Одержимость

- Итак, вы уверены, что, в случае провала переговоров, материала на пастора хватит для того, чтобы вывести из-под удара Вольфа и рейхсфюрера? - спросил Шелленберг, сосредоточенно хмуря брови и рассматривая корешки книг в своём кабинете. - Должно хватить — при условии, что вы позволите взять в работу компрометацию связанных с ним людей из гестапо и ведомства Геринга. А вы думаете вводить в игру ещё один отвлекающий элемент? - спокойно рассуждал Штирлиц в ответ, привычно держа руки за спиной и одними глазами наблюдая за Шелленбергом. - Были и такие мысли, признаюсь, - улыбнулся Шелленберг, - но в нынешних условиях, когда у нас мало времени, это представляется плоховыполнимой и рискованной задачей, ставить на которую имеет смысл только в том случае, если раскроется ненадёжность формулы с пастором. А вы как считаете? Он перевёл взгляд на Штирлица. Тот подавил в себе желание потупить глаза и ответил: - Учитывая недавнюю перевербовку Мюллером одного из наших окон, перебрасывать ещё одного человека в Швейцарию действительно было бы делом опасным. Если только не придумывать для этой операции хорошую легенду, которой можно было бы дезинформировать гестапо. Но если Мюллер в нашей легенде усомнится и возьмёт этого человека…боюсь, наша ситуация станет гораздо хуже. Вы достаточно хорошо продумали концепцию с пастором — не думаю, что нам стоит распыляться в этом деле. Шелленберг удовлетворённо кивнул: - Ваши аргументы как всегда убедительны. Даю добро на введение в компрометационную игру вашей выборки из министерства авиации и гестапо. - Благодарю, бригадефюрер, - сказал Штирлиц, и голос его едва заметно подёрнулся усталостью. Во взгляде Шелленберга тотчас же мелькнула сосредоточенная пытливость: - Вы себя нехорошо чувствуете? - Увы, с самого утра страшно болит голова, - ответил Штирлиц, словно извиняясь за неудобство, доставленное его недомоганием, - принимал аспирин, да всё бесполезно. - Немудрено, - усмехнулся Шелленберг, - в нашей работе у всех уже давно выработалась устойчивость к аспирину. Вот что, Штирлиц — сходите-ка к Кирхерту и потребуйте с него чего-нибудь покрепче. Вам полагается. - Если вы санкционируете, бригадефюрер. А то вы же сами знаете, как неохотно Кирхерт с таким расстаётся — это коллегам из гестапо он всякие интересные ампулы считай без разбору выдаёт… Шелленберг рассмеялся: - Так то для заключённых, там простор для медикаментозной деятельности — а за ясностью ума сотрудников наш врач следит неусыпно! Он повернулся к своему столу и быстро что-то написал на бумажке. - Держите, чтобы у Кирхерта не было мыслей о вашем своеволии. Штирлиц дёрнул кончики губ в дежурной улыбке, протягивая руку за запиской: - Спасибо. - И вот ещё что, Штирлиц, - Шелленберг на секунду задержал пальцы на краю бумаги, - поезжайте потом домой. Уже поздно, а вы нашему управлению завтра нужны свежим. Штирлиц кивнул, щёлкнул каблуками форменных сапог и удалился из кабинета. Шелленберг взял сигарету и нервно закурил, продолжая смотреть на закрывшуюся за ним дверь. Вернер Кирхерт, главный врач Имперского управления безопасности, был у себя в кабинете, несмотря на поздний час. Военные неудачи рейха не приуменьшили профессионального запала Кирхерта, работавшего над подопечными гестапо с тем же интересом, с которым он ранее кастрировал гомосексуалистов в Бухенвальде. Он, в отличие от большинства сотрудников РСХА, мог похвастаться тем, что не все его наработки канут в лету, если Берлин захватят союзники — а хвастаться он любил, это Штирлиц знал и даже невольно удивлялся тому, что с такой чертой характера Кирхерт столько лет успешно находится в медицинской верхушке рейха. Он был сподвижником Гебхардта, лейб-врача рейхсфюрера, и главы союза врачей Конти, и проводил исследования с не меньшим энтузиазмом — база подопытных у него, конечно, была несравнимо меньше, чем в лагерях, но неизменный запрос гестапо на изобретательность не оставлял главного врача в скуке. Кирхерт расплылся в улыбке, когда к нему зашёл Штирлиц: - Хайль, штандартенфюрер! Давно я вас не видал тут. Выздоровели? Штирлиц развёл руками: - Как видите…А как нынче дела у служителей клятвы Гиппократа? - Да что у нас? Лечим, иногда калечим немного, коли иного выхода нет, - Кирхерт захихикал, - ну и бумаги, конечно, сплошные ворохи бумаг. - Думается мне, вы скромничаете, герр доктор. Я слышал, вы недавно вполне успешно испытали какой-то новый препарат, который, если верить слухам, должен сильно снизить уровень шума в наших подвалах. Могу вас поздравить? - От людей Шелленберга ничего не утаишь! - Кирхерт улыбнулся ещё шире, - да только разве это недавно было? Уж и не помню когда… впрочем да, вы же болели. А дело и вправду было крайне успешное! Я, знаете ли, ещё с лагерных времён колдовал над такой смесью, чтобы парализовать, а всю чувствительность оставить. Да вечно что-то не так было: то наркоз какой-то выходил, то побочные действия невнятные — много материала попортилось. А тут прямо-таки золотая жила! - Кирхерт почти трясся от восторга, и глаза его блестели. - Группенфюрер Мюллер, вероятно, готов вам памятник поставить. Жаль, что мне не довелось узреть ваш успех собственными глазами. Кирхерт махнул рукой: - Да ничего страшного, хотите — хоть завтра покажу! Зрелище действительно впечатляющее, скажу вам без ложной скромности. “Да уж, скромности в нём никакой не наблюдается — ни ложной, ни какой-либо другой”, подумал Штирлиц, а вслух сказал: - Боюсь, в ближайшие дни у меня не будет возможности зайти — встречи с агентами, понимаете ли. - Понимаю, - ответил Кирхерт, похоже, не расстроившись, - но давайте я вам сейчас хотя бы самого героя моей радости покажу! Мне говорили, вы в молодости, кажется, химией увлекались? Уверен, вам понравится! “Надо же, химию с физикой перепутал…Но это ничего, это мне на руку”. - С радостью, герр доктор. Кирхерт вскочил из-за своего стола и прыгучей походкой направился к подсобной двери, за которой находилась кладовая с его личным медицинским арсеналом. Отперев её, он зашёл внутрь первым и с гордостью указал на центральную полку, на которой в низенькой коробке без крышки стояло множество ампул, по форме сильно отличавшихся от их окружения. Насколько Штирлиц успел заметить, это были единственные ампулы без всякого ярлыка на них. “Для экспериментального препарата у него их ужасно большое количество…” Кирхерт взял в руку одну из ампул и поднял её на уровень глаз: - Вот он, красавец. Идеальный паралитик, скажу я вам! Итак, в одной дозе содержится… Штирлиц отодвинул восприятие слов Кирхерта на задворки сознания, позволяя им записываться на ленту памяти, которую он прочтёт потом. Главным было иное — сейчас, когда ампула была прямо перед глазами, его план наконец выкристаллизовался с фотографической чёткостью. - …а ещё так замечательно переливается! Вот, посмотрите сами, на свету повертеть надо, - Кирхерт протянул Штирлицу ампулу. Тот аккуратно взял её и поднёс к тусклому свету одинокой кладовой лампы. - Невероятно. И что же, внутривенно вводите? - Удивительным образом внутримышечный способ оказался более эффективным. - Вы действительно талант, герр доктор. Да, и к слову о ваших талантах…Я ведь к вам по какому делу — совсем при нынешней нагрузке аспирин перестал действовать. Нужна тяжёлая артиллерия, - не отрывая любопытного взгляда от ампулы, Штирлиц протянул Кирхерту записку от Шелленберга. Тот, увидев подпись, рассмеялся: - Какой ваш шеф формалист, однако! Вы могли бы сразу на общий склад пойти, уж вам-то провизор без всяких проблем бы выдал всё, что попросите. - Следование форме — одна из черт, делающих нас, немцев, великой нацией. К тому же, - Штирлиц понизил голос и заговорил с почтительной вкрадчивостью, - мой шеф ценит ваш профессионализм и желает, чтобы его сотрудники получали помощь от вас лично. Кирхерт отвечал, плохо скрывая самодовольство на лице: - Польщён, польщён! Сейчас вам кое-что исключительно хорошее достану — такое даже и не факт что у провизора найдётся. Он отвернулся от Штирлица и нагнулся к ящикам на одной из нижних полок. Когда он поднялся, с раскрасневшимся лицом и маленькой жёлто-коричневой склянкой в руке, Штирлиц продолжал задумчиво рассматривать ампулу. - Держите, Штирлиц. Две таблетки — и полдня будете чувствовать себя как пудель в воде! - Благодарю, герр доктор, вы поистине спаситель всего нашего управления. И поздравляю вас с долгожданным успехом, - Штирлиц слегка качнул ампулой вверх, изображая тост, и затем поставил её обратно на полку к её собратьям. - Спасибо! Служители Гиппократа всегда готовы помочь! - просиял Кирхерт, приглашая Штирлица выйти из кладовой. - Не смею вас больше тревожить в столь поздний час, герр доктор. Хайль Гитлер! - Штирлиц вытянулся в приветствии и живо покинул кабинет главного врача. Кирхерт вздохнул и влюбленным взглядом посмотрел на полку с паралитиком. Ампулы, конечно, были совершенно одинаковы, и поэтому Кирхерт никак не смог бы заметить, что Штирлиц поставил на место уже не ту ампулу, которую ему дали в руки. Уходя от Кирхерта, Штирлиц зашёл в уборную и спустил в унитаз две таблетки из данной ему склянки. Вернувшись в свой кабинет, он на скорую руку вшил ампулу паралитика в подкладку форменной фуражки. На выходе из здания РСХА Штирлица встретили — уже привычно — люди Шелленберга, с безмолвной вежливостью указавшие ему на машину. Оказавшись на заднем сидении, перегородкой отделённом от водителя, Штирлиц тихо вздохнул, потирая ладонью слегка зудевшее левое предплечье. Шла четвёртая неделя его вынужденного пребывания на вилле шефа внешней разведки. *** чуть больше трёх недель назад *** - Я к вам с субботним завтраком. Вы же позволите мне о вас позаботиться? - А у меня есть варианты? - горько спросил Штирлиц, смерив стоящего в дверях с подносом Шелленберга стальным взглядом. - Если прикажете не тревожить, я уйду. Однако мне, как вашему начальнику, пристало следить за вашим состоянием, так что я настаиваю на том, чтобы вы позавтракали — вы ведь давно ничего не ели. Шелленберг говорил легко, не расставаясь с улыбкой на лице. Когда через несколько мгновений Штирлиц ничего не ответил, он прошёл в комнату и поставил поднос на пустующую часть огромной кровати. Штирлиц заметил в глубине души проблеск желания скинуть поднос, двинув в сторону загипсованной ногой. Но это было бы недостойным разведчика ребячеством, а Шелленберг был прав в одном — ему действительно надо было поесть. - Что-то вы хмурый сегодня, Макс. Но я знаю, что вернёт вам подобающий утренний настрой! - жизнерадостно продолжил Шелленберг, подходя к стоявшему в углу спальной граммофону и рыская в стопке пластинок. - Ещё одна доза снотворного, которым меня здесь потчует ваш камердинер, - заметил Штирлиц, вполне соответствуя обвинению в хмурости. - С этим придётся подождать, иначе рискуете неприятной передозировкой, - ответил Шелленберг, ставя иглу на пластинку, - но ведь и музыка — замечательное лекарство! Граммофон закрутился бойкими звуками барочных труб. Штирлиц узнал Баха — какой-то из Бранденбургских концертов. Он никак не мог вспомнить номер — концерты перепутались в его голове и отказывались вставать в стройный ряд воспоминаний. Он вздохнул и взял с подноса тарелку. На завтрак была подана яичница, несколько кусков консервированной ветчины и ломоть хлеба. К хлебу прилагалось масло — великий дефицит последних месяцев, в которые все уж привыкли радоваться, когда можно было достать хотя бы маргарину. Но больше всего Штирлица удивила маленькая миска, в которой лежала пригоршня свежей малины. Он приложить ума не мог, откуда ранней весной в военном Берлине Шелленберг, при всём его генеральском могуществе, мог достать ягоды — но прямо задавать ему этот вопрос Штирлиц отнюдь не собирался. Шелленберг подвинул к кровати стул и принялся разливать по чашкам кофе. - Вэндлер вас не обижает, надеюсь? - В эксцентричности своего хозяина, во всяком случае, замечен не был. Шелленберг продолжил, будто бы и не услышав этого ответа: - Вэндлер славный малый, хотя наверное и негоже так называть того, кто тебя старше, - он усмехнулся, ставя кофейник обратно на поднос, - но он чрезвычайно талантлив и полезен без излишней услужливости, а это ценное качество в камердинере. - Большинство из них слишком рьяно стараются доказать свою верность. Прямо как адъютанты, - мрачно отметил Штирлиц. - Прямо как адъютанты… - протянул Шелленберг задумчиво, глядя куда-то вдаль. Штирлиц вернулся к поеданию завтрака. “Отчего он продолжает игнорировать мои поползновения к наглости? Раньше он бы никогда такого не оставил без ответа, ему же надо непременно контролировать разговор, быть ведущим…Ах, это же оно и есть. Новой реальности — новые формы контроля…Обратив внимание на мои ремарки, он пойдёт на поводу у меня, а ему нужно продолжать делать вид, что ничего не было, и продолжать убеждать в этом меня. Что ж, посмотрим, как долго он сможет жертвовать самолюбием ради цели, которой невозможно достичь. Он же знает, что на меня такие хитрости с сознанием не подействуют”. Шелленберг опустошил свою чашку с удивительной даже для столь привыкшего к постоянному потреблению кофе человека быстротой. - Суббота субботой, а в управлении мне появиться сегодня придётся, - извиняющимся тоном сказал он, поднимаясь со стула, - так что оставляю вас наедине с завтраком и с дорогим Иоганном. Не скучайте — библиотека полностью в вашем распоряжении. - Что же вы, и не поедите даже? - спросил Штирлиц. Из-под нарочитой простоты его слов густо сочилась издёвка. Но и снова Шелленберг будто бы ничего и не заметил. Он улыбнулся и похлопал себя по животу: - Пытаюсь держать себя в форме, знаете ли. А то замечаю некоторое округление в местах, где его не должно быть…Не скучайте, Макс. Он развернулся и вышел из комнаты. По давней привычке разведчика Штирлиц сравнил услышанное мнение с собственной оценкой. “Как по мне, так он наоборот несколько исхудал”, машинально возник в его голове вывод. Он мысленно отругал себя за то, что растрачивает внимание на такие частности. Этот их первый совместный завтрак стал ауфтактом для череды регулярных домашних встреч, сюрреалистичных и пугающих в той дружеской и невинной простоте, которую в них неизменно вносил Шелленберг, ставший в эти дни ещё доброжелательнее, чем когда-либо был ранее, в дни до их злополучного визита в подвальную камеру. Из раза в раз приходил он то с перекусом, то со свежим кофе, то со стопкой материала по тому или иному рабочему делу. Днями Штирлиц был предоставлен себе и ненавязчивой, дежурной заботе Вэндлера. Шелленберг приходил к нему обыкновенно вечерами, реже — по утрам до отъезда в управление. Всегда обаятельный и расслабленный, он сообщал стеснённому в передвижениях Штирлицу о рабочих вопросах, щедро чередуя их с забавными историями, которые рассказывались им с искристым смехом. Каждый раз справлялся он о здоровье Штирлица и каждый раз словно бы совершенно и не слышал его мрачных издёвок, которые тому были единственной отдушиной в его беспомощности. Ничто не указывало в нём также и на его сердечные признания — от него не исходило никаких поползновений, помимо дружеских, и те губы, которые ещё недавно с перверзной страстью размазывали по лицу Штирлица кровь, теперь касались его разве что в мгновения, когда Шелленберг, волнуясь, нет ли у его подопечного температуры, целомудренно прижимался ими к чужому лбу. Свою заботливость Шелленберг выражал не только широкими и легко выполнимыми жестами вроде принесения дефицитных продуктов или дорогих подарков, но вёл себя и вполне буднично, иногда заменяя Вэндлера: в первые дни, когда Штирлицу вставать запретили, он не чурался и ночной горшок помыть, и грязное бельё отнести в постирочную комнату. Ничего не было в его заботливости нарочитого и притворного, и Штирлицу приходилось беспрестанно напоминать самому себе, что это не может быть искренностью — не может ею быть даже если сам Шелленберг поверил в собственную игру. Сквозь презрение к этому коварному человеку Штирлиц временами отмечал в себе нелепое восхищение тем, кто с такой непринуждённостью держал его в своей власти и заставлял в душе пробуждаться слабый росток ласкового чувства, за которое Штирлиц себя стыдил, для острастки погружаясь в липкие и тёмные воспоминания, должные его от этой слабости отвратить. Извечное возвращение этого ростка взращивало в нём отвращение ещё большее, чем вызывала сама память о боли и унижении. Когда Шелленберг уходил, оставляя за собой декадентный аромат цитрусовых и затхлой пудры — какое-то новое приобретение, этого запаха раньше на нём не бывало —, Штирлиц разжигал свою внутреннюю ненависть особенно ретиво в попытке ею затмить всё то неправильное, что Шелленберг упорно прививал ему своей лёгкостью и лаской в общении. В эти мгновения он желал отмщения со страстью, ему совершенно несвойственной, и именно в такие вечера начали зреть в его голове разные планы. Он мог бы, вероятно, причинить Шелленбергу физическую боль, пойдя по стопам него самого, и в минуты вспышек ненависти маленькая часть его души почти что упивалась этой мыслью. Но Штирлиц быстро отгонял эти мечтания от себя — во-первых, в физическом насилии таился прямой путь к разоблачению, а во-вторых, в нём не хватало масштабности. “Шелленберг — великий манипулятор, имеющий невероятную силу духа. И со мной он затеял что-то масштабное. Нет, месть должна быть ему под стать — всеобъемлющей и вселомающей, отбирающей у него то, чем он более всего дорожит. Пожалуй, если его даже и прогонять по гестаповскому протоколу, он бы лишь расстроился моей недостаточной изобретательности — и даже если бы я добился его смерти, это будет лишь вопрос времени, прежде чем его, искалеченного, обнаружит Вэндлер или кто-то ещё, и тогда моему положению в Управлении конец, а оно мне нужно, позарез нужно, я не позволю, чтобы это стало моим провалом…” Штирлиц чувствовал всё ярче с каждой их вымученно-идеальной встречей, что болью Шелленберга не взять — он и в минуты глубочайшего страдания найдет способ одержать верх в этой игре, и Штирлиц чётко представлял себе, как даже в обезумевших от боли глазах будет сверкать искринка победы… “Шелленберг допустил ошибку, пытаясь ломать меня на изведанной территории. И я не должен допустить той же ошибки в своём ответе. Он работал под началом Мюллера и, несмотря на интеллигентность, будоражим кровью и её мнимой магией. Человек, способный насладиться своей жестокостью так, как это сделал при мне он, такими же безумными путями способен насладиться и своим страданием”. Штирлиц поставил себе задачу сверхсложную, почти невыполнимую: монументальная месть, которая бы тем не менее оставила Шелленберга в физическом благополучии, а его самого — в должности сотрудника Шестого управления, в которой, судя по регулярному потоку отдававшихся в его руки документов, до настоящего времени он всё-таки ещё находился. “Контроль. Вот что Шелленбергу наиболее важно, ради чего он живёт, ради чего даже готов поступаться самолюбием”. Штирлиц убедился в этом ещё раз, наблюдая в один из вечеров за тем, как искусно Шелленберг лавирует в потоке колкостей, стремившихся вывести его на обсуждение подвального инцидента. Цель мести была определена.