café des deux époques

Саша, как в лучших литературных традициях, проснулся от света солнца, что настойчиво пробивался сквозь прикрытые веки и оповещал столицу о наступлении нового дня. Саша по началу от этого поморщился, не понимая, как в Петербург решили заглянуть солнечные лучи, а потом, внезапно вспоминая прошедшую ночь приторно-нежно улыбнулся и невольно залился краской, прижимая смущенно собственные ладони к лицу. Они с Мишей сделали новый шаг в отношениях.  Нет, естественно, робкие поцелуи, переходящие в более настойчивые и страстные, Саше очень нравились. От мимолетных прикосновений где-то в животе все переворачивалось, а из головы сразу испарялись всяческие мысли: все Сашино существо отдавало себя чистому блаженству. Но потом романтических писем, танцев на балах и привычного трепета стало мало. Саша сам начал проявлять некую настойчивость, давая понять Московскому - он готов на большее. Но Миша на поводу не шел. Он был галантен, осторожен и ласков, но сам и намека Саше не сделал, что готов его до покоев провести и в них же и остаться, так, за компанию. Может, на ночь почитать, может - что-то другое.  Миша же на прощание Сашу только мягко гладил по лицу и улыбался бархатно, говоря, что уже скучает. Петербург, глядя на удаляющуюся от него фигуру, не решался крикнуть вслед свою просьбу, чтобы Московский не уходил. Поджимал губки, хмурил брови и сам краснел от своих мыслей, когда гасил огоньки на канделябре.  Саша начал задаваться вопросом: может, это с ним что-то не так? Может, Московский рассматривает с ним лишь платонические отношения, а для удовлетворения иных потребностей Миша без проблем находит себе очередную грациозную даму в  роскошном платье? Этот вариант казался Саше довольно правдоподобным - Романов знал, что про Москву нет ни единого подозрительного слуха о том, что тот любит задерживаться в компании статных мужчин ровно столько же, как и в обществе изящных особ в пышных кринолинах. Но все же, Миша в последнее время на танцах энтузиазма не проявлял, а с женщинами при дворе держался чуть ли ни официально, как ведут себя обычно с государственными чиновниками или другими высокопоставленными лицами.  Саша же явно выделялся из любовников Московского, хотя бы по причине того, что Романов мягкими чертами лица не отличался и на миниатюрную девушку, надо признаться, был похож мало. Саша терзал себя сомнениями и предположениями, но открыто задавать вопросы стеснялся. Конечно, он знал всю подноготную любовных связей - черпал знания в книгах и в неловких объяснениях одного из наставников прошлого века, но сам Петербург опыта в этом смысле никакого не имел, хоть и знал, что образ у него сложился мужчины в самом расцвете сил, которому бы уже женой завестись и фрейлин взглядами вгонять в краску. В прошлом десятилетии, когда Саша видел на прелестных девичьих лицах застывшее кокетство и замечал хитрые двусмысленности утонченных жестов, никогда он не ощущал в сердце пожара или необъяснимого желания отдать свой первый поцелуй какой-нибудь порхающей в бальном платье нимфе. Саша держался стойко, все свое внимание обращая на Михаила и уже четко осознавая, что Романова, в общем, никто никогда больше и не привлекал кроме Москвы, и что поцелуй дарить можно только одной первопрестольной столице.  Были в голове соображения, что Московский все еще видит в Саше несознательного ребенка, и потому вольностей не позволяет. О том, что Москва был с Романовым только из жалости, Саша думать отказался совсем, когда перечитывал в который раз наполненное разнообразными эпитетами и признаниями  одно из писем Москвы. Московский писал что любит, что вспоминает их прогулки по парку и ему повсюду мерещится запах Сашиных волос, но Петербург любовь желал подтвердить решительными действиями. Старался при встречах держаться еще уверенней, показывая, что он уже давно не неуклюжий юноша, а тот, кто всеми со всеми подробностями романтических таинств ознакомлен и план действий себе представляет. И Миша, наконец, понял. Проскользнул одним поздним вечером, словно тень, в спальню, плотно прикрывая за собой дверь. Скачущий огонь свеч делал в полумраке лицо Саши еще более красивым, а тело, спрятанное под придворным мундиром, еще более соблазнительным. Миша невольно облизнул губы, смотря как быстро шевелятся Сашины ресницы над серыми глазами, а в распаленном взгляде чувствуется такое же явное желание, как и у Москвы. Московский в миг осознал, что ночи этой предстоит запомниться ему навсегда. И то как мило, как доверчиво Саша отзывался на все ласки, как тихо стонал и шептал в наслаждении невнятные просьбы, как элегантно прогибался и позволял абсолютно все. Миша старался боли не причинять, действовал аккуратно и сдержанно, чтобы Романова не травмировать. Миша знал, как это может неприятно, если быть грубым и партнера не подготавливать. Саша, убирая растрепанные пряди волос со своего лба, в конце только прижался поближе к Мише, улыбаясь спокойно и сладостно. Все домыслы и предположения из головы Петербурга выветрились моментально, и он признался себе, что все это время выдумывал полную чушь, а Миша же старался ему показать серьезность своих намерений и просто боялся сделать больно. Саша погладил в последний раз Мишино плечо, на котором лежал, и закрыл глаза, покидая реальность. На утро же реальность вызвала у него новые недоумения. Саша, изнеженный и расслабленный, обнаружил себя в одиночестве ровно посередине кровати. Рядом на позолоченном кресле были аккуратно сложены его вещи, шторы были открыты только наполовину, чтобы свет мог озарить не все помещение.  Михаила в комнате не оказалось. Саша, не понимающий происходящего, начал вертеться по сторонам в поисках хоть чего-то, что могло объяснить, куда пропал любовник. На сегодняшний день не было ничего запланировано, и Миша об отъезде еще не говорил. Значит, он специально ушел до того, как проснулся Саша, движимый невнятной мотивацией.  Саша нахмурился. Все ведь было отлично - Мише, кажется, понравилось, и сам Романов тоже не делал ничего лишнего и постыдного, из-за чего Московский мог скрыться из покоев без всяких подробностей. Сашу начали одолевать непрошеные мысли о том, что сейчас он напоминает юную особу, чью невинность похитил хитрый ловелас, оставив девушку на утро одну, опороченную и разбитую, успевшую наивно поверить в несомненную искренность их любовной связи. Петербург даже разозлился очередной порции недосказанностей. Вскочил с постели, желая Московского найти и разобраться, но спустя шаг согнулся, тяжело вздохнул из-за ноющей поясницы и сел на кресло, смахивая с него одежду. Нет, если Сашу посмели так оскорбить, он не побежит напрямую к Москве, спрашивать, что не так! Романов все-таки столица, обладающая императорской фамилией и гордым нравом, почему он должен так унижаться? Он просто сядет и напишет все в письме Московскому все, что о нем думает. И попросит слугу отдать, а не лично вручит.  И даже не начнет обращением «уважаемый» или «любимый», а просто с имени и отчества, вот так. В столе, как удачно, всегда бумага с чернилами имеется. «Михаил Юрьевич, сегодня вы посмели..» Посмел что? Бросить его с утра, позорно сбежать, не написав даже маленького послания в пару слов? «Отлучаюсь по важным делам» - нет! Как это жестоко с вашей стороны, Михаил Юрьевич! «..сегодня вы посмели оставить меня одного, даже не высказав причин, по которым вы покидаете мое общество. Должен признаться, я полностью обескуражен сложившейся ситуацией и намерен узнать основание ваших действий. В связи с этим, я требую вас..» - Ты чего, проснулся уже? Саша вздрогнул. Резко обернулся, смотря на фигуру в проеме, аккуратно закрывающую за собой дверь. Миша, причесанный и одетый с иголочки, держал в руках серебряный поднос и тепло улыбался. - Я тут на кухне договорился, чтобы мне завтрак с собой собрали. Сказал, что Александр Петрович неважно себя чувствует и на трапезу не придет. Ой. Саша перевел взгляд с Миши на письмо. - А ты что уже пишешь?  Петербург издал нервный смешок, быстро комкая бумагу. - Да так, Александр Павлович просил один документ составить.. Саша надеялся, что тон его не звучит странно или не выдает оплошность, что он чуть не совершил. Миша, слушая объяснение, поставил рядом поднос, на котором в тарелочках лежали разные закуски, стояли два яйца в сервировочных рюмках, дымились чашки с кофе.  - И что, теперь вообще не отдыхать? - Миша цокает, пододвигая второе кресло поближе к столу. - Прямо утром без одежды бумаги заполнять?  Саша только сейчас глянул на себя. Он, практически полностью в обнаженном виде, растрепанный и неумытый сидел и задумчиво пытался что-то писать. Со стороны, наверное, выглядело не очень. Саша моментально подскочил, поднимая с пола мятую одежду, и, поджимая губы, начал встряхивать ее от невидимой пыли.  Какой позор, Александр Петрович. Миша проснулся так рано, чтобы сделать Саше приятно - подумал, что Романову, скорее всего, ходить будет тяжело, сам принес все в покои, а Саша за это время уже успел обвинить его во всех смертных грехах и усомниться в словах любви. По итогу Миша вместо ответной улыбки и благодарности получает утреннюю картину, где Саша в одном неглиже строчит ему свои возмущения. Петербург, переполненный жгучим стыдом и смущением, начал натягивать на себя брюки, стараясь не смотреть в глаза Москве.  - Можешь не одеваться, так тоже отлично было.  Саша, промычав стеснительное согласие, опустился на расшитое цветами кресло, беря с подноса чашку с напитком. Долго стоять было трудно. - Спасибо. Миша улыбнулся еще ярче, двигая Саше поближе расписанную тарелочку с ростбифом и булочками. - Не знал, пьешь ли ты кофе, но решил рискнуть взять. Тут сливки еще, чтобы не так крепко было.  Петербург поднес к губам чашку, делая глоток и ощущая бодрящую горечь во рту. - Пью. Благодарю, Миша.  Завтракали они в тишине, мельком глядя друг на друга. Саша прятал в чашке свою улыбку, а Миша в открытую рассматривал полуобнаженного любовника, у которого на шее и ключицах алела россыпь следов. Михаилу очень понравился вид этих свидетельств их любви, и Петербургу они шли гораздо больше, нежели всем дамам, которые бывали в постели Московского. - Еще дня три могу здесь оставаться, потом уже требуют в Москве. Саша вздернул брови, отрываясь от еды.  - Как же так? Я думал, мы подольше вместе побудем. Миша поддался вперед, медленно поглаживая чужое плечо, и потерся носом о щеку Саши.  - Прости, солнце мое, я буду часто писать и приезжать, как только найдется свободное время.  Миша спустился ниже и невесомо поцеловал Романова в шею. Саша невольно голову наклонил, подставляясь под ласки. - Тогда я, как столица, прошу тебя эти дни проводить только со мной. Миша тихо рассмеялся. - Я так и собирался поступить, ваша светлость.  Московский аккуратно потянул Сашу за руку и повалился в его объятиях прямо на незаправленную кровать. Целовал Романова везде: в лоб, в виски, в щеки и плечи. Слышал, как Саша рвано дышит и чувствовал, как громко стучит его сердце.  - Вам все понравилось ночью, ваша светлость?  Саша, даже не вникая в вопрос кивнул, желая, чтобы Миша действия продолжал.  - Тогда Александр Петрович позволит остаться еще ненадолго в его покоях?  Саша фыркнул от игривого официоза, который Миша к нему применял. - Михаил Юрьевич может оставаться в моих покоях, сколько захочет.  Миша от этого ответа почувствовал новую волну бесконечной любви и приник ближе к Саше. Михаил Юрьевич желал бы остаться здесь на вечность.