль, раз уж я здесь, а не под чужими дверями.       — Как этот дебилоид вообще с девушкой встречался, ты не думал? Как Лера это допускала и подпускала к себе? Он был с ней таким же мудлом или обходился деликатно? — вопросы друга резали по живому, вспарывали вены и причиняли тупую боль в грудине. А я ведь даже и не мыслил так глубоко, не пытался разглядеть что-то по ту сторону их отношений, все действия Леры казались глупыми попытками взять свое чисто из девичьего упрямства. Саня говорил мне как-то, что не видел в ней свою девушку, но не оттого ли он это говорил, чтобы мне на уши присесть? Куча сомнений превратилась в тонну, опьяневший мозговой кисель плещется в башке, я слышу как разъединяются нейронные связи и соединяются в новые цепи — наступает стадия алмазного пóхуя.       — Знаешь, я уже не хочу знать, что у них там было такого волшебного, что эта дура продолжает ему навязываться, — устало выдаю и допиваю остатки пива залпом, Некит смотрит на меня через призму сочувствия, я это вижу, но не позволяет себе даже рта открыть, зная, как реагирую на жалость в свою сторону. Вместо этого он берет из холодильника новую бутылку и протягивает мне, и я без сожалений прикладываюсь к ней, словно алкоголь спасёт от отвращения к себе. — Мне плевать, были ли они близки на самом деле и врал ли он насчёт их отношений. Я лишь хочу ему лицо проломить и плюнуть, чтобы знал, каково мне.       — Что он тебе сказал? — Никита, кажется, все понял. Он подсел ближе, выдирая бутылку из крепкой хватки задубевших пальцев, и заставил меня посмотреть на него, пока перед глазами все плыло и шаталось. — Ну?       — Сказал, что заебался хреначить на два фронта, — я пустил слабую усмешку по губам и влетел затылком в подушку, мечтая о покое и вечном сне, которого мне так не хватает в последнее время.       — А конкретнее?       — Ему, видишь ли, надоело скрываться, шкериться по углам, зажиматься только у меня в квартире, чтобы днём в универе снова строить из себя неприступную крепость, — с этими словами из меня выходит вся та усталость, что кипела внутри на протяжении всего дня, я высказался и теперь безбожно пуст и обезличен. Ссора с Саней не новая, но теперь под пятнадцатиградусным пивным углом смотрится все совсем иначе или этот психологический кружок анонимных геев со статусом: "все сложно" реально помог мне разгрузиться. Друг вносит лепту и часто встревает в наши разборки, потому что всегда был оппозиционером "новиковского тоталитарного режима", и пусть это помогает не всегда, но все же приносит покой сам факт его небезразличия. А что до Сани, то я уже не питаю надежд на хороший исход, какой бывает только в дебильных фильмах.       Раньше у меня была сотня запасных вариантов на случай, если все пойдёт по пизде, но я даже не подозревал, что все будет так плохо, что ни одна идея не найдёт места в тех обстоятельствах, которыми нас накрыло, что Новиков даже спустя большое количество времени не привыкнет, не примет до конца то, что мы имеем, и будет продолжать ныть о том, как он заебался делить жизнь надвое: свой в доску — в шараге, ванильный педик — между нами. И, если сначала это забавило малость, мол, не определился ещё с эмоцией парень, ладно, подожду или придумаю что-нибудь, то сейчас бесит до зубного скрежета. А я не заебываюсь работать за двоих? Не заебываюсь пытаться исправлять то, что не склеить уже? Не заебываюсь слушать о том, что Лера написывает и просит все вернуть и как ей его не хватает?       — Ты прости, конечно, но я совсем не удивлюсь, если он вернётся к ней, — его лицо корчится в муках, будто сами слова причиняют и ему боль тоже, и я понимаю, что лучше друга не найду никогда.       — Забей, считай, я уже забыл об этом, — говорю я чисто на автомате, вкладывая в голос хоть немного уверенности, чтобы не выглядеть так жалко — меня просто бесит факт моей беспомощности, были бы силы, всадил бы кулак кому-нибудь в брюхо, себе, например. За слабость.       Новиков ведь не первый раз даёт повод усомниться в собственных суждениях о нем, и я все равно закрываю глаза розовыми очками, чтобы словить новый удар лицом — ударили по щеке, подставь и другую, хуле. Придумывать планы больше незачем, все бесполезно, остаётся только взять стаканчик попкорна и смотреть вместе с Никитой на дальнейшее развитие событий, думаю, Саня даже не заметит если останусь сторонним наблюдателем. Я закрываю глаза рукой и жмурюсь, сбрасывая с себя оцепенение, пока в голове непроизвольно всплывают картинки сегодняшнего спора, развернувшегося в целый скандал.       Все, вроде, с той злополучной лекции по алгебре началось: у Новикова не получалось в складывание цифр и я услужливо предложил ему свою помощь, разгребая книжные завалы на подоконнике и расчищая себе место, чтобы было удобнее. Уже тогда он начал напрягаться, старался отодвинуться и сделать рожу попроще, но на лбу было написано, как далеко он находился от зоны комфорта и как сильно было его желание свалить от меня подальше, будто я на его глазах котят разделываю, а не объясняю тему лекции. Про правило обходить друг друга стороной в универе никто не забыл, но помочь хотелось.       На третьем примере он начал пасовать.       — Отодвинься, бля.       — Что? — меня толкают в плечо, вынуждая отойти на шаг — вот тут я малость прихуел от наглости.       — Ты близко стоишь, встань подальше, — он отмахнулся от меня так, словно я совсем чужой человек, даже не повернув головы в мою сторону. Его глаза бездумно водили по строчкам текста, но мыслями он был совсем в другом месте, может, обдумывал нелепый план побега или оправдание тому, почему моё присутствие рядом его так коробит. Мне же было все понятно, я перевёл взгляд ему за спину и увидел в толпе стаю Новикова, с недоумением взирающую на это представление. Страха в тот момент не было, была лишь злость, которая двигала меня делать все наоборот. Люди устают от работы, от учёбы, от людей — я же устал делать вид, что мы друг другу чужие. — Короче, я пойду, — и, услышав оклик в свою сторону, начал спешно собирать шмотки, чтобы драпануть в их сторону, но я его остановил, что вылилось в проблему.       — Не-а, ты сейчас объяснишь мне, какого хера с тобой происходит, а я послушаю и выдвину тебе диагноз, — играть в докторов мне не хотелось, а вот понять, что конкретно делает его таким ссыклом, вполне. Боится потерять авторитет у этих отбросов или невольно сделать каминг-аут на глазах сотни зрителей? Что-то мне подсказывало, что и то, и другое.       — Ты пилить меня будешь? — угрозы в его словах прибавилось, как и освистывания с того конца коридора — ублюдки визжали ему двинуть мне в лицо, и мне хотелось в тот момент только убивать. — Мне и от бывших такого хватало, спасибо, не надо, — сравнение было подобно пощечине, огромных усилий стоило тогда остаться на месте, а не влепить по морде и уйти оттуда, желательно домой, чтобы оттереть от себя всю эту мерзость.       — Ну, конечно, тебе проще сбежать от разговора, чем пытаться что-то с этим сделать, верно? — ярости сильнее не испытывал никогда, по венам растекалось каленое железо, выжигало изнутри пепелище. Я то ли горел, то ли выгорал окончательно, но больно все-таки было. В области сердца. — Да и пытался ли ты хоть раз? Нет, потому что голову в песок засунул и думаешь, что это поможет и проблема сама рассосётся, — боковым зрением вижу, как Санины братки начали подваливать к нам, чувствуя запах скандала — гребанные гиены, жрущие падаль, только на вонь и сбегаются.       — Да заебался я просто, вот и все, — он разводит руками, будто это все объясняет. Заебался. Супер.       Меня начало штормить.       — От чего?       — Да от всего этого, — и я все понимаю, человек отпинывается от отношений так холодно, что мне становится не по себе — он готов опустить руки, просто потому что не верит в нас: ни в себя ни, тем более, в меня. Это раскатывает все то, что мы строили так долго, в мгновение ока, а я замираю в ожидании развязки и сжимаю кулаки, готовый всечь в любой момент. — Заебло херней страдать этой клоунской, — шутку про клоунов слышали? Так вот с нас списывали.       — Что ты несёшь?       — А че непонятного? Я заебался. Заебался, понятно или нет? — а дальше что? Мне-то что с этой информацией делать? Продолжение шутки будет или уже сейчас смеяться можно начать от абсурдности и уровня тупизма, привысившего все допустимые нормы?       Резкая смена настроения лейтмотива наших отношений выбила с размаху почву под ногами и заставила пасть на колени — такой драматургии позавидует даже шекспировщина, Ромео и Джульетта могут прикурить с костра, на котором мы горим.       — Потом поговорим, короче.       — Нефор, ты бессмертный, что ли? Хули доебался? — я начинаю чувствовать запах гнили, когда вся свора собирается подле своего предводителя — подданые, достойные своего короля, проебавшего свою корону где-то на пьяной вечеринке. Картина передо мной не была чем-то новым, но омерзение всплывшее на задворках сознания, исказило восприятие кривым зеркалом — нихуя по факту не менялось, просто розовые очки разбились стёклами вовнутрь. И теперь кроме кровавого марева перед глазами я больше ни черта не вижу.       Снова это же поле боя, снова те же обстоятельства, снова боль и снова нас раскидало по разные стороны. А еще опыт, который я унесу на своих костях до ближайшей ямы, в которой сдохну. Смех и хлопки я уже не слышу — уши заложило, зато чётко вижу, как Саня хмурится чьей-то шутке в мою сторону, замечаю в зелени глаз остекленение и неожиданное безразличие. Дальше молча разворачиваюсь и тупо машу на прощание, не зная, куда деть руки, а потом ухожу, беру куртку и просто валю оттуда нахер проветривать опустевшую башку. А потом нелепое столкновение с компашкой идиотов без короля во главе, попытки доебаться до меня за сегодняшний инцидент, мои намёки пойти нахуй и разорванная куртка. Сегодняшний день бьёт рекорды по количеству долбоебов в моем информационном вакууме.       — Вы расстались? — Некит садится рядом и даёт ещё одну сигарету, наплевав на то, что я могу испоганить пеплом диван.       — Официально — нет, но если пораскинуть мозгами, то нетрудно догадаться, что после этого нормальные люди прекращают отношения, — перед носом вспыхивает огонёк, я прикуриваю и пускаю кольцо дыма в потолок, доставая из заднего кармана разбитый телефон, в отражении через сетку трещин на экране вижу такого же разбитого себя, потому без сожалений выкидываю его на пол, он с хрустом катится под стол и там замирает. Плевать, все равно в ремонт отдавать. Меня бы тоже не помешало.       — А вы.., — знаю, что хочет добавить: "вы нормальные?", усмехаюсь, потому что, нет, мы не нормальные люди, мы два клоуна, которые поняли, что ебаться друг с другом уже почему-то не смешно. Зато смешно сейчас, в моменте, когда осознаю, как тупо строились наши отношения, что держались они на моем упрямстве и ревности этого идиота, я смеюсь в голос, прикрывая лицо руками, чтобы не показывать, как исказилась мимика от боли. Херня случается. В моем случае это происходит каждый день, теперь я начинаю в полной мере понимать Леру и вот это уже совсем грустно. — Понятно, короче, советую запасаться терпением и ждать окончания уника.       — Зачем чего-то ждать? В этом нет никакого смысла, я просто прекращаю общение с ним и продолжаю жить дальше, — я заставляю себя улыбнуться, давлю довольный оскал, будто выиграл в лотерею, хотя внутри что-то противится этой идее и просит подумать дважды, прежде чем нырну в омут с головой.       — Так просто? — спрашивает он с усмешкой, полосуя меня скептичным взглядом человека, знающего, с чем имеет дело.       — Нет, нихера.       Кто сказал, что будет просто? Это будет больно, через пролитую кровь и пот, через пронесенный сквозь время хуевый опыт и осознание происходящего. Мне просто фора нужна, а потом можно будет, как обычно, что-нибудь придумать, чтобы не загибаться так сильно. Некит мне поможет, потому это единственный человек, которому я могу довериться.